ЧУЖОЙ

Мужчины вернулись затемно. У покоса нашли следы молодого кабана и разорванный мешок с кормом, оставленный возле кустов. Опасность оказалась не той, которой боялись, но дозор не сняли. Еремей велел утром ещё раз обойти край огородов. Дети спорили, кто первым услышал треск, а Марфа сердито отправила всех спать.

Андрей долго не засыпал. Он знал по собственному отряду, как легко человек привыкает ждать нападения, как сначала смеётся над ложной тревогой, а потом снова проверяет затвор. Но здесь никто не просил этой войны. Люди вышли к огородам защищать не штаб и не оружейный склад — сушильню, корову, запасы капусты, детей, которые за минуту до тревоги играли в щепки.

Утром Тихон увидел Андрея возле сарая. Они обменялись короткими кивками. Потом старший брат Фёдора неожиданно спросил:

— Испугался вчера?

— Да, — ответил Андрей.

Тихон кивнул, будто услышал то, что ожидал.

— Вот и мы не каменные.

Он пошёл к колодцу. Андрей смотрел ему вслед. Тихон впервые прямо признался ему в страхе — не за себя одного, а за всю деревню.

⁂

К исходу третьей недели Андрей начал ходить до мостков. Фёдор вызвался проводить его: Устинья не хотела отпускать раненого одного за огороды, а у младшего брата Тихона как раз была работа возле сушильни. Дорога занимала считаные минуты, но Андрей дважды останавливался. Во второй раз Фёдор терпеливо подождал, пока он переведёт дыхание.

— Не говори только, что я слабый, — предупредил Андрей.

— А я и не скажу. Сам видишь.

— Ты со всеми так разговариваешь?

— С теми, кто себе больше обещает, чем может выполнить.

Андрей хотел рассердиться, но перед глазами уже стояли голые плечи сопок, и раздражение уступило любопытству. Вблизи мост казался куда надёжнее, чем накануне: под крайней балкой стоял новый косой упор, скоба держала дерево возле стыка, а на настиле светлели следы свежего топора. Андрей сразу узнал изгиб железа, который показывал Семёну.

— Видишь? — спросил Фёдор.

— Вижу. Но с весны надо переделывать. Вода подмоет.

— Семён так и сказал. До большой воды постоит.

Они остановились у перил. Андрей смотрел, как вода обходит камни и тянет за собой ржавые листья. Отсюда долина казалась открытее: над противоположным берегом поднимались склоны, между ними вилось русло, а дальше всё опять закрывал лес. Никакой ясной дороги. Но река всё равно куда-то уходила, и по ней, быть может, можно было спуститься к нижним селениям. Андрей невольно принялся оценивать берег: справа круто, слева кусты, ниже течение исчезает за поворотом. Фёдор стоял рядом и не мешал.

— Ты же знаешь, что я смотрю, — сказал Андрей.

— Знаю.

— И не запретишь?

— Глазам не запретишь. Только из того, что здесь видно, до города не дойдёшь.

— А вы сами как выходите?

Фёдор не ответил сразу. Снял рукавицу, осмотрел занозу в пальце.

— Когда надо, выходим.

— Значит, тайная тропа есть.

— У всякого селения тропа найдётся. Ты сейчас даже до этих мостков едва дошёл. Не мучай себя заранее.

Андрей отвернулся. Разговор мог бы снова закончиться ссорой, но на мост вышел Семён с небольшой связкой гвоздей. Увидев их, он обрадовался не столько Андрею, сколько возможности показать свой ремонт.

— Смотри, какую опору мы поставили. Твоя железка сверху, да моя деревянная подпорка снизу. Если дождями не сорвёт, до весны хватит.

— Хорошо сделали, — сказал Андрей.

— Это я и без тебя знаю. — Семён засмеялся. — Только приятно, коли знающий человек подтвердит.

Они ещё немного поговорили о железе, которое ржавеет быстрее возле воды, и о сухой древесине. Солнечный свет уже уходил с досок, когда Фёдор напомнил, что пора назад. Андрей не спорил. Ему хотелось остаться и смотреть на речку, но он понимал: усталость придёт раньше, чем ответы.

На обратном пути у огорода их остановила Настя. Девочка держала в руках дощечку и бежала так стремительно, что едва не наткнулась на Андрееву палку.

— Ты сегодня читать придёшь?

— Сегодня, пожалуй, не смогу, — ответил он. — Ноги устали.

Настя огорчилась, но тут же отвлеклась на фуражку, которую Андрей теперь иногда надевал, выходя на улицу. Звезду отмыли от грязи; красная краска проступала под тусклым вечерним светом. Девочка подошла ближе и тихо спросила:

— А ты правда красный?

— Правда.

— А красные наши люди или не наши?

Фёдор, стоявший рядом, перестал поправлять ремень на плече. Андрей посмотрел на ребёнка. Настя ждала ответа так же просто, как ждала объяснения цифры. Наверное, взрослые не раз говорили при ней о людях из-за гор; одни были «наши», другие — «не наши», и такой порядок представлялся ей естественным.

— Я не здешний, — сказал Андрей. — Это верно.

— А мой отец говорит, чужим сюда ходить нельзя.

— И правильно говорит, — неожиданно ответил Андрей. — Только я не сам пришёл. Меня ваши нашли.

Настя обдумала сказанное. Ей, кажется, не понравилось, что вопрос, на который должен быть короткий ответ, вдруг стал таким длинным.

— Значит, тебя пока можно?

— Пока меня лечат, — сказал он.

Девочка кивнула и убежала. Фёдор выждал немного, пока она скрылась за оградой.

— Ты ловко выкрутился.

— А что ей сказать? Что любой человек со звездой на фуражке ей брат? Она тогда первого встречного к дому позовёт.

— А про то, что мы тебе не братья, тоже говорить не стал.

Андрей посмотрел на него настороженно, но в голосе Фёдора не было насмешки. Он произнёс это так, будто заметил одну из примет погоды, которую другой человек ещё не умеет различать.

— Я и сам не знаю, — сказал Андрей.

Фёдор кивнул. Они пошли дальше, не возвращаясь к разговору. У калитки младший брат Тихона принял у Андрея палку, пока тот переступал высокий порог, потом отдал обратно. Это была самая обычная помощь, и от неё не требовалось ни благодарственных речей, ни обещаний.

⁂

В ту неделю в Тихом Логу заканчивали работы перед морозами. Женщины перебирали картофель, мужчины подбивали двери амбаров, складывали под навес дрова. На сенокосах уже не слышалось кос; вместо них стучали топоры. Теперь Андрей знал, почему из-за пары досок здесь ссорятся всерьёз: одну и ту же доску нельзя прибить сразу к двум крышам.

Марфа вынесла во двор две корзины репы и попросила Дарью отобрать крепкие корнеплоды на семенники, а мелкие сложить в погреб. К ним подошёл Павел с женой: весной у них часть гряд не взошла, и они хотели выменять немного репы на рожь. Павел долго торговался; жена дважды поправила его, сколько осталось зерна. Марфа уступила лишь тогда, когда они пообещали помочь перевезти дрова к бане. Павел поднял корзину, жена ещё раз пересчитала корнеплоды, и оба ушли.

— У вас здесь всё на обмене? — спросил Андрей, когда они остались одни.

— На чём же ещё? Денежка есть, да в лесу за неё не всё купишь, — сказала Марфа. — Кто что вырастил, у того и спросишь. Лишнего-то мало.

Андрей вспомнил разговоры о земле, которая должна принадлежать работающим. Здесь люди действительно распоряжались урожаем. Но свобода стоила им ухода за дальний хребет, и он всё ещё не мог решить, можно ли назвать её настоящей.

Вечером Дарья принесла ему тетрадь. После разговора Еремея с Настиным отцом девочка дважды досидела урок до конца и теперь переписывала на своей дощечке новые слова. Она решила научиться писать письмо отцу — хотя тот каждый день возвращался домой к ужину. Настя обиделась, когда Дарья велела пока ограничиться одной строкой. Андрей посмеялся, потом попросил чистый лист.

— Опять своим писать? — спросила Дарья.

— Матери. Давно не писал.

Дарья оставила бумагу и короткий карандаш на столе. Андрей смотрел на лист, не решаясь начать. Можно написать матери, что жив и поправляется. Но когда придёт письмо и почему он не может назвать место, где находится? Он испытывал стыд, хотя ещё никому не солгал.

Он начал с обращения к матери. Левой рукой писать было трудно; строки поднимались вверх, буквы не держались на месте. Андрей сделал несколько попыток, стёр пальцем неудачную букву, размазал по бумаге карандашную пыль. Почерк получился детский. Он долго смотрел на него и вспомнил, как мать учила его выводить первые буквы на обрывке обёрточной бумаги. Тогда рука тоже плохо слушалась, и мать терпеливо подставляла свою ладонь под его кисть.

Письмо он не закончил. Рядом лежал первый листок — «Лунёв жив». Только два слова, за которыми не было ни дороги к матери, ни ответа товарищам.

Поздно вечером к малой избе подошёл Фёдор. Он постучал, хотя дверь была не заперта, и занёс новую перекладину для лежанки. Дерево было гладко выстругано, на одном краю оставлена маленькая засечка для крепления. Андрей приподнялся, чтобы посмотреть, как Фёдор ставит её на место.

— Семён говорил, ты ему помог, — сказал тот, затягивая ремень.

— Он сам всё сделал.

— Это я знаю. Но совет твой не выбросил.

— Не люблю сидеть без работы.

— Вижу. Только в лес за дровами пока не просись. А то опять на волокушу класть придётся.

Они оба улыбнулись, почти одновременно. Потом Фёдор занялся перекладиной. Андрей держал здоровой рукой один её конец, пока тот закреплял другой. Работа была малая, но заняла их обоих: Фёдор несколько раз примерял дерево, Андрей подсказывал, где задевает за гвоздь. Когда перекладина перестала шататься, Фёдор опёрся на неё всем весом, проверил крепость и остался доволен.

— Вот теперь хоть сидеть можешь без боязни.

— Спасибо.

Фёдор собрал инструмент. У порога задержался, как задерживался всегда, когда собирался сказать что-то ещё, но не решался. Андрей подумал, что сейчас снова услышит предупреждение о дороге. Вместо этого Фёдор спросил:

— Прохор-то тебе кем был?

Вопрос застал Андрея врасплох. Он уже привык, что о товарищах его расспрашивают только в связи с опасностью для деревни.

— Старшим у нас был. Не по должности. — Андрей помолчал. — Когда первый раз под огонь попал, он меня за ворот в канаву стащил. Сказал: «Пока стреляют, геройствовать не торопись». А потом всегда подшучивал, что я сперва кричу, а потом думаю.

Фёдор кивнул.

— Может, выбрался он.

— Может, — сказал Андрей. Он хотел верить, но помнил, как Прохор упал на просеке.

Фёдор не стал утешать. Просто прибрал стружку и вынес её за порог, чтобы утром не попала под ноги больному. Андрей остался с письмом и незнакомым чувством, что среди жителей Тихого Лога есть человек, которому он может говорить о товарище, не выдавая ни одного отрядного секрета.

Дарья заглянула, когда Фёдор уже убирал инструмент в сумку. Она принесла высушенную рубаху Андрея и задержалась у порога, наблюдая, как Фёдор проверяет крепление перекладины.

— Не слишком низко поставил? — спросила она.

— Ты вчера сама говорила, где ему удобнее сидеть. Так и сделал.

— Я говорила не так. Ты на ладонь ниже взял.

Фёдор посмотрел на перекладину, потом на Андрея.

— Низко?

— Мне в самый раз, — ответил тот. — Вы из-за неё не ссорьтесь.

— Мы не ссоримся, — удивилась Дарья.

— Ещё начнём, если Фёдор опять не станет слушать, — спокойно сказала она, уже обращаясь к нему. — Матушка просила завтра с погребом помочь. Не забудь.

— Помню. До обеда приду.

Она ушла. Фёдор некоторое время перебирал оставшиеся гвозди, откладывая прямые в одну кучку, погнутые в другую. Андрей следил за его руками и думал, что с Дарьей они, должно быть, знали друг друга с детства: спорили свободно, не выбирая слов, и ни один не боялся обидеть другого случайной мелочью. Ему самому так разговаривать было не с кем с тех пор, как исчез Прохор.

— Вы давно здесь живёте? — спросил он.

— Давно. Я ещё мальчишкой сюда пришёл. А Дарья тут росла.

— Ты никогда не хотел уйти?

— Бывает, хочется. Потом работа найдётся, и думаешь уже, как до зимы с ней справиться. — Фёдор наклонился за сумкой. — Ты спрашивай, если что интересно. Только не про дорогу.

Впервые предупреждение прозвучало почти по-дружески. Андрей не стал продолжать расспросы.

Перед сном он развернул первый листок: «Лунёв жив». Приписал было «пленный», зачеркнул. Не пленник: эти люди не запирали дверей. Но уйти он пока тоже не мог, и всё ещё не знал, как объяснить это своим.

Он сложил оба письма и убрал под подушку. Потушил лампу, но ещё долго лежал с открытыми глазами.

За стеной Митя просил мать разрешить завтра пойти к речке, Марфа отказывала: ночью обещали мороз. Где-то дальше стучал Семёнов рубанок, кто-то позвал Павла запереть хлев. Андрей думал о завтрашнем дне: снова будет учиться ходить, снова попробует писать левой рукой. И если когда-нибудь вооружённые люди остановятся у этих дверей, спрашивая о красном партизане, он испугается уже не только за себя.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. СВОЙ ХЛЕБ

Утром Андрей проснулся оттого, что в малой избе пахло не лекарственными травами, а свежим деревом. Фёдор оставил у печи связку коротких берёзовых чурок. От них тянуло лесной сыростью; на полу, возле дверей, лежала белая стружка, которую кто-то не успел подмести.

За ночь подморозило. В узком оконце белели края стёкол, а посередине, где теплом от печи оттаяло небольшое пятно, виднелся серый двор. Митя тащил за собой пустые санки, хотя снега ещё не было. Полозья с сухим скрипом прыгали по мерзлой земле.

Андрей сел, потянулся за рубахой и не сразу попал правой рукой в рукав. Плечо заживало медленно. Сквозная рана затянулась, но вокруг неё ещё оставалось твёрдое болезненное место; если забыться и резко повернуться, боль пробивала до лопатки. Раньше такая неудача испортила бы ему утро. Теперь он молча положил рубаху на колени и начал снова.

На лавке лежали два листка. На одном стояли прежние слова: «Лунёв жив». На другом, начатом для матери, косо тянулось обращение. Он подвинул их в сторону, освобождая место для сапога. Варвара раздобыла новую подошву для его левого сапога; кожа ещё поскрипывала при ходьбе, но обе ноги теперь были обуты.

— Не замёрз? — спросила Марфа, входя с ведром.

— Нет. А где Фёдор?

— С утра у Семёна. Железо какое-то налаживают. Тебе зачем?

— Я тоже по железу умею.

— Я знаю, ты умеешь. Вся деревня уже знает. — Она поставила ведро и поглядела на повязку. — Только одно у нас не знают: когда ты перестанешь доказывать это больным плечом.

Андрей хотел огрызнуться, но Марфа произнесла слова без насмешки. Он застегнул ворот здоровой рукой и попросил позволения выйти.

Устинья, которую позвали решить дело, долго осматривала рану. Она не щадила его, когда проверяла, может ли он поднять локоть; зато и не пугала попусту.

— По двору ходить можешь. Молотком махать — нет. Если к вечеру жар вернётся, опять уложу. И не надейся меня переспорить.

— Я и не собирался.

— Тогда почему уже рот открыл?

Он закрыл рот. Устинья усмехнулась и отпустила его.

За дверью воздух оказался таким холодным, что Андрей на мгновение задержал дыхание. На траве лежал иней. Над крышами не было дыма от костров и не слышалось военных команд, однако спокойным утро не казалось. У каждой избы спешили: кто носил корм, кто подбивал воротца, кто проверял, не намокли ли сложенные у амбаров дрова. Зима уже приближалась, и жители знали о ней по делам, а не по календарю.

Семён работал под навесом. Фёдор стоял рядом, удерживая тяжёлую дверную петлю в тисках, устроенных из двух брусьев. Солнце едва коснулось крыши. На столе лежали кочерга, молоток, несколько ржавых гвоздей и широкая полоска железа, снятая со старого бочарного обруча.

— Опять пришёл учить? — спросил Семён, заметив Андрея.

— Посмотреть.

— Это другое дело. Смотри глазами, руками не хватайся.

Фёдор сдвинулся, уступая ему место. Андрей увидел, что железо пытаются выгнуть под новый штырь. Если зажать слишком близко к краю, металл пойдёт трещиной; если оставить большой зазор, дверь амбара снова повиснет криво.

— На нагретом легче, — сказал он.

— Греть негде, — ответил Семён. — Очаг для такой мелочи разводить жалко.

Андрей попросил показать обруч. Держал его левой рукой, поворачивая к свету, пока не увидел старый шов.

— Здесь его однажды уже сгибали. Если отступить на два пальца, сработает. Только подложить железку пошире, чтоб не рубило край.

Семён взял обруч обратно. Ничего не сказал. Потом поворотился к Фёдору:

— Слышал? Держи, где он показал.

Через четверть часа петля села на штырь. Фёдор поднял дверь, опустил; скрипнуло дерево, но железо выдержало.

— Будет ходить, — сказал Семён.

— Пока ты опять амбар не перекосишь, — добавил Фёдор.

— Пока ты не начнёшь открывать его плечом, — отозвался старик.

Андрей невольно засмеялся. Фёдор, оглянувшись, протянул ему обломок гвоздя.

— Держи. За совет плата.

— Богатая у вас плата.

— Зато честная. Из двух гвоздей один себе оставил.

Они рассмеялись втроём. Андрей сунул обломок в карман. Ему давно не доводилось стоять среди работающих людей и думать только о том, как выгнуть железо, чтобы оно не лопнуло. На минуту исчезли и письмо, и долина, из которой он не знал выхода.

⁂

К полудню у Фёдора нашлась для него другая работа. Требовалось разобрать деревянные ящики из-под соли, привезённые в Тихий Лог ещё прежде осенних дождей. Целые доски хотели пустить на сушильню, короткие — на растопку, гвозди вытащить и выпрямить.

— Поднимать ничего тяжёлого не будешь, — предупредил Фёдор. — Сядешь и будешь гвозди считать.

— Ты меня за ребёнка держишь?

— Ребёнку я бы ящики доверил. А ты непременно захочешь доказать, что один поднимешь сарай.

Андрей взял клещи. Сначала левая рука неловко скользила по рукояткам. Потом он устроил ящик боком между коленями и нашёл упор. Доска поддавалась сухим треском, гвозди выходили туго. Плечо не мешало, пока он помнил о нём. От работы согрелись пальцы.

Фёдор тем временем подгонял под навесом раму. Когда что-нибудь не сходилось, он не ругался, а останавливался, мерил заново, проводил ладонью по древесине. Андрей наблюдал, пока тот не заметил.

— Что?

— Ты угол не там берёшь.

— Где же?

— Вот здесь стойку поведёт. К весне крыша начнёт тянуть.

— А у вас в мастерской сушильни строили?

— Нет. Но железные рамы тоже крутит, если угол не выдержать.

Фёдор подал ему обрезок доски.

— Тогда начерти. Только считай, что лес здесь не казённый: дважды отпилить не получится.

Они провозились до обеда. Фёдор оказался точнее в дереве, Андрей быстрее соображал, как скрепить неровные детали. Оба не хотели признавать преимущества другого. Когда рама наконец встала, Андрей сказал:

— По-моему, ты без моего рисунка всё равно сделал бы так же.

— Сделал бы. Только дольше.

— Значит, всё-таки польза есть.

— Есть. Кто-нибудь же должен меня разговорами отвлекать.

Андрей швырнул в него сухую стружку. Фёдор уклонился и рассмеялся — громко, неожиданно молодо. Из-за угла появилась Дарья с корзиной белья. Увидев обоих, остановилась.

— Вот куда пропал мой помощник, — сказала она Фёдору. — Матушка уже дважды спросила, кто погребную дверь починит.

— После обеда обещал. Ещё не обед.

— У тебя обед наступает, когда самому есть захочется.

— Так и живу.

Дарья посмотрела на Андрея. Он сидел над разобранным ящиком, по коленям рассыпались ржавые гвозди, на пальцах чернела пыль.

— Устинья это видела?

— Видела, как я вышел.

— А что ты остался работать, ей рассказал?

— Не успел.

— Так успеешь, — сказала она. — Я ей сейчас скажу.

— Даша, — попросил Андрей, уже понимая, что она не шутит.

— А что? Ты ведь сам всё про честность рассказываешь.

Фёдор прыснул со смеху. Андрей поднял голову:

— Теперь ты-то чего рад?

— Хорошо, когда не одного меня ругают.

Дарья ушла, и между мужчинами повисло короткое неловкое молчание. Андрей только теперь заметил, как свободно Фёдор отвечал ей, не подбирая слов. Он почувствовал что-то неприятное, ещё не имеющее названия. Потом вспомнил, что именно эти двое вместе спасали его из леса, и взялся за следующий гвоздь.

Устинья действительно пришла. Потрогала его лоб, проверила повязку и велела бросить работу до завтра.

— Хорошо, — сказал Андрей неожиданно для самого себя.

Она прищурилась.

— Вот теперь у тебя, парень, точно жар. Слишком легко согласился.

⁂

Вечером Марфа поставила на стол большой чугунок с капустой и несколько ломтей ржаного хлеба. Ели на кухне большой избы: Еремей, Марфа, Дарья, Митя и Фёдор, задержавшийся после ремонта погреба. Андрея позвали тоже. Он сперва хотел отказаться. В малой избе было проще: за ним приносили тарелку, он благодарил и оставался один. За общим столом всякая ложка казалась заметной.

— Садись, — сказала Марфа, увидев его у порога. — Не на суд пришёл.

Митя подвинулся, уступая место. Марфа поставила перед Андреем деревянную чашку и ложку, которыми он пользовался ещё в малой избе. Для чужих здесь держали особую посуду. За одним столом эта разница чувствовалась острее, чем у больничной лежанки. Еремей, заметив его замешательство, молча подвинул хлеб ближе. Перед едой все встали на короткую молитву. Андрей остался стоять вместе с ними, опустив глаза, но не крестился. Никто не стал его понуждать. Когда молитву закончили, Еремей первым пригласил его садиться.

За столом говорили о дровах, о треснувшем обруче и о том, что Морошка в который раз открыла рогом хлипкую калитку. Митя клялся, будто корова научилась отвязывать узлы. Фёдор проверил его рассказ одним вопросом: отчего тогда она до сих пор не развязала весь хлев? Митя обиделся и принялся объяснять, что узлы бывают разные.

— Андрей ей хорошие покажет, — сказала Дарья.

— Андрей ещё ноги бережёт, — возразила Марфа. — Пусть сначала сам поправится.

Андрей отломил хлеб. Он был темнее того, что пекла его мать, с небольшой примесью муки грубого помола. На мякише оставались следы тёплой ладони. Он съел кусок почти не чувствуя вкуса, потому что слушал, как спорят о завтрашней работе.

— У Савелия опять верхний плетень осел, — сказал Фёдор. — Ещё до снега придётся поправить.

— Наш мост ему всю ограду съел, — заметил Еремей.

— И теперь он считает, будто вся деревня должна ему по жерди, — отозвалась Марфа.

— А что, не должна? — спросил Андрей прежде, чем успел подумать.

За столом стало тихо. Еремей положил ложку.

— Смотря кто что обещал, — сказал он.

— Мост общий. А ограда была его. Если снова понадобятся жерди, он ведь опять первым должен будет отдавать?

— Савелий и сам умеет за своё постоять, — заметил Фёдор.

— Умеет. Только мост от этого не станет его одного. — Андрей почувствовал, что горячится, и добавил: — Я не указываю. Просто видел, как он смотрел на тот пустой пролёт.

Еремей некоторое время молчал.

— Завтра поговорю с ним. Можно по дворам найти материал, пока мороз не взял землю. Говорить о справедливости легко, когда дерево у другого во дворе растёт.

Андрей опустил взгляд в тарелку. Ему было приятно, что его услышали, и неловко от того, что он сказал это при людях, чьи дела ещё недавно считал чужими.

После ужина Дарья вышла с ним на крыльцо, где сушились деревянные лопатки для хлеба. В открытой двери за их спинами Митя требовал добавки, Марфа отправляла его за водой. Из-под крыши капала талая влага.

— Ты сегодня за Савелия вступился, — сказала Дарья.

— Я не за Савелия. За то, чтоб честно.

— Это иногда одно и то же.

Он посмотрел на неё. В темноте не было видно лица, только светлый край платка.

— А ты бы отдала своё дерево?

— Если б мост проваливался — отдала бы. А потом месяц сердилась бы. — Она усмехнулась. — Люди у нас не лучше других. Просто уйти от соседа некуда, приходится мириться.

Андрей хотел ответить, что в городе можно и не мириться, но сам вспомнил тесную мастерскую: один стол, две наковальни, чужое плечо под локтем. И там некуда было отойти от человека, с которым вчера поссорился.

— Тебе здесь никогда тесно не бывает? — спросил он.

— Бывает. Особенно когда все знают, какую рубаху я утром надела и зачем к колодцу пошла. — Дарья помолчала. — А тебе в городе не бывает одиноко среди множества людей?

Он не сразу нашёлся. Дарья не стала ждать ответа. Пожелала доброй ночи и вернулась в дом. Андрей ещё постоял на крыльце. Ему казалось, что разговор кончился слишком рано.

⁂

Через несколько дней Андрей впервые попросился с Фёдором за деревенскую ограду не для прогулки. Утром Фёдор собирался проверить заячьи силки на ближнем склоне и осмотреть старую вершу у ручья: после дождей у неё разошёлся плетёный бок, и рыба стала уходить в дыру. До лесного зверя от огородов было ближе, чем до дальнего покоса; тропа шла по внутренней стороне долины и к чужим дорогам не выводила.

— Возьми меня, — сказал Андрей, застав его у сарая.

— Зачем?