ЧУЖОЙ

Прошло время. По лесу поползла сырость. Варвара дважды выходила на пригорок и возвращалась ни с чем. Фёдор пробовал считать минуты, прислушиваясь к равномерным каплям, падавшим с ветки на камень. Счёт всякий раз сбивался, когда больной начинал бредить.

— Прохор… вниз… — едва слышно выговорил Андрей.

Фёдор наклонился.

— Кого зовёшь?

Ответа не последовало.

— Вот что, солдат, — тихо сказал Фёдор. — Я тебя не знаю. И ты меня не знаешь. Ты уж потерпи, пока наши придут.

Варвара слышала его слова. Она потянулась к мокрой фуражке, которую положили рядом с волокушей, подержала её в ладонях и спрятала под край своего передника, чтобы не торчала звезда.

— От людей прячешь? — спросил Фёдор.

— От дождя, — отрезала она.

Но фуражку больше не доставала.

⁂

Дарья выбралась на верхний покос, когда солнце уже стояло низко. Здесь тайга отступала от вырубленной полосы, и можно было смотреть далеко: на тёмный гребень сопок, на излом реки внизу, на деревья по краю поляны. Вдали дым от деревенских печей поднимался не прямо вверх, а клонился к востоку. Дарья впервые за день ощутила родной запах огня.

У края покоса Митя, её десятилетний брат, пытался отвести домой упрямую корову Морошку. Услышав быстрые шаги, мальчик поднял голову.

— Дашка! А где грибы?

— Слушай внимательно, — ответила она, запыхавшись. — Беги к Савелию, потом к Павлу. Пусть возьмут носилки или две длинные жерди. Фёдор с Варварой ждут у каменного навеса на верхнем косогоре. И Устинье передай: человека раненого нашли, жар у него.

Митя нахмурился.

— Какого человека?

— Чужого. Живого. Быстрее, Митя.

— А Морошку кому?

Дарья увидела, что корова уже вытягивает шею к молодой ольхе, совсем не заботясь о судьбе людей. Она взяла у брата верёвку.

— Мне. Беги.

Мальчик побежал так быстро, что шапка слетела с головы. Он вернулся за ней, наскоро нахлобучил, снова кинулся по тропе. Дарья смотрела ему вслед с неожиданным страхом. Чужак, о котором они ещё ничего не знали, уже заставил её брата бежать сломя голову через покос. Что будет, когда люди узнают о красной звезде?

Она привязала корову к жерди, напилась из колоды у ручья и поспешила вслед. У крайнего двора Тихого Лога её остановила мать. Марфа выносила из сеней решето с просеянной мукой и сразу заметила исцарапанные руки дочери.

— Ты что, упала?

— Нет, матушка. В лесу человека нашли. Фёдор с Варварой его несут.

— Какого человека?

— Военного. Раненого. Красного.

Марфа поставила решето так осторожно, словно боялась рассыпать не муку, а последние слова дочери.

— Тише говори. Отец знает?

— Митя пошёл за людьми. Я сама скажу.

Она прошла было к дому Еремея, но Марфа взяла её за запястье:

— Даша, сядь на минуту. Посмотри на свои руки.

Дарья глянула на содранную кожу. Тело вдруг вспомнило усталость; её качнуло.

— Сейчас не могу. Они там ждут.

Мать отпустила руку, хотя по лицу было видно, что отпускать не хочет. От двери хлева кто-то позвал её по имени. На другом дворе закричал ребёнок. У кого-то хлопнула дверь, и Марфа машинально повернулась на звук. Дарья вытерла о юбку мокрую ладонь и ускорила шаг.

Дарья успела дойти до амбара, когда из-за него вышли Савелий и Павел. Они несли широкие жерди, на концах которых были привязаны плотные кожаные петли. Позади спешил Митя, уже рассказывая что-то на ходу.

— Там медведь был? — спросил Савелий.

— Какой медведь?

— Митя говорит, солдат от медведя еле ушёл.

— Я про медведя не говорил! — возмутился мальчик. — Я сказал: солдата в лесу нашли!

— Вы лучше идите, — устало сказала Дарья. — Пока темно не стало.

Мужчины не стали расспрашивать. Савелий посмотрел на её руки, кивнул Павлу, и оба зашагали к верхней тропе. Следом, догнав их возле огородов, пошёл Тихон, Фёдоров старший брат. Дарья заметила его уже на расстоянии и успела услышать, как он спрашивает Савелия, зачем было тащить с собой красного.

Она отвернулась. Сейчас у неё не осталось сил ни спорить, ни оправдываться.

⁂

Тихон увидел носилки издалека, едва мужчины вышли к каменному навесу. Под брошенным на человека кафтаном угадывалась военная гимнастёрка; возле ног белела чужая портянка. Фёдор поднялся навстречу, не выпуская края жерди.

— Долго вас не было, — сказал он вместо приветствия. — Надо скорее.

— Ты в своём уме? — спросил Тихон. — Кого ты сюда тащишь?

— Раненого.

— Я вижу, что не мешок с крупой! Чей он?

— Нашли с красной звездой.

— Так и знал.

Савелий заглянул под кафтан, увидел серое молодое лицо и без слов опустился возле носилок. Павел развязал мокрый ремень. Они принесли крепкое полотно и длинные перекладины, так что теперь ношу можно было не волочить, а нести вчетвером, сменяя друг друга на узких местах.

— Говорил я вам весной, — продолжал Тихон. — Дальнюю тропу надо закрыть. А ты чужого в дом ведёшь.

— Пока до деревни, — ответил Фёдор. — А там Еремей решит, в какой дом.

— А если он прикажет вынести обратно?

— Я объясню ему.

— Ты понимаешь, что за нами сюда теперь пойти могут?

Фёдор поднял глаза на брата. На миг в них промелькнуло раздражение, которого прежде он не показывал.

— Понимаю. А теперь возьмись спереди. Поздно уже, он еле дышит.

Тихон открыл рот, собираясь возразить. Но Павел уже подал ему ремень. Тихон взялся за него, буркнул что-то и шагнул в строй. Он не перестал сердиться; руки просто оказались нужнее слов.

Путь обратно с четырьмя мужчинами пошёл быстрее, хотя на каменистом спуске под скалой пришлось двигаться боком, неся носилки почти на весу. Сперва Фёдор отставал и шёл сзади, прислушиваясь к дыханию больного. Потом Савелий велел ему выйти вперёд, показать, где можно обойти скользкий камень. Фёдор мог бы сказать, что он тут дорогу знает с детства, но промолчал. Спор уже начинался, и не было смысла подбрасывать в него ещё слова.

Когда скалы остались позади, открылся нижний край долины. Вечерний дым стлался над крышами. На сенокосах чернели последние стога, у огородов пестрели дровяные сараи. Тихий Лог лежал в стороне от всяких больших дорог, в чаше между двумя горными отрогами. Со стороны верхнего покоса к нему выводила только извилистая тропа, терявшаяся в камнях. Всего девять дворов, речка, мостки, выкопанные из каменистой земли гряды. Со склона деревня казалась продолжением долины: ни колокольни, ни площади, ни прямой улицы. Дома стояли так, как позволяла земля, — один ближе к воде, другой на сухом бугре, третий под защитой берёзового склона.

Возле крайней избы сохли на жердях связки лука. За домом Марфы шумела ручная мельничка. Старый Семён обтёсывал у сарая новое корыто, и стук топора ровно проходил через вечерний воздух. В одном дворе ребёнок ловил курицу, выскочившую из загородки, в другом женщина снимала с верёвки пелёнки. У молельного дома — низкой постройки без колокольни — темнел навес для дров. По воскресеньям сюда сходились семьями, стояли перед старыми образами, читали по книгам, чьи потемневшие страницы берегли от сырости пуще зерна. В будни молитвы были короче: кто стоял перед образами дома, кто крестился у порога, прежде чем уйти в лес. Женщины пряли и сушили овощи, мужчины чинили мостки и косы; ребятишки могли за день извозиться в речном иле так, что матерям приходилось отмывать их возле бани. И всё же хозяйственный порядок не всегда означал лад между соседями. У кого-то хлеб подгорал в печи, кто-то бранился из-за потерянного топора, кто-то ещё с прошлого лета не разговаривал с соседом из-за межи.

В деревне не любили чужих расспросов. Старый Семён ещё помнил, как в прежнем селении сборщики увели с двора двух лошадей за недоимку, а в другой раз пришли уже вооружённые люди. Здесь от чужого глаза берегли не сокровища — посевы, скотину, детей и тёплые дома, на которые ушли годы.

За околицей Тихон сказал, не оборачиваясь:

— К Еремею. Сразу. Пусть сам решает.

— Он на верхнем участке, — ответил Савелий.

— Послать надо. Митя! — крикнул Тихон.

Мальчик, стоявший возле плетня, сорвался с места. К этому времени он уже успел разнести новость по нескольким дворам, и теперь из сеней выходили люди. Сначала женщины, потом мужчины, не успевшие закончить работу. Тихий Лог был мал, и необычное зрелище собирало всех быстрее любого колокола.

— Кто это?

— Где нашли?

— Да не толпитесь, воздуха ему не даёте!

— Красный он, я же сказал!

Весть о красном солдате перешла от плетня к плетню быстрее носилок. Кто-то шарахнулся, заметив военную гимнастёрку, кто-то расспрашивал, нет ли при чужаке оружия. Молодая женщина с младенцем на руках попросила мужа увести детей со двора.

Возле дома Еремея ждала Дарья. Она успела перевязать ладони полосками полотна, но под правой повязкой уже проступило красное пятно. Увидев носилки, она побежала навстречу, затем остановилась, боясь помешать.

— Жив?

— Жив, — сказал Савелий.

Тихон вышел вперёд:

— Нечего сюда всех тащить. Поставьте в малой избе у Марфы. Пока старший не пришёл — никуда больше.

Марфа стояла на крыльце. Домом, который назвали «малой избой», было пустовавшее помещение сбоку от хозяйского двора: печь там топили редко, зато лежанка и сухие доски сохранились с прошлой зимы. Марфа оглянулась на тропу со стороны сенокоса, потом на лицо раненого. Ждать мужа на холоде не имело смысла.

— Несите, — сказала она. — Только обувь мокрую снимите на пороге. Воду уже грею.

У двери раздался чей-то возмущённый голос:

— А если он заразный? Вон как горит!

— Тогда в первую очередь вам бы отойти, — отрезала Устинья, появившаяся с узлом чистых тряпиц. — А то ближе всех заглядываете.

Она была сухощавая, небольшая, с острыми внимательными глазами. Лекарем себя не звала; за много лет ей приходилось принимать роды, вправлять вывихи и сидеть возле тех, кому уже мало чем можно было помочь. Когда Устинья просила воды или чистого полотна, их приносили без споров.

Внутри пахло холодным деревом, льняным волокном и погасшей золой. Мужчины положили раненого на деревянную лежанку, подложив под него тюфяк. Устинья велела всем, кроме Марфы и Дарьи, отойти к стене, а затем — вовсе выйти, если ничем не помогают. Даже Тихон послушался, хотя остался у порога.

Дарья осторожно развязала затвердевшую повязку. Устинья велела не отдирать её силой, а размочить остывшей кипячёной водой. При свете лампы открылась рана. Пуля, по всей видимости, прошла через верхнюю часть плеча; кожа вокруг распухла и покраснела. На спине темнело второе отверстие. Устинья коснулась его краёв чистым полотном и нахмурилась.

— Давно это с ним, — сказала она.

— Два дня, может, три, — ответил Фёдор из дверей. — Не знаем.

— Жар сильный. Крови много потерял. Здоровая рука тёплая, но пальцы холодеют. Без питья совсем ослабнет. А сейчас глотать толком не может. Следить придётся.

— Выживет? — спросила Марфа.

Дарья заметила, как мать посмотрела на лежанку, потом на распахнутую дверь. Марфа ни разу не сказала, что раненого следовало оставить в лесу. Она нашла сухую рубаху, принесла чистое полотно и всё время поглядывала на дверь, дожидаясь мужа. Дарья знала: когда мать тревожится, руки её работают ещё быстрее.

— Ты не сердись на отца, коли он скажет не то, чего ждёшь, — шепнула Марфа дочери, когда Устинья отошла за водой.

— А что он может сказать?

— Не мне решать. Вспомни, сколько нас здесь.

— Я помню.

— И детей помни, не одного Митю.

Дарья уже раскрыла рот, чтобы возразить, но, посмотрев на мать, спросила другое:

— А ты бы как сделала, матушка? Если бы нашла его первой?

Марфа долго разглаживала пальцами край передника. Её ответ Дарья услышала не сразу:

— Не знаю. Оттого и страшно, что не знаю.

Устинья вернулась к лежанке. Она не стала отвечать сразу. Попросила поставить рядом таз и сменила мокрое полотно на свежее.

— На сегодня мне главное жар сбить, — сказала Устинья, поправляя повязку. — Об остальном потом разговаривайте.

Снаружи толпа расходилась неохотно. Все ждали Еремея. Когда дело касалось всей общины, без Еремея не решали. Его совет спрашивали и в тяжёлые зимы, и при переселении; теперь тоже ждали, пока он вернётся с покоса.

Тихон стоял у сеней и пристально смотрел на лес, уже темневший за крышами. Он помнил не одну такую вечернюю суету, когда в прежних местах в дом приводили незнакомца, а назавтра являлись люди с вопросами. После таких вопросов однажды не вернулся его дядя. Фёдор вышел к нему и сел на нижнюю ступеньку.

— Бросить не мог, — сказал он негромко.

— Я не спрашивал, мог ли ты. Я спрашиваю, что дальше будем делать.

Фёдор вытер лицо ладонью. На рукаве его засохла чужая кровь.

— Ты бы мимо прошёл?

Тихон не сразу ответил.

— Один бы нашёл — может, и прошёл. А раз домой уже принесли… — Он осёкся, затем посмотрел на брата с досадой. — Не знаю я, Федя. Оттого и злюсь.

На дворе загремела калитка. От верхнего сенокоса возвращался Еремей.

⁂

Он вошёл в малую избу без спешки, хотя по усталым лицам уже понял, что его ждут. На длинной тёмной рубахе виднелись следы древесной пыли; седая борода была стянута у самого конца, чтобы не мешала работать. У порога он снял шапку, ненадолго остановился перед образом в красном углу и перекрестился двуперстно. Затем выслушал Устинью, не перебивая.

— Военный, — закончила она. — Живой. Но рана худая, жар большой. Спроси хоть кто-нибудь меня утром, сказала бы: оставишь в лесу — до вечера не доживёт. А здесь ещё поборемся.

Еремей кивнул. На краю скамьи лежала мокрая фуражка, бережно расправленная кем-то из женщин. Старик взял её, увидел звезду, положил обратно. Потом наклонился так близко, что услышал частое, неровное дыхание.

— Где нашли?

— На Сыром Плече, с дальней стороны, — сказал Фёдор.

— Один?

— Один. Чужих следов не видел. Он сам до поляны брёл, падал, вставал. Дальше дождь всё смыл.

— Оружие?

— Не было.

Еремей повернулся к Дарье.

— Ты тоже была?

— Была, батюшка.

Он посмотрел на её перевязанные ладони, но ничего о них не сказал.

— И ты согласилась нести?

— Согласилась.

— А Варвара?

— Сначала нет, — ответила девушка. — Потом помогала.

Варвара, сидевшая на лавке, недовольно покачала головой:

— Чего уж там. Я и теперь не уверена, что правильно сделали.

— Вот и я не уверен, — тихо сказал Еремей.

Еремей редко говорил о собственных сомнениях, и в избе сразу притихли. Священника в их старообрядческой общине не было: общую молитву вёл наставник, выбранный самими жителями. Но в трудные годы Еремей вместе с несколькими семьями искал место для нового поселения, и с тех пор почти каждое общее дело начиналось с его совета. Еремей пережил голодную зиму и видел, как после вооружённых людей оставались пустые дворы. В этой долине он не раз решал, кому достанется последняя мука.

— Федя, — сказал старик, — скажи, что ты подумал, когда увидел его.

Фёдор смутился.

— Что помрёт он там.

— А про то, что к нам приведёшь чужого военного, подумал?

— Подумал.

— И всё-таки понёс?

— Понёс.

Еремей медленно провёл по бороде.

— Понятно.

Фёдор так и не понял, осуждает ли его старик. Старик сел на край лавки. Через щель в неплотно прикрытой двери виднелись лица ожидавших снаружи мужчин. Тихон, не выдержав, шагнул вперёд.

— Долго ли гадать, Еремей? Он красный. Нас и белые-то не жалели, а от этих тем паче добра не дождёшься. Откуда знаем, что за ним не идут? Мы тут дети растим, хлеб сеем. Не для того хребет переходили, чтоб снова всем вместе бежать.

— Всё ты верно говоришь про детей, — ответил Еремей.

— Тогда что же решать?

— Не знаю, что он нам принесёт. Но вижу, что живой.

— Живой и может за собой десяток других привести, — упрямо сказал Тихон.

— Может, — ответил Еремей.

Устинья, до сих пор молча складывавшая чистую материю, подняла голову:

— А от его звезды жар меньше не станет. Мне бы больного уложить как следует, да чтоб народ из сеней разошёлся. Всё равно ему нынче ничем не поможете.

— Погодите, — сказала Варвара. — Я первой уходить велела. А теперь он уже здесь. Не стану говорить, будто не боюсь. Боюсь. Только он же совсем молодой. У матери-то его, может, и весточки нет.

Тихон сердито вздохнул:

— Всё вы про жалость. А если завтра их целый отряд сюда придёт?

— Завтра и думать будем, — сказала Варвара. — А нынче куда его? Опять в лес?

— Не на меня всё переваливайте, — сказал Тихон. — Я за всех спрашиваю.

— И правильно спрашиваешь, — неожиданно отозвался Савелий из сеней.

Он стоял, ещё не успев отмыть глину с ладоней. За его спиной теснились Павел и старый Семён. Тихон повернулся к нему: в голосе Савелия ему послышалась поддержка.

— Только я вот думаю, — продолжил Савелий. — Мы сегодня чужого из лесу тащили. А завтра, может, у меня сын в тех же лесах ляжет. И кто знает, подойдёт ли к нему хоть кто. Я за своим пойду — и чужого мимо не обойду.

— Твой сын с винтовкой по тайге не шастает, — ответил Тихон.

— Пока нет. А что дальше будет, ты знаешь?

Семён, до сих пор молчавший, переступил с ноги на ногу:

— Красных я прежде видел. Разные попадались. Вот и этот — сперва бы очнулся, тогда спрашивать.

Еремей поднял ладонь, останавливая спор прежде, чем он пойдёт по кругу. Все трое мужчин замолчали. Еремей и без голосования видел: никто не желает бросать раненого, но никто не знает, чем это обернётся.

Молчание затянулось. За стеной заскрипели ворота. Кто-то позвал ребёнка домой, потом дважды ударила о ведро железная дужка. Сквозь неплотную дверь в избу тянуло запахом дыма и холодной земли. Андрей лежал недвижно; один раз его губы дрогнули, но никто не разобрал ни звука.

Еремей поднялся и подошёл к окну. Сквозь мутное стекло виднелись последние огоньки в домах. Первой зимой здесь было три двора. Хлеб берегли по ломтю, а крыши крыли дранкой уже под снегом. Тогда у них не нашлось бы места для чужого больного — да и для своего едва находилось. Еремей провёл пальцем по щели в оконной раме: холодом тянуло даже теперь, когда каждый дом стоял крепко.

— А ты, Дарья? — спросил он, не оборачиваясь. — Чего ты хочешь?

Девушка смотрела на свои колени. Она не ожидала вопроса. В избе молчали люди, которые прежде всегда знали, что делать. У Дарьи запекло разбитые ладони, и она спрятала их под передник.

— Чтобы он до утра дожил, батюшка, — сказала она.

— А дальше?

— Дальше не знаю.

Еремей повернулся. Лицо его было усталым и строгим, но голос остался спокойным:

— Вот и мы не знаем.

Тихон покачал головой, будто уже понял, к чему идёт дело. Фёдор стоял у притолоки и держался за ремень своего пояса; Дарья видела, что костяшки пальцев у него побелели. В печи потрескивала сырая щепка. Никто не торопил Еремея.

Еремей подошёл к лежанке. Наклонился и осторожно коснулся тыльной стороной ладони лба раненого. Кожа была горячая. На вороте мокрой гимнастёрки прилип жёлтый лист. Старик осторожно снял его и выпрямился.

— В доме оставим, — сказал он.

Тихон шагнул ближе:

— Еремей…

— Выслушай. Поставим дозор у дальнего подхода. Завтра Фёдор с Тихоном проверят следы. Оружия при нём нет, и соваться одному за деревню ему не дадим, пока не встанет и не скажет, кто он. Но человека, которого уже притащили с той стороны гор, обратно умирать не понесём.

— Если из-за него беда придёт, кто отвечать будет?

Еремей посмотрел сперва на Тихона, затем на Фёдора, Дарью и Варвару. У Фёдора за воротом запеклась грязь, на ладонях Дарьи белели повязки. Варвара не поднимала глаз.

— Я, — сказал старик. — Перед вами отвечать буду.

Марфа, стоявшая у печи, тихо перевела дыхание. Устинья взяла чистую повязку и вернулась к больному. Тихон не согласился — это было видно, — но отступил от двери. Фёдор разжал пальцы на ремне.

Еремей обернулся к жене:

— Топи. И пусть кто-нибудь принесёт тёплого питья. Устинья скажет, когда давать. Ночью без присмотра его не оставляйте.

Дарья хотела поблагодарить отца, но не нашла нужных слов. Только подошла к лежанке и поправила сползший край одеяла. У Андрея вздрогнули веки, и ей показалось, что он вот-вот очнётся. Однако он лишь глубже втянул воздух и снова затих.

За дверью люди начинали расходиться к своим домам. У кого-то остывала в печи каша, у кого-то не были напоены животные. Всё делалось как прежде: несли воду, закрывали хлев, раскладывали на ночь угли в печах. Только возле малой избы ещё долго не гас свет.

Андрей Лунёв лежал под чужим одеялом и не знал ни имён людей вокруг, ни того, какой дорогой его принесли сюда. Он не слышал последнего распоряжения Еремея и не мог поблагодарить Фёдора, который всё ещё стоял у двери.

Ему оставили место у печи и ночь, которую он, возможно, сум

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗА СЕМЬЮ ГОРАМИ

Первую ночь Андрей Лунёв не проснулся.

Устинья сказала, что это ещё не самое худшее. Хуже, когда больной начинает метаться, срывает с себя повязки и зовёт тех, кто не придёт. Однако к полуночи он принялся говорить. Слова выходили из сухих губ обрывками, вперемежку с тяжёлым дыханием; то он требовал винтовку, то просил неизвестного Прохора пригнуться, то вдруг начинал уверять кого-то, что дорогу найдёт сам.

Дарья сидела рядом с лежанкой и ловила каждое движение его головы. За стеной скрипел на ветру сучок. Из большой избы доносились приглушённые шаги матери: Марфа грела воду, носила чистое полотно, а потом опять уходила, стараясь не будить Митю. Печь в малой избе долго не хотела разгораться. Когда наконец занялось сухое полено, тени от огня поползли по низкому потолку и по старой иконе в красном углу, которую здесь не убрали даже тогда, когда помещение перестало быть жилым.

— Не наклоняйся так близко, — сказала Устинья. — Ему от твоих глаз легче не станет.

— Я слушаю, как дышит.

— Дышит. Вон грудь ходит. А ты сама к утру свалишься, если каждый вздох считать будешь.

Устинья была права, но Дарья не отодвинулась. Днём, когда они нашли раненого, не было времени подумать, что именно она делает. Нужно было держать жерди, бежать за помощью, объяснять матери, зачем привели чужого солдата. Теперь, когда всё решилось и вокруг стало тихо, страх наконец догнал её. Если он умрёт на этой лежанке, за стеной которой она столько раз пряталась от брата в детстве, что тогда? Куда его понесут? Кто назовёт его по имени, когда будут хоронить?

— У него мать есть, — тихо сказала она.

— У всех была, — отозвалась Устинья. — Лучше тряпицу подай.

Девушка подала. Устинья осторожно сменила влажное полотно у правого плеча. Рану она промывала кипячёной водой, давала крови и сукровице стечь, затем прикрывала чистой тканью. Иногда её лицо становилось совсем неподвижным, и Дарья понимала: старуха видит что-то нехорошее, но говорить при больном не хочет.

— Не загноится? — спросила Дарья.

— Уже нехороша. Только ты ему раньше срока могилу не рой. Живой человек иной раз и без нашей науки выкарабкивается, а другой — с пустяковой царапины сгорает.

На рассвете пришёл Фёдор. Он не стал входить сразу. Поставил возле порога охапку сухих дров и долго вытирал сапоги о связку прутьев, хотя грязи на них почти не было.

— Ну что? — спросил, увидев Устинью.

— Пока здесь, — сказала она. — На тот свет не собирается, а на этот ещё не вернулся.

Фёдор посмотрел на лежанку, на её неровно вздымающееся одеяло. Дарья заметила, что он принёс не только дрова, но и отремонтированную кожаную петлю от носилок. Держал её в руке, словно случайно захватил с собой.

— Тихон ждёт, — сказал он. — Пойдём верхний подход смотреть. Еремей велел.

— А вдруг в лесу кто-то есть? — спросила Дарья.

— Вот за этим и идём.

Фёдор оставил ремень на лавке и вышел.

За окном раздались два мужских голоса. Один принадлежал Фёдору, другой Тихону. Старший брат говорил резко, младший отвечал коротко. Потом скрипнула калитка, и оба голоса ушли в сторону леса.

Андрей приподнял здоровую руку. Дарья наклонилась, думая, что он очнулся, но пальцы лишь шарили по одеялу, будто искали упавшую вещь.

— Нет тут винтовки, — сказала она едва слышно. — И не нужна тебе сейчас.

Рука опустилась. Он ничего не ответил.

⁂

Сначала Андрей услышал воду.

Она не шумела, как лесной ручей, и не била по камням. Негромко стукалась о стенки глиняной посудины, потом переставала; рядом скрипел пол, кто-то осторожно передвигал деревянную скамью. На улице перекликались птицы, каких он не мог назвать. Андрею казалось, что он лежит под тем самым вывороченным корнем и дождь теперь капает прямо ему в ухо. Потом он вспомнил поляну, рябину, мокрую кору, по которой соскользнула ладонь, — и стало страшно. Если это всё ещё лес, он уже не поднимется.