ЧУЖОЙ

— Снова за мост взялись, — сказала она с досадой.

— Что с мостом?

— То, что без досок он сам себя не починит. Лежи, не твоё дело.

Андрей узнал в её тоне знакомую просьбу не вмешиваться. Однако крыльцо находилось всего в нескольких шагах. Он поднялся, взял палку и осторожно вышел.

У плетня стояли Савелий и Павел, те самые мужчины, которые помогали нести его из леса. Савелий, сухой, жилистый, с длинными руками, держал под мышкой обломок сырой жерди. Павел был коренастее, с рыжей, уже начинавшей седеть бородой. Рядом стоял Семён и смотрел на обломок так, словно в нём сосредоточились все несчастья нынешней осени.

— Ты обещал два сухих бруса, — говорил Савелий. — Еремей при всех слышал.

— Я обещал, пока у меня стену не повело, — отвечал Павел. — Крыша съедет — ты мне детей под свой кров возьмёшь?

— А если мост провалится, как с сеном проедем? На спинах понесём?

— Сено уже в стогах. До зимы мост постоит.

— Ты это мосту скажи.

Семён молча перевернул сломанную жердь и показал гнилую сердцевину.

— Не постоит, — сказал он. — Не на таких подпорках.

Андрей понял лишь часть спора. По дороге к дальнему сенокосу через речку лежали мостки — достаточно широкие для лошади с лёгкой телегой. После дождей подмыло опору, и доски расходились под ногами. Павел обещал два сухих бруса, но теперь берег их для покосившейся стены своего дома.

— Надо собрать всех, — сказал Павел. — Пускай решают.

— Соберём, — ответил Савелий. — Только за ночь вода опору не выправит.

Увидев Андрея, они замолчали. Савелий кивнул, Павел отвернулся. Андрей неловко остановился у крыльца: мужчины спорили о деле, которого он ещё даже не видел толком. А помочь не мог — пока сил хватало лишь на несколько шагов.

— Ты чего вышел? — спросил Семён. — Устинья тебя ищет.

— Слышу, разговаривают.

— Здесь все разговаривают, — буркнул старик. — Оттого и шум стоит.

Андрей вернулся в избу. Досаднее всего было то, что Савелий и Павел оба говорили дело: один боялся провалиться с телегой в речку, другой — зимовать под худой крышей.

На другое утро Семён пришёл в малую избу за железной скобой. Скобу будто бы оставили здесь ещё прошлой зимой, когда переставляли лежанку. Старик заглянул под лавку, обшарил полку возле двери, наконец выудил скобу из-под пустого ящика и уже собирался уходить, когда Андрей спросил:

— Что, мост будете скреплять?

— Если найду чем.

— Одной скобой опору не удержишь. Сырой брус расколет.

Семён обернулся. Вчера он разговаривал с раненым снисходительно, как с мальчишкой, которому впервые показали стамеску. Теперь прищурился.

— А ты видел наш мост?

— Издалека. Но гнилую жердь Савелий вчера принёс. Я на такой в мастерской один раз ступицу ставил. Только хуже вышло.

— Мост не ступица.

— Знаю. Там нагрузка другая. Если стянуть гнилое железом, середина всё равно подломится. Лучше подложить второй короткий упор, а скобу пустить сверху, чтоб брус не уходил в сторону. Хоть на время.

Семён помолчал. Потом поставил скобу на лавку, развернул к Андрею и предложил показать, где у неё должен быть загиб. Андрей взял железку здоровой рукой. Он объяснял неловко, сбиваясь на слова, которыми привык пользоваться в мастерской, и несколько раз просил старика повернуть предмет иначе. Семён слушал без одобрительных возгласов. В конце концов забрал скобу.

— Подумать можно. Только ты не вздумай с нами на мост идти. Там и здоровому одна доска под ноги уходит.

— Не собирался.

— Собирался, — заметил Семён. — У тебя на лице написано.

Когда Семён ушёл, Андрей посмотрел на правую руку, всё ещё прижатую к боку. Ему захотелось взяться за молоток. Старик выслушал его не как красного, знающего всё наперёд, а как человека, который когда-то работал с железом.

После обеда Еремей собрал нескольких хозяев у сарая. Андрей различал из окна только голоса. К вечеру решили: одну крепкую жердь снимут с Савельевой ограды, два коротких упора вытешут из сухого дерева под амбаром, а Павел отдаст первый свободный брус после починки крыши. Семён и Фёдор возьмутся за мост, Тихон проверит берег со стороны покоса. Савелий нехотя согласился, но сразу спросил, кто потом заделает прореху в его плетне. Павел пообещал помочь, когда управится у себя. «К зиме бы только», — бросил Савелий и ушёл, не дожидаясь ответа.

На следующий день стук топоров слышался с речки с самого утра. Андрей сидел у окна, пока не устали глаза. Он хотел увидеть, как работают, но мост скрывали ольхи. Дарья, проходя мимо, остановилась и посмотрела, куда направлен его взгляд.

— Не терпится на стройку?

— Там моя скоба.

— Твоя? — удивилась она.

— Я подсказал Семёну, как загнуть. Не знаю, пригодилась ли.

— Спросим вечером.

Вечером Семён пришёл без скобы, с грязными рукавицами и полоской свежей стружки в бороде. Он поставил возле лежанки маленький деревянный клинышек.

— Вот так мы его и поджали. Под упором. Не навечно, до зимней воды. Железо твоё тоже пригодилось.

— Не моё железо, — поправил Андрей.

— Теперь всё равно наше. Мосту без разницы.

Он протянул руку. Андрей растерялся, потом пожал её левой. Старик заметил, как тот поморщился от неловкого движения.

— За работу спасибо. Хотя больше всех всё равно Федька надорвался. Ты ему это скажи, коли увидишь.

— Скажу.

Уходя, Семён столкнулся в сенях с незнакомым Андрею мужчиной в вытертом кафтане. Тот нёс обруч от старой кадки и узел с короткими гвоздями. Не разглядывая раненого, придержал дверь мастеру. «Влас, нижнюю петлю завтра доделаешь?» — спросил Семён. «Доделаю», — ответил мужчина. Они говорили так, будто продолжали давно начатый разговор.

Андрей спросил у Дарьи, кто это. «У Семёна живёт. Работать умеет, а разговоров не любит», — ответила она. И перевела разговор на мост. Здесь у человека не допытывались прошлого, если он не сам начинал рассказывать; Андрей пока не понял, отчего эта привычка настораживает его сильнее, чем самого Семёна.

Семён ушёл, а Андрей вертел клинышек между пальцами. Впервые ему принесли сюда вещь не для лечения. На другое утро он увидел из окна Савелия: тот затыкал свежую прореху в ограде ветками, чтобы скотина не лезла в огород. Мост теперь держался, зато соседу пришлось бросить собственную работу. Андрей положил клинышек рядом с чашкой, уже не радуясь ему так безоговорочно.

⁂

Через два дня Павел сам пришёл к Андрею. Постоял в сенях, спросил Марфу, не занят ли раненый, и вошёл с небольшой железной петлёй в ладони. Петля была старой, с лопнувшим краем; такие ставили на двери амбаров и тяжёлые лари.

— Ты ведь по железу работал, говорят?

— Работал.

— Эту заварить можно?

Андрей взял петлю левой рукой, повернул к свету. Трещина шла от самого отверстия, где железо истёрлось о штырь.

— Заварить можно, только кузня нужна. Да и то ненадолго. Лучше новую выковать, потолще в этом месте.

— Вот и Семён говорит: новую. А где мне железо взять? В старой петле ещё держалось, пока сарай не просел.

Андрей помолчал. В мастерской под Спасском у них всегда находились обрезки: железный прут, листовые полосы, выброшенный болт. Здесь каждый гвоздь вытаскивали осторожно, чтобы после можно было выпрямить и снова забить.

— Если у Семёна обруч от бочки есть, можно из него полоску пустить. Но только если обруч крепкий. Сам смотри, не всякий выдержит.

Павел сунул петлю в карман. Уходить почему-то не торопился. Потом сел на скамью, положив ладони на колени.

— Ты вчера наш разговор слышал. Из-за брёвен.

— Слышал. Не хотел подслушивать.

— Да мы не шёпотом говорили. — Павел хмыкнул. — Савелий считает, что я за своё держусь больше, чем за общее. А у него самого крыша новая, вот он и рассуждает.

Андрей хотел заметить, что мост нужен всем, но Павел уже продолжал:

— У меня прошлой весной лошадь увели. Ни за что, просто пришли и сказали: для нужд отряда. У кого-то на рукаве красная тряпица, у другого без знака. Сами голодные, по лицам видно. Старшая девка моя за ворота вышла, заревела, так один ей по плечу хлопнул: «Скоро всё кончится». Ты не знаешь, сколько раз мы это слышали?

Андрей не поднял глаз. «Скоро всё кончится» — те же слова он писал матери весной. Разница была в том, что для него это оставалось обещанием, а у Павла со двора уходила лошадь.

— Наш отряд так не делает без нужды, — сказал он.

— А с нуждой?

— С нуждой бывает всякое. Но должны по совести.

— По совести, — повторил Павел. — Только лошадь мне после совести не вернули. — Он встал. — Ты не думай, что я за тебя плохое говорю. Видел, как тебя несли. Я тогда за жерди тоже держался. Ты же не знал, что мою лошадь забрали.

— Не знал.

— Вот и я о тебе ничего не знаю. Разве что железо, видно, понимаешь.

Он направился к двери. Андрей окликнул его:

— Павел, а вы бы что сделали, если бы я у дороги лежал, а не у вас в лесу?

Павел обернулся с выражением человека, которому надоела не столько чужая речь, сколько собственная нерешительность.

— Не знаю. Может, мимо бы прошёл. А может, поднял. На словах легко говорить, когда человек уже в тепле.

Павел ушёл, и Андрей вспомнил коров, которых уводили у его матери. Павел тоже не пожелал оставить человека умирать, хотя до сих пор злился на людей с красными повязками. Андрей теперь понимал, отчего тот берёг свои брёвна.

Вечером он попросил у Мити дощечку и начертил по памяти маленький чертёж петли: две полосы, между ними штырь, по краям отверстия. Пальцы плохо слушались, углы вышли кривыми. Он попросил мальчика передать рисунок Павлу, если тот ещё не успел отправиться к Семёну. Митя немедленно захотел узнать, что за железная штука, и Андрей минут десять объяснял ему, почему тяжёлая дверь рвёт тонкую петлю. Мальчик слушал серьёзно, потом спросил, нельзя ли вместо железа поставить верёвку. Андрей рассмеялся и впервые за долгое время не почувствовал, что время уходит зря.

Наутро Павел прошёл мимо окна с той самой петлёй и коротко кивнул. Андрей не узнал, пригодился ли чертёж. Ничего не изменилось между ними настолько, чтобы можно было назвать это дружбой. Но теперь, когда Павел появлялся во дворе, Андрей видел перед собой не одного лишь угрюмого хозяина, который не хотел отдавать брёвна на мост.

Слух о том, что красный помог советом при ремонте моста, разошёлся быстро. И не всем понравился.

Тихон появился вечером, когда Андрей пытался самостоятельно натянуть сапог на левую ногу. Подошву к нему уже пришили — Варвара сдержала слово, хотя и не призналась, чьё шило прокалывало кожу. При виде гостя Андрей оставил сапог и выпрямился.

— Я слышал, ты Семёну указания давал, — сказал Тихон.

— Указаний не давал. Он спросил — я ответил.

— У нас люди сорок лет мосты ставят. Разберутся без приезжих.

Тихон взглянул на клинышек возле чашки, но не тронул.

Тихон поглядел на клинышек возле чашки, но не тронул.

— Вот и хорошо. А то сперва мост, потом каждый двор тебе показать придётся. Ты обо всём расспрашиваешь.

Андрей почувствовал, как к лицу приливает кровь.

— Я вас не выслеживаю.

— А я тебя не обвиняю. Только хочу, чтоб ты сам понимал: то, что тебе интересно, нам дорого обойтись может.

Он сказал это без угрозы. Андрей вспомнил, как Тихон взялся за носилки на каменном спуске, хотя был против чужака с самого начала. Возразить привычным резким словом не удалось.

— Если б я хотел вас выдать, — начал он и осёкся. Эта фраза всякий раз звучала как оправдание, которого от него не требовали.

— Не знаю я, чего ты хочешь, — произнёс Тихон. — Верю, что обратно к своим. А что станет с нами после этого, никто не скажет.

Он уже уходил, когда Андрей спросил:

— А вы сами в войне никогда не участвовали?

Тихон задержался в дверях.

— Когда у тебя дядьку уведут, а брата из дому гнать начнут, тебе мало будет, что ли, участия? Я не на войну шёл. Война сама пришла.

Андрей смотрел ему вслед. Фёдор первым поднял его в лесу; Тихон помог донести, хотя до сих пор опасался чужака. Кого из братьев он сам назвал бы правым, окажись на их месте?

Ночью он снова достал записку. Хотел было приписать на обороте, что не отступал по своей воле. Но одна фраза требовала другой: где был ранен, кто перевязал, отчего не вернулся? В каждой подробности мог появиться путь, ведущий к деревне. Андрей провёл ногтем по складке и спрятал бумагу обратно. Собственная правда вдруг оказалась вещью, которую нельзя было просто вынуть из кармана и положить на стол перед товарищами.

Утром Варвара увидела открытый листок. Андрей не успел убрать его под подушку.

— Опять письмо строчишь?

— Пытаюсь.

— Матери бы написал. Ей всякая весточка дорога.

— И матери некуда отсюда отправить.

Варвара взяла со скамьи чистую нитку, вдёрнула её в иглу. Села чинить подол своей юбки. Долго молчала, потом сказала:

— Моему мальчику тоже некуда было писать.

Андрей поднял глаза. От Дарьи он знал, что Варвара потеряла ребёнка, но как это случилось, никто не рассказывал. Старуха смотрела на иглу, словно не могла попасть ниткой в ушко.

— Когда из прежнего места уходили, маленький был. До холода не дотянул. Не от пули — от горячки. В дороге и похоронили. Там, где сейчас, поди, никто места не найдёт.

— Мне жаль, — сказал Андрей.

Она кивнула, не глядя.

— С тех пор, как ты в лесу лежал, я всё думала: какой дуре в голову взбрело тогда сказать, что уходить надо? А ведь мне. Я первой велела вас оставить. — Она вдруг оборвала нитку зубами и посмотрела на него прямо. — Только, Андрей, не считай, будто теперь я зря боюсь. Одно другому не мешает.

Он осторожно положил записку на одеяло.

— Не считаю.

Варвара снова взялась за шитьё. Разговор на этом закончился, но Андрей запомнил, как она произнесла «моему мальчику». Не для того, чтобы вызвать жалость, а словно назвала человека, чьё место за столом всё ещё помнила.

⁂

У Дарьи находилась работа даже тогда, когда в доме никто не болел. Она носила воду, перебирала сушёные грибы, помогала Марфе с тестом, развешивала травы, а вечерами собирала ребятишек в просторных сенях. Однажды Андрей увидел, как она велит Мите вымыть руки, прежде чем брать книгу. Мальчик возмутился: сегодня он не по речке бегал, а доски таскал. Дарья посмотрела на его ладони, и он сам побежал к колоде.

В тот день она позволила Андрею пройти до скамьи под навесом. На большее Устинья ещё не соглашалась. Он сел, перевёл дух. В сенях звенели детские голоса.

— У вас школа? — спросил он.

— Не совсем. Зимой больше читаем. Сейчас у кого время найдётся, тот приходит.

— Кто учит?

— Отец, я иногда. Варвара цифры лучше меня помнит, когда зерно считают. Семён учит ребят размечать доски, если кто придёт.

— Значит, кому что досталось, тому и учится?

Дарья перестала складывать полотенца.

— А у тебя все сразу в школе оказались?

— Нет, — признал он. — Но должны оказаться. Раньше за книжкой к хозяину на поклон шли. Теперь детей учить будут и бедных тоже.

— Вот это хорошо, — сказала она. — Только пока у нас книг мало. Зимою Митя до дыр одну азбуку листал. Принеси другую, коли когда-нибудь доберёшься до города.

Андрей неожиданно обрадовался просьбе. Ему впервые не сказали «не ходи туда» и «не спрашивай», а попросили о чём-то из мира, который он считал своим.

— Принесу, — пообещал он.

Дарья заметила, как быстро он ответил.

— Не надо обещать сгоряча. Ты сперва сам дойди.

— Я дойду.

— Верю. Только книжку по дороге не потеряй, как винтовку.

Он засмеялся и тут же одёрнул себя: о потерянной винтовке не следовало говорить так легко. Дарья позвала детей. Под навес пришли Митя и двое мальчиков из Савельева двора, а Настя — та самая, что недавно показывала Андрею язык, — появилась позже, запыхавшаяся. Дома ей велели сперва принести воду. Дарья вынесла дощечку, мел и старую тетрадь. Настя гордилась тем, что умеет написать своё имя. Один из мальчиков никак не запоминал разницу между шестью и девятью.

Андрей сначала смотрел молча. Потом, когда Митя третий раз перепутал цифры, не выдержал:

— Ты поверни дощечку. Смотри: шесть снизу заворачивается, девять сверху.

— Я знаю! — возмутился Митя.

— Так напиши.

Митя нахмурился и вывел правильную цифру. Настя захихикала. Дарья бросила на Андрея предостерегающий взгляд: не отвлекай детей от урока. Он хотел было возразить, но заметил, что Настя уже собирает платок, хотя так и не открыла азбуку.

— Ты куда? — спросил Андрей.

— Матушка за водой ждёт, — сказала Настя. — Я потом у Даши спрошу, что вы читали.

— Она так через раз и приходит, — объяснила Дарья, когда Настя отошла к порогу. — У каждого работа. А азбука одна на всех.

Андрей вспомнил, как в мастерской у них учили новых мальчишек: одному не давался чертёж, другой запоминал с первого раза. Не было толку повторять всем одно и то же, когда часть ребят пропускала занятия.

— Семён ведь доски строгает, — сказал он. — Остались у него обрезки? Пусть каждому по небольшой дощечке даст. Ты начертишь буквы, а кто не успел на урок, дома повторит. Мел стёр — и снова пиши.

— И кто им дома подскажет, какая буква? — спросила Дарья.

— Митя, коли сам выучит. А можно по две-три буквы за раз. Не книга, конечно. Но хоть не одна азбука на всех.

Дарья взглянула на Настю: девочка всё ещё стояла у порога, прислушиваясь к разговору, и не спешила уходить.

— А мне тоже дощечку дадут?

— Тебе первой, — сказала Дарья. — Только не вздумай из-за неё воду забыть.

Андрей взял мел левой рукой и крупно, неровно вывел букву на краю старой доски. Настя прочла её сразу. Ему хотелось рассказать, что в городе такие уроки должны быть у каждого ребёнка, но девочка уже спрашивала, как написать следующую букву. Он показал.

Когда дети разошлись, Настя задержалась и показала Андрею испачканную мелом ладонь.

— Я уже не путаю, — заявила она.

— Молодец.

— А ты завтра придёшь?

Он посмотрел на Дарью. Та не вмешивалась.

— Если ноги донесут, — ответил он.

Девочка убежала, оставив на скамье белый отпечаток пальцев. На другое утро Семён отдал Дарье четыре гладкие дощечки из обрезков, и Настя первой попросила показать, как на них писать. Андрей увидел это с порога: новая работа, оказывается, нашлась и для его здоровой руки.

На третий вечер после того урока Андрей увидел, как Еремей возвращается из молельного дома. За ним шли двое стариков и Павел с женой. На ступенях горела лампа. Андрей сидел на скамье у стены, кутаясь в безрукавку, и не заметил, как старик подошёл.

— Не зябнешь?

— Нет. Воздуха хотелось.

Старик сел рядом, оставив между ними место для палки. За оградой кто-то вытряхивал половик, далеко у речки одиноко кричала птица.

— Слышал, ты детишкам цифры показывал, — сказал Еремей.

— Показал. Дарья сама их учит.

— Знаю. Она у нас за книги с малых лет берётся. Чуть разберёт слово — Митю заставит слушать.

Андрей посмотрел на старика. За прежние беседы Еремей не раз спрашивал его о войне и отряде, но ни разу не пытался выяснить, чему он учился до войны. Как будто, помимо красной звезды, у человека ничего не было.

— Я в мастерской при железной дороге начинал, — сказал Андрей. — Слесарю помогал. Потом стал сам работать. До войны хотел выучиться как следует, сдать на мастера. Да не вышло.

— А мать?

— Под Спасском осталась. Одна.

— Отца нет?

— Умер давно. Я тогда ещё мальчишкой был. Мать землю держала, коров. За недоимку одну увели, потом другую. Я всё видел. — Андрей помолчал. — Поэтому и пошёл с красными. Не ради того, чтобы чужие избы разорять.

Еремей слушал, опустив руки на колени.

— Верю, что не ради этого.

— Вы всё время говорите «верю», а потом всё равно спрашиваете, кого я приведу.

— Верить одному человеку и впустить целый отряд — не одно дело.

Андрей стиснул зубы. Еремей повторил почти то же, что прежде. И всё же Андрей уже видел, почему старик не мог отвечать лишь за себя.

— А если красные придут и скажут вам землю делить по-новому? — спросил Андрей. — Что тогда?

— Смотря что за люди придут. И как делить велят.

— Вы опять от ответа уходите.

— Нет. Просто ты ответ уже принёс с собой и хочешь, чтоб я его повторил.

Андрей отвернулся. Когда-то Прохор тоже смеялся над его привычкой заканчивать чужую мысль раньше, чем человек успевал договорить. «Послушай сперва, парень. Не все тебе газетные строчки читают», — говорил он. Андрей тогда горячился, доказывал, что иначе нельзя добиться правды. Теперь Прохор оставался где-то за горами, а его слова всплывали в самом неподходящем месте.

— Могу вас спросить? — произнёс Андрей спустя некоторое время.

— Спрашивай.

— На уроке Настю раньше других домой позвали: воду носить. А Савельевы мальчишки остались. Чему она успеет научиться, если её всякий раз будут уводить?

Еремей посмотрел на него с удивлением, словно ожидал совсем другого вопроса.

— У каждой семьи заботы свои. И не мне вместо отца решать, кому за водой идти.

— Но ведь она читать хочет. Вы сами говорили, что книги бережёте. А ей даже до конца урока не дают досидеть.

— Этого я не заметил, — признал Еремей. — С Настиным отцом поговорю. Хоть пару вечеров в неделю пусть девчонку отпускают. Только воды за неё ты не принесёшь.

— Пока не принесу, — сказал Андрей, чуть улыбнувшись. Еремей не стал спорить. Андрей почувствовал неожиданную радость: сегодня они говорили не о стране, которую ещё предстояло изменить, а об одной девочке, которой уже завтра можно было помочь.

— Дарья книжку просила принести из города, — сказал он.

— Знаю. Она и у меня просит, только мне до города дальше, чем тебе в её представлении. — Еремей поднялся. — Доберёшься — привези, коли будет возможность. Не доберёшься — она тебя за то не осудит.

Андрей остался на скамье. Ему всё ещё хотелось спорить о земле и власти, но мысль о Насте, которая завтра сможет прочитать лишнюю страницу, почему-то радовала сильнее выигранного спора.

⁂

В начале следующей недели ударил первый сильный ночной холод. По утрам на корытах и деревянных краях колодца белел тонкий налёт. К полудню он таял, оставляя на земле сырость, а к вечеру снова тянуло с гор. Андрею дали свой старый кафтан — не тот, которым его укрывали в лесу, а короткий, чёрный, с заплатой на локте. Кто был его прежним хозяином, никто не говорил. Кафтан пах дымом и сушёной мятой.

Теперь Устинья разрешала ему обходить двор дважды за день. Один раз Андрей даже донёс до крыльца пустое ведро, придерживая его левой рукой. Марфа, увидев это, велела поставить ведро и пригрозила, что больше ничего ему не доверит. Но лицо у неё было довольное.

— Ты меня, матушка, скоро за работу возьмёшь? — спросил он.

— Скоро? Через месяц, коли не сглупишь. А сейчас твоя работа — не падать.

Слово «матушка» вырвалось само собой. Андрей заметил его, лишь когда Марфа ушла. Он уже узнавал её шаги за стеной, как когда-то узнавал материнские.

Однажды после обеда к Еремею пришли двое из Савельева семейства. Они жаловались на Павла: канава от его сарая подмывала чужую грядку. Савелий ещё не забыл, как отдал жердь на мост, и сердился вдвойне. Павел отвечал, что иначе весной сгниёт амбар. Еремей выслушал обоих и велел взять лопаты: прежде чем решать, надо увидеть, куда течёт вода. Мужчины пошли за ним, всё ещё споря.

Андрей стоял возле колодца и смотрел им вслед. Прежде он непременно объяснил бы им, как лучше вести общее хозяйство. Сейчас впервые представил себе, что и в общем хозяйстве кому-то придётся рыть канаву, а другому — уступать место для неё.

К вечеру он уже устал настолько, что решил не выходить. Но в сенях внезапно поднялся шум. Собака возле крайнего двора лаяла, не переставая; ей отвечала вторая, потом третья. Митя влетел к матери и, едва отдышавшись, выпалил:

— Там у леса кто-то ходит!

Марфа поставила на стол миску, даже не успев убрать с неё руку.

— Кто видел?

— Настя. Она у плетня стояла, а в кустах как треснет!

Фёдор, чинивший у крыльца сани, поднял голову. Почти сразу из соседнего двора вышел Тихон с ружьём, а за ним Павел. Еремей велел детям оставаться возле домов. Двое мужчин направились к дальним огородам, Фёдор пошёл следом без ружья, с топором в руке.

Андрей сам не заметил, как схватился за край лежанки. Внутри поднялось забытое холодное чувство: перед перестрелкой на просеке тоже сначала хрустнула ветка. Он хотел выйти и спросить, что слышали, но Устинья, пришедшая менять повязку, встала в дверях.

— Сиди. Там без тебя разберутся.

— Может быть, разъезд.

— Может, лось. Ты по каждому лосю на войну бежать будешь?

Она старалась говорить обыденно, но ложку на полку поставила не с первого раза. Андрей понял, что тревога эта знакома ей не меньше, чем ему. Только для него в кустах могли оказаться преследователи, а для неё — люди, которые приведут беду ко всем девяти дворам.