
Полная версия:
Лаборатория и система: феноменология Гуссерля. Том II. Система и метаобоснование
Гуссерль формулирует это так: «Его [Юма] особая важность в истории философии обусловлена, прежде всего, тем, что он различает в теориях и критике Беркли прорыв новой психологии и признаёт в ней фундаментальную науку всякой возможной науки вообще; кроме того, он пытается систематически осуществить эту науку, используя работу, проделанную Беркли, и, в неочищенной форме, отчасти также проделанную Локком, и делает это в стиле имманентного натурализма самой строгой последовательности» (Лекция 22а). Это не историческая справка. Это указание на то, что Юм — первый, кто пытается систематически осуществить науку о сознании, и что его неудача — необходимый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.7.1. Номиналистическая редукция всех идей к впечатлениям
Что это. Юм сводит все идеи к впечатлениям (impressions). Впечатления — живые и сильные восприятия; идеи — бледные копии впечатлений. Всё, что не может быть сведено к впечатлению, является фикцией. Это номиналистическая редукция, отрицающая существование абстрактных идей и общих понятий.
Гуссерль формулирует это так: «У Юма этот принцип предстаёт с впечатляющей псевдо-ясностью в методической форме редукции всех идей к впечатлениям. Впечатления суть изначально живые и сильные восприятия, которые, после того как прошли, возвращаются репродуктивно в виде поблекших копий, репродукций; то, что Юм называет идеями. Смешиваясь друг с другом и соединяясь в том, что называется мышлением, образуя новые идеи, они порождают идеи и мысли, которые кажутся репродукциями, но, будучи так сформированы, сами не происходят из оригинальных впечатлений и не могут быть отнесены к реальным впечатлениям, которые можно было бы впоследствии проверить. Здесь источник всех ошибок, всех абсурдностей мышления, не придерживающегося фактов» (Лекция 23а).
Почему это важно для Гуссерля. Юм предвосхищает феноменологическое описание, но в сенсуалистической форме. Его впечатления — не вещи, а непосредственно данные сознания. Его метод — не дедукция и не конструирование, а описание того, что дано во внутреннем опыте. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи дескриптивной феноменологии: Юм пытается описать сознание так, как оно дано, а не так, как оно «должно быть» по теории.
Но Юм терпит неудачу — и эта неудача методическая. Его редукция не является феноменологической: он сводит идеи к впечатлениям, но не исследует, как впечатления конституируются в сознании как единство опыта. Он видит, что идеи происходят из впечатлений, но не видит, что впечатления конституируются в сознании через синтез. Его редукция — редукция без конституирования.
Связь с ядром Части I. Неудача Юма — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне метода. Юм схватывает данность (впечатления), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Критика этой ограниченности и есть выявление функции, которая у Юма остаётся неосмысленной.
Следствие. Юм предвосхищает феноменологическое описание, но терпит неудачу, потому что не исследует конституирование опыта в сознании. Критика этой ограниченности и есть первый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.7.2. Абсурдность объективистского описания сознания
Что это. Юм описывает сознание как поток впечатлений и идей, но это описание абсурдно, потому что не может объяснить единство сознания. Если сознание есть поток дискретных впечатлений, то как возможны Я, тождество, единство опыта? Юм отвечает: это фикции, созданные ассоциацией и привычкой.
Гуссерль формулирует это так: «Для Юма впечатление есть эпистемологический титул, обозначающий интуиции, призванные осуществлять операцию сознания верификации очевидности. Это, очевидно, предполагает, что они имеют в себе сознание — как само-данность соответствующих объектов, понятийных сущностей, содержаний индивидуальных или общих суждений, в которых, так сказать, могут исполняться простые мнения (bloßen Meinungen), которые надлежит проверить. Так что впечатление есть, в истине, титул для сознания очевидности вообще или, в самом широком смысле, для интуиции самой вещи вообще, понятой как возможное основание для всякого рода очевидствования, для любой верификации. Реальная вещь, которая, как таковая, существует просто, ничего не верифицирует и не имеет в себе ничего верифицирующего» (Лекция 23а).
Почему это не ошибка Юма. Абсурдность объективистского описания — не логическая ошибка и не недостаток гениальности. Это структурное ограничение его метода. У Юма нет феноменологического метода для схватывания конституирующей жизни сознания. Он интерпретирует сознание как поток вещей, потому что у него нет метода для исследования сознания как функции. Он видит, что сознание содержит впечатления, но не видит, что сознание конституирует единство через эти впечатления.
Гуссерль формулирует это так: «Разумеется, имманентные переживания, поскольку они рассматриваются исключительно как события, протекающие в универсальной форме имманентного времени и протяжённые в периодах имманентного времени, имеют также своего рода структуру реальных частей и свойств, допускающую своего рода объективное описание. К таким описаниям, следующим за временным течением, его структурированиям и временным характеристикам, несомненно, относится то, что идеи обычно более мимолётны, чем впечатления. Следовало бы серьёзно поразмыслить, включать ли сюда также и эти различия типа интенсивности живости или не происходит ли здесь уже смешение модуса интенциональной интуитивности с модусом, так сказать, индивидуального бытия в имманентной темпоральности. Но даже если бы это было верно, всё равно фундаментально абсурдно описание, которое хочет научить нас, что то, что делает впечатление впечатлением, а идею идеей, не что иное, как подобные объективные моменты» (Лекция 23а).
Связь с ядром Части I. Абсурдность объективистского описания — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне системы. Юм схватывает данность (впечатления как вещи), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Критика этой гипостазиции и есть выявление функции, которая у Юма остаётся неосмысленной.
Следствие. Юм описывает сознание как поток вещей, но не исследует его конституирующую жизнь. Критика этой гипостазиции и есть второй шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.7.3. Проблема конституирования у Юма
Что это. Юм ставит проблему конституирования: как из субъективных впечатлений возникает объективный мир? Но он не может её решить, потому что не видит интенциональной структуры сознания. Он объясняет единство вещи через ассоциацию и привычку, но это объяснение абсурдно: ассоциация не может создать объективность, она может создать только субъективное ожидание.
Гуссерль формулирует это так: «Но как можно понять это смыслополагание, исходя из сознания? Как оно возникает в генезисе изначального сознания? Для нас, видящих за историческими границами того времени и имеющих перед глазами трансцендентальную науку о сознании как сознании, ясно, что проблема индуктивного объяснения в психологической имманентности по образцу разъяснений естествознания есть полный абсурд. Но, с другой стороны, за этой абсурдной проблемой скрывается — предчувствуемый и в известной мере предвосхищённый — великий подлинный вопрос, который уже как описательный должен быть поставлен для всякого основного вида конститутивных объектов структуры мира (и, говоря идеально, для мира вообще) и который требует огромного количества сущностных констатаций» (Лекция 25а).
Почему это важно для Гуссерля. Юм предвосхищает проблему конституирования, которая станет центральной для феноменологии. Он показывает, что объективный мир не дан «сам по себе», а конституируется в сознании через впечатления и ассоциацию. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи конституирования: мир не есть вещь в себе, а есть коррелят сознания, который конституируется в опыте.
Но Юм терпит неудачу — и эта неудача методическая. Его конституирование не является феноменологическим: он объясняет единство вещи через ассоциацию, но не исследует, как это единство конституируется в сознании. Он видит, что мир конституируется в сознании, но не видит, что это конституирование имеет свою собственную структуру, которая может быть описана.
Гуссерль формулирует это так: «Ибо необходимо точно показать и подвергнуть анализу интенциональной деятельности сущностные конфигурации сознания для каждого из этих основных видов объективностей, начиная с материальной объективности и физической природы вообще, так как в этих конфигурациях конституируется — как синтетическое единство и, прежде всего, в изначальном опыте — объективность этих видов вообще» (Лекция 25а).
Связь с ядром Части I. Неудача Юма — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне системы. Юм схватывает данность (впечатления), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Его ассоциация — внешнее объяснение, которое заменяет внутреннее описание конституирования. Критика этой гипостазиции и есть выявление функции, которая у Юма остаётся неосмысленной.
Следствие. Юм ставит проблему конституирования, но не исследует конституирование мира в сознании. Критика этой ограниченности и есть третий шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.7.4. Тотальный скептицизм и его абсурдность
Что это. Юм приходит к тотальному скептицизму: мы не можем знать ничего с абсолютной достоверностью. Но это абсурд, потому что скептицизм сам предполагает достоверность: «Aller echte Skeptizismus… zeigt sich durch den prinzipiellen Widersinn an, daß er in seinen Argumentationen implizite, als Bedingungen der Möglichkeit ihrer Geltung, eben das voraussetzt, was er in seinen Thesen leugnet» (Hua III/1, § 79, S. 873).
Гуссерль формулирует это так: «Следовательно, философия Юма есть явный крах всякой философии, которая хочет дать научный отчёт о мире посредством естествознания или метафизики. Философия как последняя наука доказывает, что всякая наука о фактах иррациональна, то есть не является наукой. Заключение, естественно, есть полный абсурд, так как сама философия, как универсальная психология, должна быть наукой о фактах» (Лекция 25а).
Почему это не ошибка Юма. Тотальный скептицизм — не логическая ошибка и не недостаток гениальности. Это структурное ограничение его метода. У Юма нет феноменологического метода для схватывания абсолютной достоверности. Он приходит к скептицизму, потому что у него нет метода для исследования того, как достоверность конституируется в сознании. Он видит, что всё может быть подвергнуто сомнению, но не видит, что само сомнение предполагает достоверность.
Гуссерль формулирует это так: «Уже было сказано ранее, что все эти скептические теории предполагают, так сказать, рациональность самого разума, другими словами, предполагают, что необходимость знаний об отношениях идей действительно подлинна и понятна и, как таковая, познаваема посредством очевидного критерия, что отрицание этой необходимости производит абсурд» (Лекция 25а).
Связь с ядром Части I. Тотальный скептицизм — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне обоснования. Юм схватывает данность (впечатления), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Его скептицизм — внешнее следствие, которое заменяет внутреннее обоснование через исследование конституирования. Критика этого скептицизма и есть выявление функции, которая у Юма остаётся неосмысленной.
Следствие. Юм приходит к тотальному скептицизму, потому что не исследует конституирование достоверности в сознании. Критика этого скептицизма и есть четвёртый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.7.5. Юм как предвосхищение феноменологии
Что это. Несмотря на скептицизм, Юм предвосхищает феноменологию: он исследует сознание как поток впечатлений и ставит проблему конституирования. Гуссерль видит в Юме предвосхищение феноменологии, но не саму феноменологию.
Гуссерль формулирует это так: «Именно для нас важно в скептицизме Юма, в этом последовательном сенсуалистическом субъективизме то, что, хотя он не содержит ни одного положения, которое можно было бы научно отстаивать, он есть интуиционистская и чисто имманентная философия и, таким образом, предварительная форма единственной подлинной интуиционистской философии — феноменологии» (Лекция 25а).
Почему это важно для Гуссерля. Юм предвосхищает феноменологическое исследование сознания, но в сенсуалистической форме. Он показывает, что сознание не есть вещь среди вещей, а есть поток впечатлений, который должен быть описан так, как он дан. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи дескриптивной феноменологии: Юм пытается описать сознание так, как оно дано, а не так, как оно «должно быть» по теории.
Но Юм терпит неудачу — и эта неудача методическая. Его феноменология не является трансцендентальной: он описывает сознание как поток вещей, но не исследует, как этот поток конституирует мир. Он видит, что сознание содержит впечатления, но не видит, что сознание конституирует мир через эти впечатления. Его феноменология — феноменология без трансцендентального обоснования.
Гуссерль формулирует это так: «Мы можем сказать также, что это первый систематический и всеобъемлющий набросок конкретной конститутивной проблематики, первая конкретная и чисто имманентная теория познания. Во всяком случае, мы могли бы также сказать, что Трактат Юма есть первый набросок чистой феноменологии, но в форме чисто сенсуалистской и эмпирической феноменологии» (Лекция 22а).
Связь с ядром Части I. Неудача Юма — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне системы. Юм схватывает данность (впечатления), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Критика этой гипостазиции и есть выявление функции, которая у Юма остаётся неосмысленной.
Следствие. Юм предвосхищает феноменологию, но не создаёт её. Его феноменология — зародыш трансцендентальной феноменологии, но не сама трансцендентальная феноменология. Критика этой ограниченности и есть пятый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
Резюме главы
Глава 0-II.7 показывает, что Юм — «великий начинатель» и одновременно «великий неудачник»: он доводит эмпиризм до крайних следствий и создаёт первую систематическую попытку науки о сознании (феноменологии), но сводит сознание к потоку впечатлений и не видит его интенциональной структуры. Его редукция всех идей к впечатлениям предвосхищает феноменологическое описание, но не исследует конституирование мира в сознании. Его проблема конституирования ставит вопрос о том, как из субъективных впечатлений возникает объективный мир, но не может её решить, потому что не видит интенциональной структуры сознания. Его тотальный скептицизм абсурден, потому что скептицизм сам предполагает достоверность. Но именно этот скептицизм делает Юма предвосхищением феноменологии: он показывает, что сознание должно быть исследовано так, как оно дано, а не так, как оно «должно быть» по теории.
Связь с ядром Части I. Различение «сознание-функция / сознание-данность» (4.7) работает уже на уровне Юма: он схватывает данность (впечатления), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Различение «два смысла начала» (4.1, 7.7, 8.7, 9.3) показывает, что Юм — исток феноменологии, но не её предел: он предвосхищает феноменологию, но не является ею. Без этих различений Юм выглядел бы как историческая фигура; с ними он становится необходимым шагом к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
Глава 0-II.8. Рационализм и метафизика Нового времени
Вводная
Рационализм Нового времени — Спиноза, Лейбниц, Кант — занимает в критической истории идей особое положение. Если эмпиризм (Локк, Беркли, Юм) шёл от внутреннего опыта к скептицизму и тем самым негативно подготавливал трансцендентальный поворот, то рационализм шёл от чистого разума к метафизике и тем самым позитивно подготавливал идею «первой философии» как абсолютно обоснованной науки. Но рационализм терпит неудачу: он строит метафизику без феноменологического метода, то есть без исследования конституирующей жизни сознания. Эта двойственность — позитивная функция и догматическая неудача рационализма — центральна для понимания того, почему проблема «первой философии» не может быть решена в рамках догматической метафизики, но требует трансцендентального обоснования.
Чтобы понять, почему Гуссерль помещает рационализм после Юма, нужно ответить на пять вопросов: как Спиноза строит «Этику, доказанную в геометрическом порядке» (0-II.8.1), как Лейбниц предвосхищает интенциональность через монадологию (0-II.8.2), как Кант строит критицизм и регрессивный метод (0-II.8.3), в чём ограниченность Канта — отсутствие феноменологии сознания (0-II.8.4) и как соотносятся Лейбниц и Кант — интуиция идей vs. априорные формы (0-II.8.5). Ответ на эти вопросы задаёт архитектуру не только настоящей главы, но и всей Части 0-II: без рационализма проблема «первой философии» выглядела бы как скептическая проблема, не имеющая позитивного решения; с ним она становится проблемой, которая требует трансцендентального обоснования и терпит неудачу в рамках догматической метафизики.
Гуссерль формулирует это так: «Если важная функция эмпиризма в Новое время состояла в том, чтобы помочь проложить путь методу возврата к феноменологическим истокам всякого познания как необходимому пути для обоснования философии вообще, и в усилении требования радикально интуиционистской философии, то функция рационализма идёт в совершенно ином направлении. В своей постоянной борьбе против эмпиризма он никогда не может воздать ему должное в самом глубоком смысле, ни понять значительное существенное ядро, скрытое за его скептическими абсурдами. Поэтому он никогда не пытается начать развитие лучшей имманентной философии, которая пришла бы на смену скептическим абсурдам. Сам он был призван к этому» (Лекция 26а). Это не историческая справка. Это указание на то, что рационализм — позитивное течение, которое предвосхищает «первую философию», но терпит неудачу, потому что не имеет феноменологического метода.
0-II.8.1. Спиноза: «Этика, доказанная в геометрическом порядке»
Что это. Спиноза строит метафизику по образцу геометрии: выводит все следствия из нескольких аксиом и определений. Его «Этика» (1677) — не этический трактат в обычном смысле, а метафизическая система, которая должна объяснить всё сущее — от Бога до человеческих страстей — «в геометрическом порядке» (more geometrico).
Гуссерль формулирует это так: «В связи с этим последним мы, естественно, ссылаемся на Спинозу и его Этику, доказанную в геометрическом порядке. В его мышлении не вмешивается никакой вне-теоретический мотив, принимающий во внимание потребности позитивной религии и теологии. Напротив, с полным отсутствием внимания он пытается развить онтологию и а-теологическую теологию, и этику из аксиоматических фундаментальных определений и строго дедуктивным образом» (Лекция 26а).
Почему это важно для Гуссерля. Спиноза предвосхищает идею эйдетики, но в догматической форме. Он строит метафизику по образцу геометрии, то есть как дедуктивную систему, которая выводит все следствия из аксиом. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи mathesis universalis: философия должна быть строгой наукой, которая выводит все следствия из априорных принципов. Но Спиноза терпит неудачу — и эта неудача методическая. Его геометрический порядок не является феноменологическим обоснованием: он дедуцирует следствия из аксиом, но не исследует, как эти аксиомы конституируются в сознании. Он видит, что философия должна быть строгой наукой, но не видит, что строгость требует трансцендентального обоснования аксиом через исследование конституирующей жизни сознания.
Гуссерль формулирует это так: «Но перед такими попытками, когда они представали как окончательные науки, не могла не стать ощутимой та наивность, с которой требовалась абсолютная значимость и метафизическая ценность их результатов. Метафизика — это имя, под которым всегда притязали на окончательно значимое онтологическое познание. Но с тех пор, как с Размышлениями Декарта возникла проблема возможности объективного познания в имманентности познающего субъекта, ценность всех объективных наук, а тем самым и всякой наивной метафизики, должна была стать проблематичной» (Лекция 27а).
Связь с ядром Части I. Неудача Спинозы — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне системы. Спиноза схватывает данность (аксиомы и их следствия), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Критика этой гипостазиции и есть выявление функции, которая у Спинозы остаётся неосмысленной.
Следствие. Спиноза предвосхищает идею эйдетики, но терпит неудачу, потому что строит метафизику без феноменологического метода. Его геометрический порядок — зародыш эйдетики, но не сама эйдетика. Критика этой ограниченности и есть первый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.8.2. Лейбниц: монадология и предвосхищение интенциональности
Что это. Лейбниц вводит монадологию: мир состоит из монад, которые не имеют окон и не взаимодействуют друг с другом, но согласуются через предустановленную гармонию. Монады обладают восприятиями (perceptions) и стремлениями (appetitions), которые являются их внутренними состояниями. Это предвосхищение интенциональности: монада содержит в себе весь мир через свои восприятия.
Гуссерль формулирует это так: «Теория монад Лейбница носит стиль метафизической интерпретации математического естествознания и материальной природы, определяемой в своей истине — в своей естественнонаучной истине — в его точных теориях… В своём объяснении фундаментальных характеристик монады, которые он называет восприятием, вожделенным переходом от одного восприятия к другому и, особенно, представлением реально не присутствующего и, тем не менее, воспринимательно сознаваемого, Лейбниц понял фундаментальные характеристики интенциональности и метафизически их истолковал» (Лекция 27а).
Почему это важно для Гуссерля. Лейбниц предвосхищает интенциональность, но в метафизической форме. Он показывает, что сознание содержит в себе мир через свои восприятия и что это содержание не является отражением внешнего мира, а является внутренним состоянием монады. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи интенциональности: сознание не есть вещь среди вещей, а есть направленность на объект, который конституируется в сознании.
Но Лейбниц терпит неудачу — и эта неудача методическая. Его монадология не является феноменологией: он объясняет согласование монад через предустановленную гармонию, но не исследует, как это согласование конституируется в сознании. Он видит, что сознание содержит мир, но не видит, что это содержание имеет свою собственную структуру, которая может быть описана. Его монадология — метафизика без феноменологии.
Гуссерль формулирует это так: «Разумеется, такой интуитивный мыслитель, как Лейбниц, не изобретает ничего, чего его гениальная фантазия не смогла бы предвосхитить в соответствующей интуиции, и таким образом вся его Монадология есть одно из самых удивительных предвосхищений в истории. Кто хорошо её понимает, не может не признать за ней большого содержания истины… Тем не менее, он, в конечном счёте, остаётся пойманным в окказиональном обзоре, в предвосхищениях и конструированиях» (Лекция 27а).
Связь с ядром Части I. Неудача Лейбница — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне системы. Лейбниц схватывает данность (монады как восприятия), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Критика этой гипостазиции и есть выявление функции, которая у Лейбница остаётся неосмысленной.

