Читать книгу Лаборатория и система: феноменология Гуссерля. Том II. Система и метаобоснование (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz
Лаборатория и система: феноменология Гуссерля. Том II. Система и метаобоснование
Лаборатория и система: феноменология Гуссерля. Том II. Система и метаобоснование
Оценить:

3

Полная версия:

Лаборатория и система: феноменология Гуссерля. Том II. Система и метаобоснование

Валерий Антонов

Лаборатория и система: феноменология Гуссерля. Том II. Система и метаобоснование

ЛАБОРАТОРИЯ ПЕРЕВОДА.

0.1. Грамматика как аргумент.

Немецкая грамматика у Гуссерля — не «упаковка», а несущая конструкция мысли. Порядок слов, артикль, номинализация, Konjunktiv, пассив — всё это несёт философскую нагрузку. Русский язык не имеет ни артикля, ни развитой системы придаточных с вынесением глагола в конец, ни столь же строгой системы временных форм. Поэтому перевод неизбежно «выравнивает» то, что в немецком несёт различие. Это не недостаток переводчика, а структурное ограничение русского языка.

Пять примеров — не для «жалобы», а чтобы показать, где именно перевод уступает.

· Артикль. ein Wesen vs. das Wesen: определённый артикль маркирует уже введённое, неопределённый — вводимое. По-русски «сущность» передаёт и то, и другое, и игра артиклей исчезает.

· Порядок слов. Немецкое придаточное с глаголом в конце создаёт эффект «подвешивания» — мысль держится до последнего слова. Русский перевод вынужден перестраивать фразу, и эффект накопления пропадает.

· Номинализация. das Wahrnehmen die Wahrnehmung: Гуссерль превращает глагол в существительное, чтобы говорить о «процессе» как о «предмете». В русском номинализация менее естественна, и переводчик часто возвращается к глаголу — теряя именно то, что Гуссерль хотел сказать.

· Konjunktiv. als ob, man nehme an: Konjunktiv маркирует ирреальность и гипотетичность. В русском «как бы», «предположим» — лексические средства, и они не систематичны: каждый раз приходится выбирать, и выбор сдвигает смысл.

· Пассив. es zeigt sich, es gibt: безличные конструкции создают эффект «само-явления», где не важно, кто видит. Русский пассив менее употребителен, и переводчик часто вводит подлежащее («мы видим»), что меняет акцент.

Все эти примеры — аргумент за то, что опора на немецкий текст необходима. Перевод делает мысль доступной, но не заменяет её. Там, где Гуссерль играет артиклями, порядком слов, номинализациями, Konjunktiv'ом, пассивом — перевод выравнивает, и это выравнивание неизбежно. Но если работа ведётся по немецкому тексту, эти места можно проверить, отметить, оговорить — и тогда перевод выполняет свою функцию: он подводит к оригиналу, а не заменяет его.

Главный вывод. Гонка за «лучшим переводом» бессмысленна без понимания того, как мысль временит и пространственно построена. Перевод не «улучшается» сам по себе — он улучшается только тогда, когда читатель видит, как немецкая фраза держит мысль во времени (порядок слов, «подвешивание», ретенция) и как она строит её в пространстве (артикль, номинализация, компаунды). Без этого понимания любой перевод — лишь «более гладкий» или «более точный» — остаётся выравниванием, а не удержанием шага.

0.2. Критерий «шаг удержан».

Чтобы «Лаборатория перевода» была не просто «списком потерь», а рабочим инструментом, нужен критерий. Мы называем его «шаг удержан». Для каждого узла (немецкое место русский перевод) ставится один из трёх вердиктов: да (шаг удержан), частично (удержан с потерей), нет (шаг потерян). Критерий имеет шесть операциональных пунктов:

· 1. Точность. Слово в оригинале vs. реконструкция. Есть ли в переводе эквивалент немецкого термина, или он заменён описанием?

· 2. Процессуальность. Причастие/инфинитив не стали существительным. Сохраняется ли оттенок процесса, или он овеществлён?

· 3. Отношение. Компаунд не разложен на «вещи». Сохраняется ли отношение как отношение, или оно распадается на два предмета?

· 4. Движение. Порядок слов не «выпрямлен». Сохраняется ли эффект «подвешивания» (глагол в конце), или фраза перестроена в линейную?

· 5. Статус. Проставлен ли статус (цитата / реконструкция / авторское различение) в самом тексте? Если нет — шаг не удержан, потому что читатель не знает, чему он доверяет.

· 6. Граница. Если шаг не удержан, указано ли почему (структурное ограничение русского языка, а не «недосмотр переводчика»)?

Как это работает. Для каждого узла ставится: «да» — если все шесть пунктов выполнены (или неприменимы); «частично» — если 1–2 пункта нарушены, но шаг в целом узнаваем; «нет» — если 3 и более пунктов нарушены, или если нарушен пункт 5 (статус не проставлен).

Пример. Узел ein Wesen / das Wesen: точность — нет (артикль не передаётся); процессуальность, отношение, движение — неприменимо; статус — нет (в тексте не маркировано); граница — да (указано: «игра артиклей систематически теряется»). Вердикт: «нет» — шаг потерян, но граница указана.

0.3. Три статуса.

Каждое место в тексте Тома II имеет один из трёх статусов. Это не «добавка» к содержанию, а маркировка того, чему читатель доверяет.

· Цитата. Прямое соответствие немецкому. Перевод «удерживает шаг» без потерь. Маркируется обычным текстом + сноской с немецким словом и ссылкой на параграф. Пример: «Сущность (das Wesen) есть предмет нового рода» (Hua III/1, § 3, S. 10).

· Реконструкция. Перевод + авторское пояснение. Перевод «выравнивает», и это признаётся. Маркируется курсивом + сноской: «ср. Hua III/1, § X; перевод выравнивает: нем. ein Wesen — неопределённый артикль, вводимое; рус. «сущность» не передаёт эту игру».

· Авторское различение. Введено в Томе I (функция/данность, два смысла начала, сжатие, пассивный синтез). Не является цитатой из Гуссерля, но и не «чужим». Маркируется полужирным + сноской: «различение введено в Томе I, § 4.7; в оригинале соответствует fungierendes / gegebenes Bewusstsein (Hua III/1, § 86, S. 176)».

Принцип: маркировка не «добавляет» новое содержание, а делает явным то, что уже есть в тексте, но остаётся невидимым для читателя. Это честная позиция: перевод не обещает больше, чем может, и именно поэтому он надёжен.

0.4. Как читать Том II: чертёж, а не конспект.

Читать Том II нужно не как «конспект» по «Идеям I–III», а как чертёж, который вы строите заново. Текст Гуссерля — не «поток информации», который можно «потреблять». Это конструкция, которую нужно воспроизвести: как геометрическую фигуру, которую чертят карандашом и циркулем. Каждая глава — это шаг, который не «добавляется» к предыдущему, а проверяет его на предельном случае: вы чертите линию, проверяете её по оригиналу, отмечаете точку, где перевод «выравнивает», и идёте дальше.

Читатель, прошедший этот том, увидит, что вертикаль обоснования («Идеи I») без горизонтали конституирования («Идеи II») была бы пустой; что горизонталь без метауровня («Идеи III») была бы слепой к своим собственным основаниям; что система без исторического обоснования («Философия Первая») была бы «вечной» структурой, не имеющей истории; и что система без «Кризиса» была бы замкнутой, не имеющей выхода к жизненному миру.

Практический вывод для чтения. Если вы работаете с «Идеями I», держите под рукой немецкий текст. Там, где перевод «выравнивает» (артикли, порядок слов, номинализации, Konjunktiv, пассив), проверяйте по оригиналу. Полная таблица узлов — в Приложении Е в конце тома. Она не «заменяет» чтение, а подводит к нему: вы знаете, где именно перевод уступает, и можете проверить, отметить, оговорить. Это и есть «Лаборатория перевода»: не «список ошибок», а инструмент, который делает перевод прозрачным для оригинала.

0.5. Почему проверка на «Идеях I» достаточна.

Ключевой вопрос. Почему проверка несущих положений именно на «Идеях I» даёт право приступить к Части I Тома II и идти дальше «своим ходом»? Почему не нужно проверять их ещё и на «Идеях II», «Идеях III», «Философии Первой» и «Кризисе»?

Ответ в трёх пунктах.

Первый пункт: «Идеи I» — это систематическое ядро, а не «частный случай». «Идеи I» — не «одна из книг» трилогии. Это вертикаль обоснования, которая задаёт измерение для всех остальных томов. Если несущие положения работают на материале «Идей I», они работают на том уровне, на котором строится вся система. «Идеи II» и «Идеи III» — это другие измерения той же системы (горизонталь и метауровень), но они предполагают вертикаль. Проверка на вертикали достаточна, потому что горизонталь и метауровень опираются на неё, а не отменяют её.

Второй пункт: «Идеи I» содержат все типы грамматических узлов. В «Идеях I» есть всё, что нужно для проверки: игра артиклей (ein Wesen / das Wesen), номинализации (das Wahrnehmen / die Wahrnehmung), Konjunktiv (als ob, man nehme an), пассив (es zeigt sich, es gibt), порядок слов (придаточные с глаголом в конце). Если методология работает на этом материале, она работает и на любом другом: «Идеи II» и «Идеи III» не добавляют новых типов грамматических узлов, они добавляют новые термины (Leib, душа, дух, мотивация), но принцип проверки остаётся тем же.

Третий пункт: проверка на «Идеях I» — это проверка на предельном случае. «Идеи I» — самый «абстрактный» и самый «систематический» текст Гуссерля. Если перевод «выравнивает» именно здесь (где каждое слово несёт философскую нагрузку), то он «выравнивает» и в более «конкретных» текстах («Идеи II», «Философия Первая»). Но если он «удерживает шаг» здесь, то он «удерживает» его и там. Проверка на предельном случае достаточна, потому что она проверяет методологию, а не «содержание» каждого тома.

Что это значит для Части I Тома II. Часть I Тома II — это реконструкция «Идей I». Она уже проверена: несущие положения (функция/данность, два смысла начала, сжатие, пассивный синтез) подтверждены на материале «Идей I» (см. Приложение Е, Е.0). Это значит, что Часть I Тома II может идти своим ходом: она не нуждается в «перепроверке» каждого шага, потому что фундамент уже проверен. Читатель, прошедший Главу 0, знает: ключевые положения сформулированы в Томе I, проверены на «Идеях I» и подтверждены. Дальше — система.

Граница. Проверка на «Идеях I» не означает, что «Идеи II» и «Идеи III» не нуждаются в проверке вообще. Они нуждаются в другой проверке — на других узлах (Leib, душа, дух, мотивация, интерсубъективность). Но эта проверка — следующий шаг, а не «предпосылка» для Части I. Часть I Тома II идёт своим ходом, потому что её фундамент уже проверен.

Итог. Проверка на «Идеях I» достаточна, потому что:

· «Идеи I» — систематическое ядро, а не частный случай;

· «Идеи I» содержат все типы грамматических узлов;

· «Идеи I» — предельный случай, на котором проверяется методология.

После этой проверки Часть I Тома II идёт своим ходом: она реконструирует «Идеи I» на уже подтверждённом фундаменте. Читатель, прошедший Главу 0, знает: ключевые положения прошли проверку, и теперь можно приступить к системе.

0.6. Как чертить текст Гуссерля.

Что это значит. Текст Гуссерля не читается как обычная книга — от начала к концу, «потребляя» информацию. Он чертится: как геометрическая фигура, которую строят карандашом и циркулем. Читатель не «получает» мысль, а воспроизводит её: он ставит точки, проводит линии, проверяет углы, отмечает места, где конструкция «не сходится». Это не «метафора». Это метод, который Гуссерль сам применял: его тексты — это «чертежи» сознания, и читать их можно только чертя.

Почему это важно. Обычное чтение «потребляет» текст: мы следим за сюжетом, запоминаем аргументы, соглашаемся или не соглашаемся. Но текст Гуссерля не потребляется: он строится. Если читатель «потребляет» его, он получает «конспект» — набор утверждений, которые можно пересказать, но нельзя проверить. Если читатель чертит его, он получает конструкцию — систему, которую можно воспроизвести и проверить на предельных случаях.

Три инструмента для черчения.

· Карандаш. Вы отмечаете места, где перевод «выравнивает»: артикли, порядок слов, номинализации, Konjunktiv, пассив. Вы ставите точку на полях и пишете немецкое слово. Это не «пометка для памяти», а узел, который вы проверяете.

· Циркуль. Вы проверяете связь между узлами: как один узел предполагает другой, как одна структура фундирует другую. Вы обходите текст по кругу: от «Идей I» к «Идеям II», от «Идей II» к «Идеям III», от «Идей III» к «Философии Первой», от «Философии Первой» к «Кризису». Каждый круг — это проверка одного и того же фундамента на новом материале.

· Линейка. Вы выпрямляете линию: проверяете, где перевод «выпрямил» немецкую фразу, и восстанавливаете её «подвешивание». Вы сравниваете русский перевод с немецким оригиналом и отмечаете, где именно «эффект накопления» пропал.

Как это работает на практике.

· Вы не читаете «Идеи I» «от корки до корки». Вы чертите их: берёте § 3 (das Wesen / ein Wesen), ставите точку, проверяете по оригиналу, отмечаете, что игра артиклей теряется, и идёте дальше.

· Вы не запоминаете «структуру чистого сознания». Вы строите её: ноззис и нозма, гиле-морфе, интенциональность — это не «термины», а точки на чертеже, которые вы соединяете линиями.

· Вы не соглашаетесь или не соглашаетесь с Гуссерлем. Вы проверяете его: работает ли конструкция на предельном случае? Если да — вы идёте дальше. Если нет — вы отмечаете границу и возвращаетесь к чертежу.

Почему это соответствует «Лаборатории перевода». «Лаборатория» — это не «список ошибок», а инструмент для черчения. Таблица узлов (Приложение Е) — это набор точек, которые вы проверяете. Критерий «шаг удержан» — это линейка, которой вы измеряете перевод. Три статуса (цитата / реконструкция / авторское различение) — это типы линий на чертеже: сплошная (цитата), пунктирная (реконструкция), жирная (авторское различение).

Главный вывод. Гонка за «лучшим переводом» бессмысленна без понимания того, как мысль временит и пространственно построена. Текст Гуссерля — не «поток информации», а конструкция, которую нужно воспроизвести. Читать его — значит чертить: карандашом, циркулем, линейкой. «Лаборатория перевода» — это инструмент для черчения. Таблица узлов — точки. Критерий «шаг удержан» — линейка. Три статуса — типы линий. Без этого Том II оставался бы «набором описаний»; с этим он становится чертежом, который можно проверить и воспроизвести.

Что это меняет для читателя. Читатель, прошедший Главу 0, знает: он не «читает» Том II, а чертит его. Он держит под рукой карандаш, циркуль и линейку. Он проверяет каждый шаг по немецкому тексту и отмечает места, где перевод «выравнивает». Это не «труд», а метод: текст Гуссерля не читается без черчения, потому что он сам — чертёж. И гонка за «лучшим переводом» бессмысленна без этого понимания: перевод улучшается не «сам по себе», а только тогда, когда читатель видит, как мысль держит время и строит пространство.

ЧАСТЬ 0-II. «ФИЛОСОФИЯ ПЕРВАЯ»: ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ.

Вводная к части.

Эта часть помещена перед «Идеями I», поскольку она отвечает на вопрос, который «Идеи» предполагают, но не ставят: почему феноменология должна быть «первой философией»? Ответ даётся через критическую историю идей: от Платона через Декарта, Локка, Беркли, Юма к рационализму. Гуссерль использует историю не как эрудицию, а как метод: каждая историческая система предвосхищает феноменологию, но искажает её; критика этих искажений и есть обоснование необходимости трансцендентальной феноменологии.

Этот ход требует пояснения, потому что он легко может показаться «историческим введением» в духе обычных философских курсов — обзором учений, который предшествует «настоящей» систематике. У Гуссерля дело обстоит иначе. «Философия Первая» (курс лекций 1923–24, Husserliana VIII) — не обзор и не история философии в привычном смысле. Это критическая история идей, которая имеет строго методический смысл: она показывает, что проблема «первой философии» не является изобретением феноменологии, что она возникает с необходимостью в самой истории мысли и что исторические системы терпят неудачу не потому, что они «плохие», а потому, что они пытаются решить эту проблему без феноменологического метода. Критика этих неудач и есть обоснование необходимости трансцендентальной феноменологии.

Почему эта часть стоит перед «Идеями I», а не после них? Потому что «Идеи I» начинаются с методического восхождения: естественная установка эпохе чистое сознание трансцендентальный идеализм. Это восхождение предполагает, что читатель уже понимает, зачем нужно эпохе и почему чистое сознание должно стать полем науки. Но само это «зачем» и «почему» в «Идеях I» не обосновывается — они предполагаются. «Философия Первая» заполняет этот пробел: она показывает, что вопрос о «первой философии» реальен, что он возникает из кризиса предшествующих попыток обосновать знание и что феноменология является ответом на этот кризис.

Это не значит, что «Философия Первая» «доказывает» феноменологию извне. Она не доказывает; она показывает. Она показывает, что исторические системы — Платон, Аристотель, Декарт, Локк, Беркли, Юм, Кант — предвосхищают феноменологию, но искажают её. Каждая из них видит какую-то часть истины, но гипостазирует эту часть, превращает её в целое и тем самым закрывает путь к подлинному обоснованию. Критика этих искажений — не «опровержение» исторических систем, а выявление того, что в них остаётся неосмысленным, и того, что феноменология должна сделать явным.

Здесь важно зафиксировать методический статус этой части. Она не является «историческим обоснованием» в том смысле, в каком, например, история математики может «обосновывать» математику, показывая, как развивались её понятия. История у Гуссерля имеет телеологическую структуру: она движется к феноменологии как к своей цели, но эта телеология не является эмпирическим фактом. Она раскрывается в критическом анализе, который показывает, что исторические системы должны были потерпеть неудачу, потому что они пытались решить проблему «первой философии» без феноменологического метода. Телеология здесь — не «прогресс» в духе Гегеля, а структура задачи: проблема «первой философии» ставится с необходимостью, и её решение требует радикально нового подхода.

Этот подход предполагает различение, которое мы ввели в Томе I и которое здесь применяется к историческому материалу: различение «сознание-функция / сознание-данность» (4.7, 5.7, 6.7, 7.6, 8.6, 9.2). Исторические системы можно понять, как попытки схватить «данность» (мир, знание, истину), не поняв «функцию» (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Платон гипостазирует идеи как «данности», не спрашивая, как они конституируются в сознании. Декарт открывает ego cogito как «данность», но интерпретирует его как субстанцию, а не как функцию конституирования. Локк натурализирует сознание, превращая функцию в «данность» (tabula rasa). Беркли сводит данность к восприятию, но не видит функции, которая конституирует восприятие. Юм радикализирует этот подход до скептицизма, который сам себя опровергает. Кант пытается схватить функцию (априорные формы), но не доводит анализ до конца, потому что не имеет феноменологического метода.

Это различение позволяет увидеть, что критика исторических систем у Гуссерля — не «опровержение» их «ошибок», а выявление того, что в них остаётся неосмысленным. Каждая система видит какую-то часть истины, но гипостазирует эту часть, превращает её в целое и тем самым закрывает путь к подлинному обоснованию. Критика этих искажений — не «опровержение» исторических систем, а выявление того, что в них остаётся неосмысленным, и того, что феноменология должна сделать явным.

Второе различение, которое здесь применяется, — «два смысла начала» (4.1, 7.7, 8.7, 9.3). История философии имеет «начало» в двух смыслах: как исток (греческая философия как первоисточник проблемы «первой философии») и как предел (феноменология как цель, к которой история движется). Смешение этих смыслов порождает видимость того, что история «доказывает» феноменологию или что феноменология «выводится» из истории. Различение истока и предела снимает эту видимость: история не «доказывает» феноменологию, а показывает, что проблема «первой философии» ставится с необходимостью и что её решение требует радикально нового подхода.

Третье различение, которое здесь применяется, — «сжатие и временная перспектива» (4.6, 5.6, 6.8, 7.5, 8.4). История философии, как она представлена в «Философии Первой», имеет временную перспективу: ближние системы (Кант, рационализм) даны яснее, дальние (Платон, Аристотель) — смутнее. Это не «недостаток» изложения, а структура исторического понимания: мы понимаем историю из нашего настоящего, и это настоящее определяет, что в прошлом мы видим ясно, а что — смутно. «Сжатие» истории — не «искажение», а условие возможности исторического понимания.

Наконец, четвёртое различение, которое здесь применяется, — «пассивный синтез как функция / как данность» (8.6, 9.6). История философии, как её анализирует Гуссерль, имеет пассивный синтез: традиция, язык, «само собой разумеющиеся» предпосылки, которые не тематизируются. Эти пассивные синтезы «функционируют» до всякой рефлексии, но могут стать «данностями» в критическом анализе. «Философия Первая» и есть такой критический анализ: она делает явным то, что в истории функционировало пассивно.

Таким образом, Часть 0-II не является «историческим введением» в обычном смысле. Она является критической историей идей, которая имеет строго методический смысл: она показывает, что проблема «первой философии» реальна, что исторические системы терпят неудачу не потому, что они «плохие», а потому, что они пытаются решить проблему без феноменологического метода, и что феноменология возникает как ответ на этот кризис. Критика этих неудач и есть обоснование необходимости трансцендентальной феноменологии.

Эта часть имеет свою арку, которая встраивается в общую арку Тома II. Если полная арка Тома II идёт от «Философии Первой» через «Идеи I», «Идеи II» и «Идеи III» к «Кризису» и авторскому послесловию 1931 года, то арка Части 0-II — это историческое обоснование: от Платона и Аристотеля через Декарта, Локка, Беркли и Юма к рационализму и Канту. Каждое звено этой арки показывает, как историческая система предвосхищает феноменологию, но искажает её, и как критика этих искажений обосновывает необходимость трансцендентальной феноменологии.

bannerbanner