
Полная версия:
Лаборатория и система: феноменология Гуссерля. Том II. Система и метаобоснование
Связь с ядром Части I. Неудача Сократа — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне метода. Сократ схватывает данность (очевидность понятий), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Критика этой ограниченности и есть выявление функции, которая у Сократа остаётся неосмысленной.
Следствие. Сократ предвосхищает идею феноменологического прояснения, но терпит неудачу, потому что ограничивается этической сферой. Его метод прояснения — зародыш феноменологии, но не сама феноменология. Критика этой ограниченности и есть третий шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.2.4. Платоновская диалектика и идея «первой» и «второй» философии
Что это. Платон различает «первую» философию (науку об идеях) и «вторую» философию (науку о чувственном мире). Это различие предвосхищает гуссерлевское различие между эйдетикой и науками о фактах.
Гуссерль формулирует это так: «С платоновской диалектикой, открывающей новую эпоху, уже проглядывает, что философия в этом высшем и подлинном смысле возможна лишь на основе фундаментальных подготовительных исследований условий возможности философии. В них, как заключённая в живой зародыш, содержится очень важная для будущего идея обоснования и структурирования философии на двух ступенях, то есть первой философии и второй философии. Как Первая Философия выступает универсальная методология, абсолютно обосновывающая самое себя, или, теоретически сформулированное, наука о тотальности чистых (априорных) принципов всякого возможного познания и о тотальности систематически включённых в них истин, то есть истин, выводимых из них априори... На второй ступени даётся тотальность фактических подлинных наук, то есть тех, которые объясняются посредством рационального метода» (Лекция 2).
Почему это важно для Гуссерля. Платон предвосхищает различение, которое станет центральным для «Идей I»: различение между эйдетикой (наукой о сущностях) и науками о фактах. «Первая философия» Платона — эйдетика, наука об априорных принципах всякого возможного познания. «Вторая философия» — науки о фактах, которые обосновываются через «первую философию».
Но Платон терпит неудачу — и эта неудача также методическая. Он не может объяснить, как «первая философия» относится к «второй философии». Он гипостазирует «первую философию» как отдельный мир идей, который существует независимо от «второй философии» — мира чувственных вещей. Он не видит, что «первая философия» конституируется в сознании и что «вторая философия» обосновывается через «первую» только потому, что обе конституируются в одном и том же сознании.
Связь с ядром Части I. Неудача Платона — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне системы. Платон схватывает данность («первая» и «вторая» философия как два уровня знания), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эти уровни производит. Критика этой гипостазиции и есть выявление функции, которая в платонизме остаётся неосмысленной.
Следствие. Платон предвосхищает различение «первой» и «второй» философии, но терпит неудачу, потому что гипостазирует «первую философию». Его диалектика — зародыш феноменологии, но не сама феноменология. Критика этой гипостазиции и есть четвёртый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
Резюме главы
Глава 0-II.2 показывает, что проблема «первой философии» возникает уже в античности — у Аристотеля, который вводит сам термин, и у Платона, который впервые понимает философию как абсолютно обоснованную науку. Аристотель предвосхищает идею формальной онтологии, но терпит неудачу, потому что принимает мир как данность. Платон предвосхищает идею эйдетики и различение «первой» и «второй» философии, но терпит неудачу, потому что гипостазирует идеи. Сократ предвосхищает идею феноменологического прояснения, но терпит неудачу, потому что ограничивается этической сферой. Платоновская диалектика вводит идею «первой» и «второй» философии, но не может объяснить, как они относятся друг к другу.
Связь с ядром Части I. Различение «сознание-функция / сознание-данность» (4.7) работает уже на уровне античного истока: Аристотель, Платон и Сократ схватывают данность (сущее, идеи, очевидность понятий), но не схватывают функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Различение «два смысла начала» (4.1, 7.7, 8.7, 9.3) показывает, что античность — исток проблемы «первой философии», но не её предел: античные системы предвосхищают феноменологию, но не являются ею. Без этих различений античный исток проблемы «первой философии» выглядел бы как историческая справка; с ними он становится первым шагом к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
Глава 0-II.3. Кризис античной науки и скептицизм
Вводная
Античная философия — не «прогресс» от Платона к Аристотелю и далее к «более совершенным» системам. Она — кризис, который начинается с софистов и достигает кульминации в скептицизме. Чтобы понять, почему Гуссерль помещает эту главу после Платона и Аристотеля, а не до них, нужно ответить на три вопроса: как софисты ставят проблему субъективности познания (0-II.3.1), почему скептицизм — «бессмертие» античной философии, а не её «смерть» (0-II.3.2), и почему Платон и Аристотель не дошли до трансцендентального обоснования, несмотря на все свои достижения (0-II.3.3). Ответ на эти вопросы задаёт архитектуру не только настоящей главы, но и всей Части 0-II: без кризиса античной науки проблема «первой философии» выглядела бы как «вечная проблема», не имеющая истории; с ним она становится проблемой, которая возникает с необходимостью и требует радикально нового подхода.
Гуссерль формулирует это так: «Первая философия греков, наивно направленная на внешний мир, претерпела первый перелом в своём развитии с скептицизмом софистов. Идеи разума в его основных формах были обесценены софистической аргументацией, которая посредством впечатляющих рассуждений представила якобы доказанным, что истинное во всяком смысле — сущее в себе, прекрасное и доброе — есть не что иное, как обманчивая иллюзия. Тем самым философия утратила смысл своего назначения» (Лекция 1). Это не историческая справка. Это указание на то, что кризис античной науки — первый кризис «первой философии», и что феноменология возникает как ответ на этот кризис.
0-II.3.1. Софисты: субъективизм и проблема познания
Что это. Софисты (Протагор, Горгий) ставят проблему субъективности познания, но решают её релятивистски. Протагор: «Человек есть мера всех вещей». Горгий: «Ничего нет; если бы что-то было, его нельзя было бы познать; если бы его можно было познать, нельзя было бы сообщить». Оба тезиса разрушают наивную веру в то, что мир дан «сам по себе» и что познание может схватить этот мир «как он есть».
Гуссерль формулирует это так: «Изначально он [субъективизм] представлен двумя великими софистами: Протагором и Горгием. Сущностные (принципиальные) идеи, которые они, по-видимому, первыми выдвинули, таковы: 1. Объективное существует для познающего субъекта изначально лишь потому, что тот его испытывает. Но испытывать означает, что оно каким-то образом субъективно является ему в той или иной форме. Один раз вещь видится так, другой раз иначе, и каждый видит её так, как она являет себя ему в опыте данного момента… Сущее само по себе, независимое от того, как оно видится, сущее в себе, абсолютно тождественное себе, — не испытывается и не может быть испытано» (Лекция 9а).
Почему это важно для Гуссерля. Софисты предвосхищают трансцендентальный поворот, но в негативной форме. Они показывают, что мир дан субъекту через субъективные «явления» и что «сущее в себе» не дано непосредственно. Это первый шаг к трансцендентальной проблематике: проблема не в том, существует ли мир, а в том, как мир дан сознанию. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи конституирования: мир не дан «сам по себе», а конституируется в сознании.
Но софисты терпят неудачу — и эта неудача методическая. Они решают проблему релятивистски: если всё дано субъективно, то нет никакой объективной истины. Это «дурной субъективизм», который разрушает не только «первую философию», но и всякую науку. Софисты не видят, что субъективность познания не исключает объективности, а требует её обоснования через исследование конституирования мира в сознании.
Гуссерль формулирует это так: «В этой форме остроумных парадоксов, скептических аргументаций, относительно которых неизвестно, насколько серьёзно их действительно принимали, входит в философское сознание человечества, ещё в примитивной и смутной форме, совершенно новый мотив, имеющий всеобъемлющее значение. Впервые становится проблематичной наивная вера в то, что мир дан предварительно, и тем самым проблематизируется сам мир в отношении фундаментальной возможности его познания и фундаментального смысла его бытия в себе. Иначе говоря, впервые реальный универсум, а затем, последовательно, и вся совокупность возможной объективности вообще, как объект возможного познания, возможного сознания, рассматривается с трансцендентальной точки зрения» (Лекция 9а).
Связь с ядром Части I. Неудача софистов — это неудача различения «функция / данность» (4.7). Софисты схватывают данность (мир как он является субъекту), но не схватывают функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Они видят, что мир дан через субъективные «явления», но не видят, что эти «явления» конституируются в сознании. Критика этой ограниченности и есть выявление функции, которая у софистов остаётся неосмысленной.
Следствие. Софисты предвосхищают трансцендентальный поворот, но терпят неудачу, потому что решают проблему релятивистски. Их субъективизм — зародыш трансцендентальной феноменологии, но не сама феноменология. Критика этой ограниченности и есть первый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.3.2. Скептицизм как «бессмертие» античной философии
Что это. Скептицизм (Пиррон, Секст Эмпирик) показывает, что всякое знание может быть подвергнуто сомнению. Он не отрицает, что мир существует; он отрицает, что мы можем знать, каков он «сам по себе». Скептик воздерживается от суждения (ἐποχή) и живёт «по видимости», не претендуя на истину.
Гуссерль формулирует это так: «Историческим симптомом этой ситуации является, так сказать, бессмертие скептицизма. Как неодолимый дух отрицания, он сопровождает цветущее развитие античных наук, неустанно противопоставляя каждой новой форме философии новую форму антифилософии. В целом, можно сказать, что он упорствует в доказательстве с помощью весьма тонких аргументов невозможности любой философии, то есть невозможности науки, которая в конечном счёте обосновывала бы себя саму, — и это вопреки всем опровержениям, которыми, как полагали, его преодолели в философских школах. Гидра скептицизма всегда порождает новые головы, и даже отрубленные очень скоро вновь отрастают» (Лекция 8а).
Почему скептицизм — «бессмертие», а не «смерть». Скептицизм не является «опровержением» античной философии. Он — её симптом: он показывает, что античная философия не смогла обосновать себя абсолютно. Каждая новая философская школа (стоики, эпикурейцы, неоплатоники) пытается «опровергнуть» скептицизм, но терпит неудачу, потому что не имеет метода для обоснования абсолютной истины. Скептицизм «бессмертен» потому, что постоянно возрождается: пока философия не обосновала себя абсолютно, скептицизм будет возвращаться.
Гуссерль формулирует это так: «Буйное выживание скептицизма, который в своих аргументациях не щадит ни одну из частных наук и даже самую точную математику, есть свидетельство того, что пост-платоновская наука не осуществила подлинно то, что, согласно её притязанию, она должна была осуществить как философия, а именно — знание, основанное на абсолютном обосновании. Иначе она сделала бы невозможным предприятие скептиков, ясно разрешила бы их парадоксы» (Лекция 8а).
Почему скептицизм важен для Гуссерля. Скептицизм предвосхищает феноменологическое эпохе, но в негативной форме. Скептик воздерживается от суждения о мире «самом по себе» и исследует только «явления». Это первый шаг к феноменологической редукции: не отрицать мир, а «заключить в скобки» вопрос о его существовании и исследовать, как он дан сознанию. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи эпохе: скептик не «отрицает» мир, а «воздерживается» от суждения о нём.
Но скептицизм терпит неудачу — и эта неудача методическая. Скептик воздерживается от суждения, но не исследует, как мир дан сознанию. Он не видит, что «явления» конституируются в сознании и что это конституирование может быть исследовано. Скептицизм — это «эпохе без феноменологии»: он «заключает в скобки» мир, но не исследует сознание, которое этот мир конституирует.
Гуссерль формулирует это так: «Хотя в этой непрерывной борьбе со скептицизмом философия обрела многие и весьма ценные очевидности, она не сумела, так сказать, поразить его в самое сердце, в то время как он тайно черпал свою силу из того измерения, которое философия ещё не сумела увидеть, — измерения чистого сознания» (Лекция 8а).
Связь с ядром Части I. Неудача скептицизма — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне метода. Скептик схватывает данность (явления), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эти явления производит. Критика этой ограниченности и есть выявление функции, которая у скептиков остаётся неосмысленной.
Следствие. Скептицизм предвосхищает феноменологическое эпохе, но терпит неудачу, потому что не исследует конституирование мира в сознании. Его «эпохе» — зародыш феноменологической редукции, но не сама редукция. Критика этой ограниченности и есть второй шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.3.3. Почему Платон и Аристотель не дошли до трансцендентального обоснования
Что это. Платон и Аристотель предвосхищают «первую философию», но не доходят до трансцендентального обоснования. Они принимают мир как данность и не ставят вопрос о его конституировании в сознании. Они исследуют сущее, но не исследуют сознание сущего.
Гуссерль формулирует это так: «Как ни старался Платон обосновать логику в этом духе радикализма, он не сумел дойти до необходимых начал и методов, и уже Аристотель уступил весьма естественной очевидности изначально данного мира, отказавшись тем самым именно от этого радикального обоснования познания. Так античная наука, несмотря на своё притязание быть философией, т.е. наукой, действительно обосновывающей себя до конца и полностью удовлетворительной, несмотря на все свои восхитительные достижения, сумела стать лишь тем, что мы называем догматической наукой — наукой, которую мы можем принять лишь как предварительную ступень подлинной философской науки, но не как её саму» (Лекция 8а).
Почему это не «ошибка» Платона и Аристотеля. Неудача Платона и Аристотеля — не «логическая ошибка» и не «недостаток гениальности». Это структурное ограничение их метода. У них нет феноменологического метода для схватывания конституирующей жизни сознания. Они видят, что мир дан, но не видят, что мир конституируется в сознании. Они принимают мир как «данность», но не спрашивают, как эта «данность» производится «функцией» сознания.
Гуссерль формулирует это так: «Пока познающий субъект, который должен мыслиться как коррелят всем реальным и возможным познаниям и наукам, не будет исследован; пока не будет основана чистая и всеобщая наука о всяком возможном познающем сознании, в которой всякое истинное бытие становится очевидным как субъективное достижение, — ни одна наука, сколь бы рациональной она ни была, не будет таковой в полном и высшем смысле слова» (Лекция 8а).
Почему это важно для Гуссерля. Неудача Платона и Аристотеля показывает, что проблема «первой философии» не может быть решена в рамках «наивного объективизма». Она требует трансцендентального поворота — исследования конституирующей жизни сознания. Античность предвосхищает этот поворот (у софистов и скептиков), но не осуществляет его. Платон и Аристотель предвосхищают «первую философию» как науку начал, но не доходят до трансцендентального обоснования, потому что у них нет феноменологического метода.
Связь с ядром Части I. Неудача Платона и Аристотеля — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне системы. Они схватывают данность (сущее, его начала и причины), но не схватывают функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Критика этой ограниченности и есть выявление функции, которая у Платона и Аристотеля остаётся неосмысленной.
Следствие. Платон и Аристотель предвосхищают «первую философию», но терпят неудачу, потому что принимают мир как данность. Их «первая философия» — зародыш феноменологии, но не сама феноменология. Критика этой ограниченности и есть третий шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
Резюме главы
Глава 0-II.3 показывает, что античная философия — не «прогресс», а кризис, который начинается с софистов и достигает кульминации в скептицизме. Софисты предвосхищают трансцендентальный поворот, но решают проблему релятивистски. Скептицизм предвосхищает феноменологическое эпохе, но не исследует конституирование мира в сознании. Платон и Аристотель предвосхищают «первую философию» как науку начал, но не доходят до трансцендентального обоснования, потому что принимают мир как данность.
Связь с ядром Части I. Различение «сознание-функция / сознание-данность» (4.7) работает уже на уровне античного кризиса: софисты, скептики, Платон и Аристотель схватывают данность (мир, явления, сущее), но не схватывают функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Различение «два смысла начала» (4.1, 7.7, 8.7, 9.3) показывает, что античность — исток проблемы «первой философии», но не её предел: античные системы предвосхищают феноменологию, но не являются ею. Без этих различений античный кризис выглядел бы как историческая справка; с ними он становится необходимым шагом к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
Глава 0-II.4. Декарт: открытие ego cogito и его ложная интерпретация
Вводная
С Декарта начинается Новое время — не потому, что он «открыл» субъективность (её открыли уже софисты и скептики), а потому, что он теоретически осознал то, что скептицизм показал негативно: познающая субъективность является абсолютным основанием всякого познания. Гуссерль видит в Декарте «великого начинателя» и одновременно «великого неудачника»: Декарт открывает ego cogito как абсолютно несомненное основание, но интерпретирует его как субстанцию, а не как конституирующую жизнь сознания. Эта ложная интерпретация определяет всё последующее развитие философии — от трансцендентального реализма до психологизма.
Чтобы понять, почему Гуссерль помещает Декарта после античного кризиса, нужно ответить на пять вопросов: каков замысел и метод «Размышлений о первой философии» (0-II.4.1), что означает открытие чистой субъективности (0-II.4.2), почему Декарт интерпретирует ego cogito как субстанцию (0-II.4.3), в чём состоит порочный круг теории очевидности (0-II.4.4) и каково наследие Декарта для последующей философии (0-II.4.5). Ответ на эти вопросы задаёт архитектуру не только настоящей главы, но и всей Части 0-II: без Декарта проблема «первой философии» выглядела бы как античная проблема, не имеющая новоевропейского решения; с ним она становится проблемой, которая требует трансцендентального обоснования и терпит неудачу в рамках наивного объективизма.
Гуссерль формулирует это так: «С Декарта начинается Новое время, потому что он был первым, кто попытался теоретически учесть несомненно истинное, лежащее в основе скептических аргументаций. Он был первым, кто теоретически проник к самому общему онтологическому основанию, которое предполагают самые крайние скептические отрицания и к которому они отсылают в своих аргументах, а именно к познающей самой себя достоверности субъективности» (Лекция 9а). Это не историческая справка. Это указание на то, что Декарт — поворотный пункт в истории «первой философии», и что его неудача — необходимый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.4.1. Meditationes de prima philosophia: замысел и метод
Что это. «Размышления о первой философии» (1641) — не трактат и не система, а медитации: последовательность размышлений, которые философствующий субъект должен проделать сам, чтобы прийти к абсолютно несомненному основанию. Декарт ставит радикальный вопрос: что можно знать с абсолютной достоверностью? Его метод — универсальное сомнение (universeller Zweifelsversuch), которое должно привести к абсолютно несомненному основанию.
Гуссерль формулирует это так: «Ни одна из предшествующих наук, говорит Декарт, ещё не является подлинно строгой, абсолютно обоснованной наукой. Чтобы прийти к такой науке, чтобы достичь систематического и абсолютно надёжного построения универсальной науки, философии, мы должны сделать tabula rasa, мы должны подвергнуть сомнению все полученные до сих пор знания. Нашим принципом должно быть не оставлять ничего, что не было бы настолько прочным, чтобы не могло устоять перед любой мыслимой сомнительностью» (Лекция 10а).
Почему это важно для Гуссерля. Декарт предвосхищает феноменологическую редукцию, но в негативной форме. Его универсальное сомнение — не «отрицание» мира, а «заключение в скобки» вопроса о его существовании. Гуссерль видит здесь предвосхищение своей идеи эпохе: Декарт не отрицает мир, а воздерживается от суждения о нём, чтобы найти абсолютно несомненное основание. Гуссерль прямо говорит: «Мы можем также сказать: Декарт совершает великое открытие, но он не понимает его истинного смысла. Он открывает новую землю, но не знает, что он открыл» (Лекция 10а).
Но Декарт терпит неудачу — и эта неудача методическая. Его сомнение не является систематическим: он сомневается во всём, кроме самого сомнения, но не исследует, как сознание конституирует мир. Он находит абсолютно несомненное основание (ego cogito), но не исследует его конституирующую жизнь. Его «эпохе» — «эпохе без феноменологии»: он заключает в скобки мир, но не исследует сознание, которое этот мир конституирует.
Связь с ядром Части I. Неудача Декарта — это неудача различения «функция / данность» (4.7) на уровне метода. Декарт схватывает данность (ego cogito как абсолютно несомненное основание), но не схватывает функцию (конституирующую жизнь сознания), которая эту данность производит. Его «эпохе» — зародыш феноменологической редукции, но не сама редукция. Критика этой ограниченности и есть выявление функции, которая у Декарта остаётся неосмысленной.
Следствие. Декарт предвосхищает феноменологическую редукцию, но терпит неудачу, потому что не исследует конституирование мира в сознании. Критика этой ограниченности и есть первый шаг к обоснованию необходимости трансцендентальной феноменологии.
0-II.4.2. Открытие чистой субъективности
Что это. Декарт открывает ego cogito как абсолютно несомненное основание: «Cogito, ergo sum». Это открытие чистой субъективности, которая предшествует всякому объективному знанию. Декарт находит, что даже если сомневаться во всём, нельзя сомневаться в том, что я сомневаюсь, а значит, я существую как мыслящий субъект.
Гуссерль формулирует это так: «Хотя я могу сомневаться во всём мире и, возможно, действительно сомневаюсь, нечто остаётся несомненным: именно это, что я сомневаюсь, а также то, что этот мир является мне через чувства, что сейчас у меня есть то или иное восприятие, что я сужу о нём так или иначе, что, чувствуя, я оцениваю его, желаю его, хочу его и т.д. Я есмь, sum cogitans, я есть субъект этой сознательной жизни, которая течёт с этими восприятиями, воспоминаниями, суждениями, чувствами и т.д., и я тот же самый в этом потоке с абсолютной уверенностью и несомненностью» (Лекция 10а).

