ЧУЖОЙ

Varpunen

ЧУЖОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. НАЙДЕННЫЙ

Лес не кончался.

В начале сентября 1921 года Андрей Лунёв ещё утром верил, что за следующим распадком увидит дорогу. Пускай заброшенную, заросшую, с колеёй от телеги, — всё равно дорогу: если по ней когда-то ездили, она непременно выведет к людям. Но за распадком оказалась другая гора, за горой — мокрые заросли кедрового стланика, а дальше снова деревья. Весь свет, казалось, состоял из деревьев и воды, которая то висела в воздухе мелким дождём, то текла под ногами, то глухо шумела невидимым ручьём.

Он шёл, придерживая левой ладонью правое плечо. Под гимнастёркой повязка давно пропиталась кровью, засохла и прилипла к телу. Когда Андрей оступался, боль проходила от раны до самых зубов. Иногда он останавливался и дышал ртом, стараясь не закричать. Потом убеждал себя, что осталось немного, и снова двигался вперёд.

На левом сапоге отошла подошва. В щель набилась грязь, портянка отсырела. Андрей чувствовал, как при каждом шаге мокрая кожа трёт пятку, но нагнуться и поправить сапог он больше не мог. И давно потерял счёт времени. Было ли это второе утро после перестрелки или третье? Ночью он полулежал под вывороченным корнем, дрожал и слушал, как сверху падают капли. Несколько раз ему казалось, что рядом говорят люди. Он поднимал голову, но слышал только ветер.

Он помнил, где всё началось: узкая лесная просека, белёсый туман между пнями, впереди шёл Прохор, старый партизан с обветренным лицом. Их было семеро; они пробирались к своим после того, как получили весть о белом разъезде возле переправы. Потом над просекой треснул одиночный выстрел. Прохор качнулся и неловко осел, будто споткнулся о корень. Почти сразу загремело с двух сторон. Кто-то крикнул: «Вниз! К ручью!» Андрей бросился в чащу, выстрелил на бегу, почувствовал сильный удар в плечо и упал на одно колено. Он хотел вернуться к товарищам, но с просеки уже неслись чужие голоса. Ветки хлестали его по лицу. Он бежал, пока не перестал слышать выстрелы.

Сначала Андрей был уверен, что остальные тоже отошли и скоро отыщутся. Он даже злился на себя за то, что отбился. К вечеру уверенность стала таять. Ночью собрал мокрые ветки для костра, но так и не решился их поджечь: огонь могли заметить. На рассвете пошёл в сторону, где, по его памяти, должна была лежать река. Реку не нашёл. Кругом тянулась незнакомая тайга.

Он вырос под Спасском и знал тамошние перелески, поймы и сопки: даже ночью мог найти дорогу по изгибу ручья и очертаниям склонов. Но здесь земля ломалась крутыми складками, речки обрывались в каменные ложбины, а заросли так тесно переплетались, что нельзя было увидеть дальше нескольких шагов. Солнце пряталось за тучами. Даже мох на стволах не помогал: в сырости он покрывал кору со всех сторон.

«По воде надо, — твердил Андрей. — Любой ручей к реке выйдет. А река к людям».

Он спустился в каменистую ложбину и пошёл вдоль потока. Через час ручей упёрся в россыпь огромных валунов; вода ныряла между ними, пропадала в темноте и снова возникала ниже, под почти отвесной стеной. Спуститься туда Андрей не смог бы и здоровым. Он ещё пытался найти обход, пока не понял, что просто ходит кругами. Тогда повернул назад, с трудом выбрался наверх и остановился, не узнавая место, где был часом раньше.

Голод уже не мучил — только сосало пустотой под рёбрами. В сумке оставался размокший сухарь. Он сунул его в рот, но не смог проглотить: сухарь превратился в липкую кашицу, а горло саднило. Воду он находил, но после нескольких глотков его начинало мутить. Андрей выплюнул его и выругался. Он сам не знал, на кого ругается: на лес, на боль или на себя.

Вспомнился разговор с Прохором накануне перестрелки. Старик тогда сказал, что в здешних местах есть деревни, куда не всякий охотник доберётся. Андрей тогда отмахнулся: не бывает деревень без дороги. Прохор не стал спорить, только поправил ремень на винтовке: «У людей, парень, свои причины прятаться». Теперь Андрей охотно отдал бы последний патрон за возможность увидеть хотя бы дым над чужой крышей.

Винтовки при нём уже не было. Ещё вчера он спрятал её у ручья, когда не смог больше нести: положил в кусты прикладом к себе, как будто собирался вернуться за ней после короткого отдыха. Без оружия стало и легче, и страшнее. Сзади на поясе болталась пустая патронная сумка, задевая кусты.

К полудню дождь перестал. Небо посветлело, но лес остался мокрым и сумрачным. Андрей увидел просвет между деревьями и направился туда, надеясь выбраться на открытое место. Через несколько шагов ноги запутались в упавших ветвях. Он опёрся здоровой рукой о ствол, переждал приступ головокружения и вдруг заметил на тёмной коре неглубокую засечку. Не свежую, заросшую по краям. Человек здесь бывал.

Андрей провёл по засечке пальцами. Она могла быть следом топора, могла — отметиной старого сучка. Ему хотелось верить в первое. Он пошёл дальше, всматриваясь в стволы. Второй отметины не нашлось.

Вскоре лесная подстилка под ногами стала мягкой. Он ступил в траву, которая скрывала чёрную воду, и провалился по щиколотку. Выдернул ногу, оступился и рухнул на колени. Плечо обожгло так, что перед глазами вспыхнули белые круги. Несколько мгновений Андрей стоял на четвереньках, судорожно втягивая воздух.

«Поднимись. Ну, поднимись же».

Он сказал это себе вслух, и собственный голос показался незнакомым — хриплым, старческим.

Удалось встать только со второй попытки. Он сделал ещё десяток шагов и увидел впереди маленькую поляну с серыми камнями, вросшими в землю. Меж камней темнели шляпки грибов, а по краю поляны алели кисти рябины. Он почему-то обрадовался рябине. Она напоминала двор у материнской избы; там тоже стояло дерево, на которое осенью слетались дрозды.

Мать, должно быть, уже не ждала его письма. Последнее письмо он отправил весной, да и то не знал, дошло ли. Написал торопливо, что жив, что скоро всё кончится, что земля теперь будет принадлежать тем, кто на ней работает. В каждом письме мать просила об одном: береги себя. Андрей сердился — будто можно беречься, когда кругом война. Теперь он хотел бы услышать её голос, хоть сердитый, хоть плачущий.

Он присел у камня, вытянул ноги и зажмурился. Сидеть было так хорошо, что он испугался подниматься. Дождь снова едва слышно зашуршал в верхушках деревьев. Андрей решил отдохнуть до сотни, считал медленно, сбиваясь на середине, потом забыл, до какого числа дошёл. Когда попытался подняться, ноги не послушались.

Над поляной пролетела птица. Андрей поднял голову, собираясь проследить за ней, и увидел между ветвями полоску бледного неба. Показалось, что за вершинами обязательно должна быть дорога. Он даже выбрал дерево, до которого надо дойти сначала.

Он протянул руку к ближайшему стволу, но пальцы соскользнули с мокрой коры. Андрей завалился на бок, прижался лицом к холодной земле и вдруг перестал чувствовать боль. На мгновение стало тихо и легко, как бывает перед сном.

«Не здесь», — успел подумать он.

Больше он ничего не помнил.

⁂

В то утро Варвара проснулась прежде петухов и сразу поняла, что погода переменилась. По крыше уже не стучало; только с застрехи изредка падали тяжёлые капли. В печи, прикрытой на ночь заслонкой, ещё держался жар. Она подбросила сухой щепы, подула, пока не занялось пламя, и поставила чугунок с водой. Потом зажгла лампаду в красном углу и, поправив платок, долго стояла перед потемневшими образами, беззвучно шевеля губами.

Варваре шёл шестьдесят третий год, хотя сама она говорила, что старость ещё не пришла: раз можешь поднять ведро и дойти до дальнего лога, какая же ты старая. После смерти мужа она жила одна, но одиночества не знала. То соседка попросит помочь с закваской, то дети прибегут с ободранными коленками, то Еремей велит зайти к больной. Варвара знала, где в лесу позднее других держатся грузди, где растёт брусника и в какой низине после дождей не стоит ступать, чтобы не оставить сапоги в грязи.

Сегодня за грибами собирались втроём. Молодым накануне выпало много работы с сеном, но тёплые дожди обещали хороший сбор, а зима не спрашивает, устал ли человек. Варвара взяла две плетёные корзины, сухой хлеб и кусок полотна, которым обычно закрывала грибы от хвои. Прикрыла оставленный на столе хлеб чистым полотенцем, перекрестилась двумя перстами и вышла из дому.

Над Тихим Логом поднимался сизый дым. Деревня только просыпалась: возле крайнего сарая скрипнула дверь, где-то коротко залаяла собака. Небольшая долина лежала между лесистыми отрогами, словно ладонь, сложенная чашей. Внизу шумела узкая речка; над водой стлался туман, скрывая камни и корни прибрежных ив. Из девяти дворов самый большой принадлежал Еремею: две избы под одной крышей, просторные сени, амбар и навес с аккуратно уложенными дровами. Остальные дома стояли неровным полукругом, будто каждый хозяин выбирал себе место по солнцу и земле, а не по чьему-либо указу.

За огородами темнели полосы вспаханной земли, дальше виднелся вырубленный сенокос. Между домами шли утоптанные тропки. Лес подступал к самому краю посевов. Дальше огородных плетней не было ни улицы, ни дороги: только высокая трава и тёмные стволы, среди которых начинались охотничьи тропки.

Дарья уже стояла у колодезного сруба с коромыслом на плечах. На ней были тёмная юбка, длинная льняная рубаха и простой платок, из-под которого выбилась прядь волос. Увидев Варвару, девушка поставила вёдра и помахала рукой.

— Не проспала, голубушка? — спросила Варвара.

— Я бы проспала, да батюшка с рассветом встал. Муку велел пересыпать, пока сыростью не взяло.

— Его воля. А ты хлеба поела?

— Поела.

— Ишь как поспешила. Значит, не ела.

Дарья улыбнулась. Варвара знала эту улыбку с тех пор, как девочка бегала по двору босиком и прятала в рукавах пойманных кузнечиков.

— По дороге съем, — сказала Дарья. — Фёдор обещал лепёшек взять.

— У Фёдора ума хватит и лепёшек взять, и самому съесть. С ним и спорить нечего.

Они рассмеялись, и в этот миг из-за амбара появился сам Фёдор с двумя пустыми кузовами за спиной. Он был высокий, широкоплечий, с выгоревшими волосами; двигался неторопливо и уверенно, как человек, которому приходилось много работать одному. Сшитая из плотного полотна рубаха была подпоясана верёвкой, рукава закатаны. На поясе висел нож в деревянных ножнах.

— Что вы там обо мне говорите? — спросил он.

— Хвалим, — ответила Варвара. — Пока не передумали.

— Тогда идём скорее.

Дарья сходила поставить вёдра в сени и вернулась с узелком еды. Фёдор подхватил у неё одну корзину, хотя она уверяла, что сама справится. Варвара пошла впереди, привычно проверяя палкой влажную землю.

За последними огородами тропа поднималась в гору и через несколько минут скрывалась под кронами кедров. Здесь пахло смолой, мокрой листвой и грибницей. Густые заросли лещины шуршали на ветру. Между стволами мелькали осенние жёлтые пятна клёна; высоко перекликались кедровки. У поворота Фёдор оглянулся на последние крыши. За ними дым уже почти растворился в тумане.

— Тихон тебя с утра искал, — сказала Дарья.

— Знаю. Ему всё кажется, что я к зиме не успею.

— А успеешь?

— Если ты сегодня грибы за меня сушить не заставишь — успею.

— Я тебя вообще ни к чему не заставляю.

— Ты и просить не станешь. Молча корзины принесёшь — тут всякий поймёт.

Дарья фыркнула. Варвара покачала головой, но улыбки не скрыла.

Сначала грибы находились прямо у тропы. Варвара остановилась возле старого пня, отгребла опавшие листья и извлекла из-под них два крепких груздя. Дарья присела рядом, и обе на какое-то время забыли про Фёдора. Он отошёл к сухой сосне, прислушался к лесу, потом вернулся с двумя кедровыми шишками, тугими и липкими от смолы.

— Не рано за ними? — спросила Дарья.

— Белка раньше нас всё равно успеет.

— Вот с белкой и торгуйся. Нам грибы нужны.

— Не сердись, — сказал Фёдор и положил шишку ей на край корзины.

Варвара сделала вид, что не замечает их переглядок. В деревне любили судить о молодых наперёд, а она не терпела, когда чужую жизнь решали без спроса. Старуха срезала ещё один груздь и уложила его в корзину.

Дарья поправила на Фёдоровом плече ремень кузова: разлохматившийся край мог перетереться в лесу. Он привычно подставил ей руку, не прерывая разговора с Варварой. Старуха посмотрела на них и отвернулась к тропе. За молодых она любила радоваться молча: слишком часто чужое любопытство портило то, что ещё только складывалось.

За первой седловиной они свернули с тропки, по которой ходили на верхний покос. Фёдор прошёл к обрушившейся берёзе и подождал, пока женщины догонят. Дальше тропа терялась в траве, хотя Варвара при хорошем урожае грибов забиралась и глубже. Здешнее место они называли Сырым Плечом: склон будто нависал над ручьём, который из-за густых кустов почти не было видно. Внизу под камнями стояла холодная вода, наверху росли осины и кедры. После дождей белые грибы здесь порой выглядывали целыми семьями.

Час спустя корзины заметно потяжелели. Дарья сняла платок, поправила волосы и снова завязала его под подбородком. Варвара настояла на коротком привале. Они уселись на поваленный ствол, разломили лепёшку, запили водой из берестяной фляги. Фёдор, как обычно, съел быстрее всех и поднялся проверить соседний склон.

— Далеко не уходи! — крикнула вслед Варвара.

— Не маленький!

— Маленький и то слушается.

Когда его шаги стихли, Дарья спросила:

— А правда, что на нижней реке опять стреляли?

Варвара не сразу ответила. Она отломила черствую корку и долго крошила её в ладони.

— От людей такое слышала. Только где теперь не стреляют?

— Батюшка говорил, к нашим местам не должны подойти.

— Отец твой понапрасну людей не пугает. Только весной сам велел у дальнего подхода дозор поставить.

— Думаешь, снова придут?

— Не знаю, — честно сказала Варвара. — А когда не знаешь, лучше раньше времени сердце не пугать.

Дарья хотела спросить что-то ещё, но Фёдор позвал их неожиданно коротко, без привычной шутки:

— Варвара! Дарья! Сюда!

Обе встали. Голос доносился из-за каменистой гряды. Сперва Дарья подумала, что он увидел след зверя или нашёл редкую поляну грибов. Но когда они обогнули валун, Фёдор стоял без движения и смотрел в кусты, держась за ремень почти пустого кузова.

На сырой земле, в стороне от грибного места, лежал человек.

Сперва Дарья увидела только сапог: один был разорван у пятки, и из него торчал грязный конец портянки. Потом — вытянутую, странно подвернувшуюся руку, мокрые волосы, прилипшие к виску. Незнакомец лежал лицом в мох, и оттого нельзя было понять, стар он или молод. Над ним нависал куст лещины; жёлтый лист, сорвавшись с ветки, лёг на мокрую гимнастёрку. Человек не пошевелился.

— Отойди, — сказал Фёдор Дарье.

Она подчинилась не сразу.

— Умер?

— Не знаю.

Варвара оперлась на палку. Она медленно оглядела соседний склон, будто хотела разглядеть не только человека, но и того, кто мог идти следом. У валуна не было ни кострища, ни следов стоянки; только кое-где смятая трава тянулась к поляне неровной полосой.

— Не трогайте, — произнесла Варвара. — Сначала посмотрите, кто он.

Фёдор присел на колено, повернул незнакомца за здоровое плечо. Тот слабо выдохнул и открыл рот, словно хотел возразить, но никакого слова не получилось. Под гимнастёркой, у правого плеча, ткань слиплась в твёрдый тёмный ком. Рука была прижата к груди. Лицо, исхудавшее и бледное, было совсем молодым: на подбородке пробивалась редкая щетина.

— Жив, — сказал Фёдор.

Дарья присела возле него. Из-под распахнувшегося ворота потянуло тяжёлым запахом пота и застарелой крови.

— У него лихорадка.

— Вижу, — ответила Варвара и вдруг указала палкой на грязную фуражку у корней. — А это видишь?

На околыше, почти скрытая глиной, темнела звезда.

Фёдор разглядел её и убрал руку с гимнастёрки.

— Красный, — произнёс он.

Варвара перевела взгляд со звезды на неподвижные кусты за поляной. Ещё минуту назад она боялась, что чужак умрёт у них на глазах. Теперь испугалась, что кто-нибудь живой придёт его искать.

— Идём, — сказала Варвара. — Пока нас здесь никто не приметил.

— А его? — спросила Дарья.

— Его свои искать станут.

— Какие свои? Он здесь один.

— Откуда ты знаешь, что один? — Варвара понизила голос. — Слыхала про разъезды? Слыхала, что у переправы было? Они в лесах друг дружку режут, а ты хочешь к нам домой войну на плечах принести.

Дарья посмотрела на незнакомца. Он дышал часто и мелко, иногда губы его дрожали. Возле уха засохла узкая полоска крови. Под прилипшей ко лбу прядью волос лицо казалось совсем мальчишеским.

— Хоть воды ему дадим.

— Даша, — предостерегла Варвара.

— Он пить не может попросить. Разве мы сами не видим?

Фёдор молча осмотрел землю ещё раз. Сюда человек, похоже, пришёл снизу, вдоль ручья, но последние следы дождь расплыл до неузнаваемости. До верхних покосов, где начиналась знакомая тропа домой, отсюда был добрый час ходу, да ещё подъём. Втроём они едва ли сумеют дотащить взрослого мужчину прежде сумерек.

Он вынул из-за пояса флягу, отвинтил крышку и присел снова. Дарья подложила под голову незнакомца сложенный платок; Фёдор осторожно смочил ему губы. Раненый попробовал сглотнуть, закашлялся и отвернулся. Воду больше не давали.

— Слышишь? — тихо спросила Дарья.

Никто не ответил. Незнакомец лежал неподвижно. Только под гимнастёркой мелко вздрагивала грудь.

— Понесём — рану растревожим, — сказал Фёдор. — Оставим — до утра не дотянет. И след наш останется: если его ищут, могут и до покосов дойти.

— Вот и говорю: уходить надо, — подхватила Варвара.

Фёдор посмотрел ей прямо в глаза:

— А тебе потом спаться будет?

Старуха сердито дёрнула платок под подбородком.

— Не учи меня совести. Я побольше твоего видела.

— Знаю.

— Не знаешь. Ты когда ребятёнком был, нас из прежнего места гнали. Не всех, кто вышел оттуда, обратно дождались. Не за себя боюсь. Там, дома, дети.

— Я и про них думаю.

Варвара отвела взгляд. Её муж умер уже здесь, в Тихом Логу, но узелок со старой детской рубашонкой она держала на дне сундука до сих пор. Фёдор знал, чья рубашонка лежит в том узелке. Он помолчал.

— Может, он сам людей убивал, — сказала она тише.

— Может, — ответил Фёдор. — А может, и нет.

— И что нам с того?

— Разберёмся, когда очнётся. Сейчас ему не до ответов.

Он снова наклонился над раненым. На миг дрогнули чужие веки, губы шевельнулись. Фёдор разобрал только одно слово:

— Прохор…

Затем человек затих, и Дарья, испугавшись, потянулась к его шее. Под пальцами бился слабый пульс.

— Живой, — сказала она.

Варвара поджала губы.

— Он же мальчишка ещё.

В другое время Дарья могла бы напомнить старухе её собственные слова, но сейчас промолчала. Варвара уже не смотрела на фуражку со звездой.

Фёдор встал. Поправил нож на поясе, словно собирался заняться обычной работой.

— Из жердей сделаем волокушу. До ровного места протащим. А потом кого-нибудь за подмогой отправим.

— Ты и правда решил? — спросила Варвара.

— Решил.

— Еремей что скажет?

— Не знаю. Сам ему скажу.

Старуха долго молчала, потом сняла с плеч корзину и опустила её на землю.

— Тогда поменьше разговоров. День не длинный.

Фёдор пошёл искать прямые жерди. Дарья осталась возле незнакомца. Она не знала его имени, не знала, из какого он отряда и как далеко сумел зайти от своих. На ладони у неё лежал мокрый платок, прежде белый, теперь серый от лесной земли. Раненый дышал. Пока это было единственное, в чём она могла быть уверена.

⁂

Для жердей Фёдор выбрал две молодые берёзки, ещё весной поваленные ветром. Обрубив сухие сучья, он связал тонкие концы поперечиной, а на толстых укрепил корзинные ремни. Получилось нечто среднее между носилками и волокушей: по ровной земле задние концы можно было тянуть, по камням приходилось поднимать всю тяжесть.

Полотно для ложа взяли из Варвариного узла; поверх она расстелила свой тёплый платок. Корзины с грибами оставили под вывороченным пнём и прикрыли лапником. Фёдор сперва хотел убрать одну из них подальше от сырости, но Варвара остановила его:

— Не грибы сейчас домой несём.

Раненого переложили втроём. Дарья держала голову и здоровое плечо, Варвара помогала с ногами; Фёдор осторожно подтянул тело на полотно. И всё-таки Андрей выгнулся от боли, хрипло вскрикнул и снова обмяк. На лице его выступил пот.

— Прости, — шепнула Дарья прежде, чем успела подумать, слышит ли он.

Первый отрезок дороги показался простым. Фёдор впрягся в ремни, женщины подхватили жерди с боков, чтобы волокуша меньше билась о корни. Мокрая хвоя гасила скрип древесины. Несколько раз они останавливались на маленьких полянах, где можно было выпрямить спину. Но чем выше уходила тропка, тем чаще волокуша цеплялась за корни. Там, где утром они легко переступали через камни, приходилось втроём поднимать жерди на уровень пояса и тащить, стараясь не раскачивать человека.

Узкая полоска солнца на короткое время показалась над гребнем, потом снова исчезла. Воздух наполнился запахом прогретой смолы. Под опавшей листвой зашевелились насекомые, и от этого почти летнего запаха было ещё труднее поверить, как близка смерть к человеку, которого они несли.

— Поставь, — выдохнула Дарья.

Фёдор опустил передний конец жердей. Дарья согнулась, прижав ладони к коленям. Пальцы сводило судорогой; тесьма ремня натёрла кожу под большим пальцем до крови.

— Ты можешь дальше? — спросил Фёдор.

Она выпрямилась слишком быстро и пошатнулась.

— Могу.

— Правду говори.

— Могу, только дай минуту.

Варвара достала хлеб. Ели стоя, запивая сухие ломти водой из фляги. От усталости куски с трудом проходили в горло, и никто не попросил добавки. Незнакомец лежал с закрытыми глазами; от его мокрой одежды поднимался слабый пар. У Даши появилась дурная мысль: вдруг они несут уже мёртвого, а признать это никто не решается? Она присела, приложила ладонь к его грудной клетке и ощутила под тканью неровное движение.

— Жив, — сказала она, и Фёдор молча кивнул.

Ни о своём решении, ни о деревне больше не говорили. На скользком подъёме Фёдор один раз упал на колено, не выпустив ремней; тогда Варвара ругнулась так, как Дарья никогда прежде от неё не слышала. На повороте один из узлов разошёлся, и они потеряли четверть часа, затягивая мокрую верёвку дрожащими руками. В другое время Фёдор сумел бы сделать новую волокушу быстрее; теперь он сердился на собственную торопливость и изо всех сил старался не показать этого.

Там, где среди кедров начинался длинный косогор, он остановился окончательно. Земля справа круто уходила в заросшую распадину. Стоило ноше соскользнуть, и удержать её никто бы не смог.

— Дальше так не пойдём, — сказал он.

— Значит, не дотащим? — спросила Варвара.

— Дотащим, когда людей позовём.

Он посмотрел на Дарью:

— Беги по верхней тропе к сенокосу. Доберёшься до берёзового пня — там уже наша сторона. Если встретишь Митю, пошли к Савелию. Если нет — сама в деревню. Пусть приходят с крепкими жердями, четверо мужиков. И Устинью предупреди: раненый, жар сильный.

Дарья оглянулась на незнакомца.

— А вы?

— Перенесём вон под тот навес. Тут сухо. Будем ждать.

— До вечера не успею.

— Успеешь. Только на верхнем покосе не сворачивай к речке: там после дождя размыло.

Она поколебалась. Носилки можно было оставить под ближайшим кедром, где каменные выступы образовывали защиту от ветра, но сама мысль — уйти и оставить больного — казалась ей неправильной. Фёдор заметил это.

— Даша. Ты тут уже всё сделала. Теперь другая работа.

Варвара протянула девушке остаток хлеба.

— Возьми. И ноги береги. Ещё тебя до дома нести не хватало.

Дарья засунула хлеб в карман, туже завязала платок и полезла вверх по склону. На первых шагах она спотыкалась, будто тащила невидимую часть носилок за собой. Потом дыхание выровнялось, тропа стала заметнее, и лес быстро скрыл оставшихся.

Фёдор прислушивался к её удалявшимся шагам, пока не перестал слышать. Затем поднёс флягу к губам раненого, снова смочил их и убрал воду.

— Как его, по-твоему, зовут? — спросила Варвара.

— Не знаю.

— Может, Прохор? Он ведь бормотал.

— Скорее другого звал.

— А у самого, стало быть, никого рядом нет.

Фёдор подтащил волокушу под выступ камня. Там пахло сухой хвоей, и ветер не доставал до земли. Он набросил на раненого свой верхний кафтан, подложил под ноги пучок травы. Потом сел на корточки, продолжая держать верёвку, словно и здесь нужно было беречь носилки от падения.