ЧУЖОЙ

— Посмотрю. Дома сидеть уже сил нет.

— У тебя плечо вместо силы.

— С этим плечом я через три сопки шёл.

— Тогда, видно, совсем ума не было. Теперь, может, прибавилось.

Андрей не отступил. Он уже ходил до мостков и обратно без остановки. Устинья позволяла носить лёгкие доски, но к топору по-прежнему не подпускала. Сам Андрей чувствовал, что крепнет: утром мог надеть сапоги и завязать пояс, не дожидаясь помощи, а к вечеру ещё хватало сил посидеть с Митей над цифрами.

Фёдор наконец сказал:

— Поговорим с Устиньей. Она разрешит — пойдёшь. Только ты в лесу у меня слушаться будешь.

— Ты командир, что ли?

— На этом склоне — я.

— И что, звания выдаёшь?

— Никаких. За глупости просто домой отправляю.

Устинья разрешила идти неохотно, заставив Андрея показать, что он может поднять руку почти до плеча без резкой боли. Потребовала, чтобы не носил ничего тяжелее фляги и возвращался до темноты. Фёдор выслушал её с таким серьёзным видом, словно она вручала ему важную бумагу.

— А винтовку мне дадите? — спросил Андрей уже на дворе.

Фёдор посмотрел на него искоса.

— Свою потерял, ещё и мою хочешь потерять?

— Я не потерял. Оставил у ручья.

— Вернёшься — найдёшь. Коли ручьёв на свете немного.

С охотничьим ружьём шёл только Фёдор. У Андрея был небольшой нож, палка да мешок с сухарями. Когда они вышли за огороды, Тихон стоял возле складенных жердей. Он оглядел Андрея, потом брата.

— Далеко собрались?

— К ближним силкам. До Осинового переката не дойдём.

— Лучше бы дома раму подгоняли.

— Успеем.

Тихон подошёл ближе и понизил голос:

— Ты ему хоть не показывай, куда верхняя тропа уходит.

Фёдор перестал улыбаться.

— Я знаю, куда веду.

Андрей слышал достаточно, чтобы понять, о чём речь. Ещё недавно он возмутился бы вслух, что его считают шпионом. Теперь прошёл мимо, стараясь не выказать обиды. Сам он и впрямь всматривался в каждое ответвление тропы. Из любопытства ли, из привычки ли искать дорогу домой — не мог бы сказать даже себе.

Лес встретил их шорохом мёрзлой листвы. Солнце стояло низко, освещая только верхушки кедров. Внизу пахло мокрой корой, прошлогодней травой и холодной водой. Фёдор шёл не спеша. Он замечал то, чего Андрей не видел: сбитый мох на узкой звериной тропке, свежую землю под корнем, клочок белой шерсти на кусте.

— Заяц вчера прошёл, — сказал он, присев возле низкой ветки.

— Откуда знаешь, что вчера?

— Лист ещё влажный, а сверху ночная крупа не легла. Утром бы всё белело.

Андрей наклонился. Он различал след, но не заметил бы его времени. В партизанском отряде учили искать человеческую тропу, проверять, не уводит ли она к чужому посту. Лесные приметы были другими; ему досадно стало, что здесь он снова новичок.

— Значит, по следу любого выведешь? — спросил он.

— Не любого. И не всегда. Зверь порой человека хитрее.

— Люди тоже бывают хитрые.

— С этими ты лучше знаком.

Фёдор показал ему старую затяжку на сучке. Петлю порвал зверь, а леска осталась натянутой. Вместо добычи они нашли только клочок шерсти. Фёдор распутал узел и убрал верёвку в мешок.

— Не жаль пустого хода? — спросил Андрей.

— Почему пустого? Теперь знаю, что верёвка плохая. Завтра другую поставлю.

— Ты всё так считаешь? Если ничего не добыл, всё равно пользу ищешь?

— А ты как считаешь?

— Мы бы отряд вернули ни с чем — командир не похвалил бы.

— Я тоже себя не хвалю. Только у нас зайцы приказов не читают.

Второй силок оказался цел. На примятом, побелевшем от инея мху лежал заяц. Фёдор осторожно снял его, осмотрел шкурку, достал из мешка чистый кусок полотна. Андрей отвёл взгляд. Он не боялся мёртвого зверя: видел в лесу достаточно смертей. Но здесь смерть оказалась связана не с приказом, а с завтрашним обедом, с детьми, которым зимой понадобится горячая еда.

— Мяса будет на две семьи, — сказал Фёдор. — Или на три, если Марфа за похлёбку возьмётся.

— Раздавать станете?

— Часть Устинье. Она сама зимой в лес не пойдёт. Остальное как Еремей скажет. Не каждому по целому зайцу достаётся.

— А тот, кто силки ставил, должен больше получить?

— Бывает, получает. Сегодня я и так сыт.

— У вас всё как будто само собой решено.

— Не решено. Каждый раз решаем. — Фёдор завязал мешок. — Ты только не думай, что я тебе сейчас пример справедливой жизни показываю. Я просто зайца поймал.

Андрей усмехнулся. С ним редко разговаривали так, чтобы его собственные большие слова оставались без боя, но и без особого почтения. Прохор умел это делать. От воспоминания о нём в груди сжалось; он поправил ремень мешка и промолчал.

Фёдор заметил перемену, однако расспрашивать не стал. Они пошли дальше к ручью, где в ивняке была устроена плетёная верша. Слышно было, как вода пробирается через камни под хрустящей коркой льда.

— Туда не ступай, — сказал Фёдор, показывая на тёмный берег. — После дождей подмыло.

Андрей остановился. Впереди под ольхой серая вода крутила старые листья. Плетёное горло верши виднелось у мелководья. Фёдор потянул её за длинную жердь, посмотрел на разошедшиеся прутья.

— Весной поправим как следует. Теперь только стянуть.

Он работал, присев на корточки, а Андрей держал с берега конец жерди. Когда прут выскочил, Фёдор сердито потёр ладонь, и на коже проступила кровь.

— У вас всякий раз так? — спросил Андрей. — Пока совсем не развалится, чинить не начинаете?

— А ты что, из мастерской новую вершу привезёшь?

— Можно было крепче связать ещё летом.

— Можно. Только летом рыба шла, а сено надо было убирать. Одновременно не разорвёшься.

Андрей перестал спорить. Во всём, что здесь делали, обнаруживалась другая мера времени: не смена на заводе, не срок по приказу, а погода, которую не перенесёшь на завтра.

На обратном пути Фёдор предложил идти вдоль сухого гребешка. Это была не самая короткая дорога, зато там под ногами не расползалась глина. Андрей спросил, как он выбирает направление там, где деревьев одинаково много.

— По ветру, если дует. По воде, если слышно. Но сперва запоминаю, где стоял, когда солнце было за спиной. И куда не надо идти — тоже помню.

— А если ночь?

— Тогда лучше сесть и не ломиться через распадки. Подождать, пока что-нибудь узнаешь.

— Я в лесу не сел. Всё шёл.

— Знаю. Видел, куда ты дошёл.

В голосе Фёдора не было упрёка. Андрей всё равно смутился. Они некоторое время шли молча. Потом Фёдор сказал:

— Выздоровеешь — покажу, как наши ловушки ставят. А пока учись смотреть, куда ставишь ногу.

— Ты меня точно за мальчишку держишь.

— Нет. Мальчишка хотя бы смеётся, когда над ним шутят.

Андрей толкнул его здоровым плечом. Фёдор сделал вид, что едва удержался на ногах, и оба засмеялись. На узком склоне их смех прозвучал неожиданно громко, будто в лесу кто-то ещё шёл рядом.

⁂

На следующий день Андрей проснулся с ноющей рукой, но без жара. Устинья сказала, что полагается за это благодарить не лекаря, а собственную голову: наконец-то начал ею пользоваться. Андрей пообещал и дальше не таскать тяжёлого, чем вызвал у неё недоверчивое покачивание головы.

В малую избу заглянул Митя. Увидел зайца, которого Марфа уже успела разделать, и объявил, что завтра сам пойдёт в лес с Фёдором. Марфа не разрешила: мальчику предстояло чинить калитку и помогать у бани. Тогда Митя явился к Андрею с вопросом, можно ли поймать зайца без силка.

— Можно догнать, — ответил Андрей.

— Не догнать, он быстрее. Я пробовал.

— Тогда умнее его будь.

— А как?

Андрей задумался. Когда-то Прохор учил его смотреть не на то, куда человек бежит, а на то, откуда он пришёл. Он принялся объяснять, как читают след по поломанной траве, а потом остановился: в охотничьем деле знал меньше Мити.

— Лучше у Фёдора спроси, — признался он.

— Я спрашивал. Он говорит: сначала калитку почини.

Митя насупился. Андрей достал деревянную дощечку и предложил начертить устройство запора. Мальчик оживился. Они долго выбирали, где поставить упор, чтобы Морошка больше не могла выбить дверцу рогом. Митя рисовал огромные рога и маленькую калитку, Андрей поправлял размеры, стараясь не смеяться.

К вечеру мальчик сообщил, что запор готов и корова его уже проверила: толкнула два раза, но открыть не смогла. Затем добавил, что на третий раз Морошка ушла за сеном, будто потеряла к делу всякий интерес.

Марфа благодарила Андрея сдержанно, но на другой день принесла к малой избе тарелку с горячими картофельными лепёшками.

— За калитку, — сказала она.

— Я ж ничего не делал. Митя сам.

— Так ему и отдала половину. А эту бери.

Андрей хотел вернуть тарелку. Он уже устал быть человеком, которому всё дают: чистую рубаху, еду, тёплое место. Теперь, когда он начал работать, особенно неловко было принимать лишнее.

— Мы не торгуемся, — сказала Марфа, заметив его колебание. — Ты нашему мальчику время уделил. А он к зиме наконец калитку исправил. Ешь, пока тёплые.

Он взял лепёшку. Внутри оказалась соль и толчёная сушёная зелень. Простая еда пахла так, будто в доме уже наступил праздник.

В тот же день Еремей позвал его под навес. На столе лежала разломанная деталь ручной мельнички: деревянный рычаг разболтался, железный штырь съел отверстие, и жернова стали ходить рывками. Семён хотел заменить весь рычаг, но подходящего дерева не было. Андрей прикинул, как можно укрепить соединение тонкой железной полоской и клинышками, чтобы не распускать дорогое целое бревно.

— Надолго хватит? — спросил Еремей.

— На зиму должно. Весной всё равно переделать надо.

— У нас половина вещей до весны должна хватить, — сказал Семён. — Весной посмотреть бы, какой у нас длинный список.

Андрей работал сидя, как велела Устинья. Фёдор подавал детали, вырубая неглубокие пазы; Семён примерял упор. Однажды, когда все трое наклонились к рычагу, их лбы едва не столкнулись. Фёдор засмеялся первым.

— Придётся новый стол ставить. Троим мастерам тесно.

— Одному мастеру и двоим советчикам, — поправил Семён.

— А кто мастер? — спросил Андрей.

— Кто меньше говорит, — отрезал старик, и на этом спор закончился.

Под вечер к работе подошёл Влас, тот самый молчаливый Семёнов помощник. Принёс старый железный палец для оси и долго выбирал, где спилить лишнее. Когда во дворе хлопнула калитка, он непроизвольно поднял голову раньше всех. Андрей успел заметить это движение.

— Из кузнецов? — спросил Андрей, принимая железо.

— Разное приходилось, — ответил Влас.

— А раньше где жил?

Влас посмотрел на Семёна. Тот проверял мельничный рычаг и не поднял головы.

— На нижней реке, — сказал Влас. — Здесь работы хватает, незачем прежнюю считать.

Андрей собирался продолжить, но Фёдор позвал его придержать деталь. К вечеру разговор забылся. Осталось только впечатление, что молчаливый человек умеет замечать опасность прежде, чем она получает имя.

К вечеру мельничка снова заурчала. Мука шла неровно, зато рычаг перестал заедать. Марфа, прислушавшись к знакомому звуку, принесла им по кружке тёплой воды с сушёной ягодой. Фёдор сел на порог, вытянул ноги и сказал:

— Вот теперь ты, Андрей, можешь считать, что муку свою заработал.

— До этого, значит, зря ел?

— До этого тебя люди в лесу нашли. А теперь сам людей нашёл.

Андрей не сразу понял, что Фёдор сказал без насмешки. Он посмотрел на семёновскую стружку, на рычаг и на свои ладони, испачканные железной пылью. Возразить было нечем, и впервые это его не огорчило.

⁂

Но у всякой работы находилась оборотная сторона. Пока Андрей помогал под навесом, кто-то должен был носить воду и поднимать тяжёлые мешки, на что его плечо ещё не годилось. Павел однажды сказал при всех, что чужого раненого возят как гостя, а своим даже в недолгий осенний день некогда выпрямить спину. Он не говорил зло. Просто устал.

Андрей услышал это у колодца. Павел поднимал полное ведро, и верёвка врезалась в его ладонь. Рядом стояла жена, придерживая второе ведро за дужку.

— Он мост нам подсказал, — возразил Савелий. — И мельничку помог поставить.

— Не спорю. Только муку в амбар само железо не унесёт.

Андрей подошёл и взялся за дужку, чтобы помочь. Павел отодвинул ведро.

— Не тебе. Устинья тебя потом опять с ног поднимай.

— Я уже хожу.

— Ходишь. А надорвёшь плечо — кто за тобой будет сидеть? Дарья? Марфа? Они и так работы не оберутся.

Андрей остановился. В словах Павла было больше заботы о чужом труде, чем неприязни к нему самому. От этого становилось ещё досаднее.

Позднее Фёдор нашёл его за сараем, где Андрей сердито выпрямлял в тисках гвозди.

— Ты чего со старым железом воюешь?

— Павел считает, что я у вас только ем.

— Павел вчера сам половину своих брёвен отдавать отказывался. Сегодня ему тяжелее всех на свете.

— Он прав в одном: вы работаете, а я вечно сижу.

Фёдор присел рядом.

— Слушай, когда мужики на сенокосе устают, они и на солнце сердятся. Не обязательно ему всякий раз верить. А тяжёлую работу всё равно не трогай, пока плечо не разрешит.

— Плечо мне ничего не разрешает.

— Вот с ним и договорись. Я тебе на помощь могу работу полегче найти, но доказывать Павлу, что ты не нахлебник, вместо тебя не стану.

Андрей хмыкнул. Они ещё посидели, прислушиваясь к ровному скрипу мельнички, потом Фёдор подхватил корзину с гвоздями и поставил её у стены.

Фёдор подобрал у стены потерянный Дарьей обрывок тесьмы. Такие она пришивала к рукавам, чтобы ткань не цеплялась за ручку ведра. Он спрятал лоскут в карман, пообещав отдать вечером. Андрей наблюдал за этим и неожиданно захотел узнать, о чём Фёдор и Дарья разговаривают, когда он сам не стоит рядом. Спросить было не у кого.

— Утром пойдём на Осиновый перекат. Верша там всё время забивается, после ночного мороза надо проверить. Хочешь — со мной. Только без глупостей.

— В прошлый раз я себя хорошо вёл.

— Вот и посмотри, получится ли дважды.

Дома Андрей нашёл под подушкой сложенную записку. Он давно не разворачивал её. Теперь достал, посмотрел на неровные буквы и подумал, что в отряде никто не поверил бы рассказу о том, как он целый день чинил мельничку в чужой деревне. Ему самому это недавно показалось бы нелепостью.

Он попытался представить лица своих товарищей. Прохор наверняка поддел бы его за то, что стал домашним мастером. Потом попросил бы показать, как держится железо на деревянной оси. Остальные слушали бы — или нет. Андрей сложил листок обратно, не приписав ни слова.

⁂

Наутро вода у переката выглядела чёрной. По краям мелких луж стоял лёд, в ивняке висели прозрачные капли, схватившиеся ещё ночью. Там, где речка сжималась между камнями, тонкая ледяная корочка всё время ломалась и уносилась вниз. Стоило ей задеть камень, раздавался звук, похожий на звон мелкого стекла.

Фёдор шёл впереди с ружьём за спиной и длинной жердью на плече. Андрей нёс мешок с запасной верёвкой, топориком и сухими портянками, которые Устинья велела взять на случай, если промокнут ноги. Он был доволен уже тем, что ему доверили ношу: мешок был не тяжелее охапки дров, но всё-таки чужой человек больше не шёл рядом с пустыми руками.

— Зачем портянки? — спросил он, когда вышли на ровное место.

— Вода мокрая, — сказал Фёдор.

— Этого я и без тебя догадался.

— Тогда зачем спрашиваешь?

До переката было не более получаса ходьбы от последних огородов. Они шли туда же, куда ходили рыбаки и дети с удочками, только дальше обычной отмели, под густые ивы. Дорога не приближала Андрея к выходу из долины, и он уже перестал расспрашивать о том, куда тянется этот склон. Он смотрел по сторонам с настоящим интересом: у каждого поворота была своя работа, своё время года, свои люди.

В одном месте Фёдор показал старую метину на пне, сделанную не топором, а медвежьими когтями. В другом — низкую заросль, где прошлой зимой нашли раненую косулю. Андрей спросил, часто ли здесь встречают крупных зверей.

— Кого встретишь, от того и пляшешь, — ответил Фёдор. — На охоту идёшь — зверя ищешь. С дровами идёшь — лучше б зверь тебя не видел.

— А с человеком как?

— С человеком труднее. Он может улыбаться и думать совсем другое.

Андрей оглянулся на него. Фёдор говорил как будто о погоде, но взгляд его оставался серьёзным.

— Опять обо мне?

— Не только. И о себе тоже.

Некоторое время они шли молча. Потом Андрей заговорил о мастерской: там был старый бригадир, который доверял работу только тем, кто успел при нём совершить ошибку и исправить её своими руками. Фёдор сказал, что мудрый был человек, если после ошибки оставалась мастерская. Андрей возразил, что не всякую ошибку можно предвидеть. Спор кончился на том, что оба рассмеялись над собственным упрямством.

У переката верша лежала косо. После ночной воды одна из жердей, удерживавших её на мелководье, выскочила из-под камня; течение тянуло плетёную ловушку к глубокой узкой протоке. Ещё немного — и всю работу унесло бы под коряги.

— Я с берега придержу, — предложил Андрей.

— Там берег мягкий. Стой за ольхой, не ближе. Жердь подай, когда попрошу.

Фёдор обошёл протоку сверху. Сухая с виду полоса земли вела к низкому уступу, за которым можно было достать до крепления длинной палкой. Он поставил ружьё у дерева, проверил ногой почву и опустился на одно колено. Андрей стоял на твёрдом месте и держал верёвку.

— Давай длинный конец, — крикнул Фёдор.

Андрей подал. Фёдор захватил петлёй вершу и потянул её к отмели, стараясь не войти в воду. Плетёный бок зацепился за камень, но медленно поддался. Они оба увидели, как шевельнулся наружный кол.

— Ещё немного, — сказал Фёдор. — Только не отпускай.

В этот момент уступ, на котором он стоял, осел. Не с громким треском — тихо, как отламывается размокший хлеб. Фёдор успел перенести вес на другую ногу, но она пришлась на тот же пласт глины. Земля вместе с корнями соскользнула в протоку. Фёдор упал боком, ударился плечом о камень и исчез по грудь в тёмной воде.

Андрей бросился к берегу и остановился только потому, что под его ногами тоже зашевелилась земля.

— Федя!

Фёдор вынырнул, хватая воздух. Течение прижало его к упавшему стволу, лежавшему поперёк узкой протоки. Одна нога ушла под корень, другая скользила по гладкому камню. Он ухватился за мокрую ветку, но она трещала под его тяжестью. Вода плескала ему в лицо. До мелкого берега было всего несколько шагов — и ни одного места, куда можно было бы поставить ногу.

— Не лезь! — крикнул Фёдор, увидев, как Андрей двинулся к нему. — Здесь срывает!

Андрей нащупал за спиной мешок. Верёвка внутри была новая, толстая, из тех, какими стягивали мешки с зерном. Он обвёл её дважды вокруг крепкой ольхи и затянул узел, а на свободном конце сделал широкую петлю, которая не должна была стягиваться. Левая рука работала быстро, правая лишь придерживала мокрую верёвку. От каждого движения в плече вспыхивала боль.

— Лови!

Первый бросок вышел коротким: петля ударилась о кору и упала в воду. Фёдор не мог отпустить ветку, чтобы дотянуться. Андрей вытянул мокрый конец и бросил снова, теперь выше по течению. Петля легла на ствол почти рядом с Фёдором.

— Лови! Под мышки продень! — крикнул Андрей. — Другой конец к дереву привязан!

Фёдор ухватил петлю одной рукой. Его голова на миг ушла под воду, и Андрей перестал различать лицо за брызгами. Потом Фёдор вынырнул, протащил верёвку под мышками и прижал к груди. Течение натянуло её; теперь можно было ослабить хватку на ветке, не уходя под ствол. Фёдор захлебнулся и крикнул:

— Ногу держит!

Вода била Фёдору в бок. Рывком тянуть его было нельзя: сапог заклинило между корнем и камнем, а ногу могло сломать. Андрей оглядел берег, увидел длинную жердь, которую они принесли для верши, и вытащил её из травы. Лёг животом на сухой выступ, упёр толстый конец жерди в корень ольхи, другой протянул Фёдору. До него было не больше двух саженей, но больная рука сразу онемела до пальцев.

— Сапог снимай! — крикнул Андрей. — Верёвка держит, а ногу не рви!

Фёдор осторожно перенёс тяжесть на верёвку и жердь. Одна рука наконец освободилась: он нащупал под водой край голенища, дёрнул раз, другой. Пальцы не слушались. Сапог не поддавался, пока он не согнул колено и не повернул ступню боком. Фёдор вскрикнул; подошва осталась зажатой под корнем, зато босая нога вышла из голенища.

— Теперь ко мне! — крикнул Андрей.

Фёдор ухватился за жердь обеими руками. Петля под мышками не давала течению унести его вниз; упираясь в камни босой ногой, он медленно продвигался к отмели. Андрей удерживал жердь, придавив её своим весом к корню: поднять человека одной больной рукой он бы не смог. Когда Фёдор добрался до мелководья, Андрей спустился по откосу и схватил его за ворот со здоровой стороны. Ледяная вода сразу наполнила сапоги Андрея.

Фёдор вывалился на гальку. Некоторое время оба лежали рядом, тяжело дыша. Фёдор попытался подняться и не смог: ноги дрожали и не держали. Вода бежала мимо, звонкая и равнодушная, унося обломки льда. Где-то ниже мелькнула подошва потерянного сапога и пропала в пене.

— Ты живой? — спросил Андрей.

Фёдор открыл глаза. Губы у него дрожали.

— Пока… Да.

Андрей перевернулся на бок и впервые заметил кровь на своей повязке. Правая рука плохо слушалась, но пальцы сгибались. Фёдор трясся, не мог разжать сведённые холодом кисти; зубы стучали так сильно, что слова не получались. Андрей вспомнил Устиньины наставления: прочь от воды, снять мокрое и скорее к теплу.

Он заставил себя встать, помог Фёдору подняться и отвёл за кусты, где ветер почти не доставал. Сдёрнули мокрый кафтан, поверх промокшей рубахи накинули Андрееву безрукавку; сухими портянками обмотали Фёдору ступню вместо сапога. Тот снова попытался встать, но колени подломились. Пришлось переждать и поднять его ещё раз, придерживая за здоровое плечо. Андрей тоже промок до колен и уже едва чувствовал пальцы ног.

— Потом разберёмся, кто мокрее. Домой надо.

Ружьё осталось у ольхи. Верша уплыла. Фёдор оглянулся на берег, но Андрей коротко сказал, что за железом и плетнём вернутся потом. До деревни шли мелкими шагами. На каждом скользком месте Андрей подставлял здоровое плечо, а Фёдор стискивал зубы, стараясь не повиснуть на нём всей тяжестью. Один раз остановились: Фёдор никак не мог отдышаться. Андрей ждал, пока тот снова сумеет идти.