«Античный космос и современная наука» А. Ф. Лосева. Опыт критической реконструкции и сверки с современным антиковедением

1. Постановка вопроса: можно ли говорить о потенции там, где нет материи?

Раздел I.3 завершился анализом индивидуализированной энергии (τοῦδε ἐνέργεια) и μορφή — формы, которая делает эйдол именно этим эйдолом. Раздел I.4 переносит вопрос в иную плоскость: если в чувственном мире потенция и энергия различаются через материю, то что происходит с ними в умном мире, где материи в собственном смысле нет?

Плотин ставит этот вопрос со всей остротой: «Теперь, [подходя] к цели нашего предыдущего исследования, необходимо сказать, в каком смысле применим предикат энергийно-данного к умному миру, и только ли он, и есть ли там каждое и все — энергия, и есть ли и там потенциально-данное» [p. 6]. Лосев переводит этот вопрос с характерной точностью, сохраняя его двойственность: речь идёт не просто о том, есть ли в умном мире потенция, но о том, в каком смысле к нему вообще применимы эти категории.

Современные исследования подтверждают, что это — центральный пункт всего трактата. Arruzza показывает, что Плотин в II 5 осуществляет «систематическую ревизию» аристотелевской терминологии именно для того, чтобы объяснить, как работает причинность умопостигаемого и как чувственное причастно умному . Ключевой момент: у Аристотеля потенция и энергия образуют пару, в которой энергия первична, но потенция всё же наличествует в материальных вещах. У Плотина же умный мир есть мир чистых энергий, и вопрос о потенции в нём требует переопределения самого понятия потенции.

2. Нет потенциально-данного в умном мире

Ответ Плотина, который Лосев передаёт с предельной ясностью, состоит в следующем: в умном мире нет ничего потенциально-данного. Лосев переводит три аргумента Плотина: «а) там нет ни материи, в которой [находится, как мы говорили выше], потенциально-данное, ни чего-нибудь такого, что [только ещё] имеет там быть и что ещё пока не есть; b) нет там также ничего такого, что, переходя в иное или оставаясь, порождает что-нибудь другое, или, выходя из себя самого, дало бытие другому вместо себя; c) всё там существует сущно (ὄντως), [идеально], причём сущее содержит в себе, [поскольку оно именно сущее], не время, но вечность» [p. 6].

Эти три аргумента образуют единую структуру. Первый указывает на отсутствие субстрата потенциальности — материи. Второй — на отсутствие временного перехода, который конституирует потенциально-данное как «то, что ещё не стало». Третий — на способ бытия умного мира: он есть сучно, то есть в модусе полной осуществлённости, где различие между «может быть» и «есть» снято. Иначе говоря, умный мир не имеет будущего — не в хронологическом смысле, а в смысле онтологической структуры: в нём нет ничего, что ожидало бы своего осуществления.

Это положение имеет решающее значение для всей диалектики Лосева. Оно означает, что тетрактида А (сущность) есть мир чистых энергий, в котором потенция и энергия тождественны. Но это тождество не есть безразличие: оно есть результат диалектического снятия различия, при котором потенция сохраняется как момент внутри энергии, но не как самостоятельное состояние. Лосев подчёркивает это в примечаниях к трактату: «В умном мире, можно сказать, нет ничего потенциально-данного» — и это утверждение является предпосылкой для понимания того, почему космос (тетрактида В) может быть «вещью, устроенной числом», не будучи при этом числом самим по себе.

3. Умная материя и потенция: парадокс, который Плотин решает

Здесь, однако, возникает трудность, которую Плотин сам же и формулирует. Если в умном мире есть материя — «умная материя» (ὕλη νοητή), — то не следует ли отсюда наличие и потенциально-данного? Ведь если каждая вещь умного мира имеет своё «одно» в качестве материи, «другое» в качестве эйдоса и «третье» в качестве их совокупности, то структура потенциальности как будто воспроизводится и там [p. 6].

Современные исследования показывают, что понятие «умной материи» действительно является парадоксальным для греческой философии. Как отмечает Tornau, в античном платонизме материя связана с бесформенностью, иррациональностью и негативностью, тогда как умопостигаемое — с устойчивым, тождественным себе бытием. Введение «умной материи» создаёт напряжение: как может быть материя в том, что свободно от становления?

Плотин решает этот парадокс через различение способов существования материи. Лосев переводит: «[Сам] эйдос там имеет значение материи, так как и душа, будучи эйдосом для другого, [является там] материей» [p. 6]. Это означает, что умная материя не есть нечто отличное от эйдоса — она есть тот же самый эйдос, взятый в аспекте его способности быть воспринятым другим. Душа, будучи эйдосом для тела, является материей для ума; но это «является материей» не онтологическое, а реляционное: она есть материя для другого, но не материя сама по себе.

Плотин уточняет: «...имеется эйдос души и эйдос не для будущего, и его нельзя отделить [от неё] иначе, как только в мысли, и только в этом смысле он обладает материей, созерцаясь как [нечто] двойное; оба же вместе они — одна природа» [p. 6]. Это ключевое положение. Умная материя есть продукт мысленного различения, а не реальная составляющая. Она не «предшествует» эйдосу и не «ожидает» его оформления; она есть аспект эйдоса, взятый в его соотнесённости с иным. Именно поэтому в умном мире нет потенциально-данного в собственном смысле: то, что там называется материей, не есть субстрат, способный быть иным, но есть сам эйдос в его обращённости к другому.

4. Душа как потенция и ум как вечная энергия

Из этого решения следует важное различение, которое Лосев фиксирует в переводе. Плотин говорит: «...душа есть потенция [всего] этого» [p. 6]. Но что значит «потенция» здесь? Это не потенциально-данное в смысле материи. Это — сила, которая принадлежит умному миру, и которая производит всё низшее. Душа есть потенция потому, что она содержит в себе всё, что ниже её, как своё возможное проявление; но она не есть потенциально-данное потому, что она уже есть всё это в модусе смысловой определённости.

Ум, напротив, есть вечная энергия. Плотин говорит: «...все первые [принципы] суть энергийно-данные, ибо они имеют то, что должны иметь, [имеют их], кроме того, при себе, и [имеют] постоянно» [p. 7]. Это означает, что ум не переходит от потенции к энергии, как это происходит в чувственном мире. Он всегда уже есть то, что он есть. Его энергия не есть результат осуществления потенции, но есть способ его бытия. Лосев переводит это с характерной точностью: ум не «переходит от потенции мышления... к энергии мышления, ибо тогда он нуждался бы в другом, более первоначальном, что уже не существует [только] в результате потенции» [p. 7].

Это различение между душой как потенцией и умом как энергией имеет принципиальное значение для диалектики Лосева. Оно позволяет объяснить, почему тетрактида А (сущность) есть мир чистых энергий, а тетрактида В (космос) есть мир, в котором энергия и потенция различаются. Душа, будучи потенцией, есть переход от умного мира к чувственному; она есть та сфера, в которой потенция и энергия начинают различаться, но ещё не различаются полностью. Именно поэтому Лосев в дальнейшем будет говорить о «диалектике перехода к тетрактиде В» как о моменте, в котором потенция становится отличной от энергии.

5. Всё в умном мире энергийно, есть энергия и жизнь

Завершается раздел утверждением, которое Лосев переводит с большой торжественностью: «...если именно превосходно сказано, что тамошняя природа неусыпаема, что она есть жизнь, и притом высочайшая жизнь, то, [значит], там должны существовать и прекраснейшие энергии. Значит, все [в умном мире] существует и энергийно, и есть энергия, и есть жизнь, и место тамошнее есть место жизни, воистину принцип и исток души и ума» [p. 7].

Это утверждение важно не только как итог раздела, но и как указание на то, что понимает Плотин под умным миром. Умный мир не есть мир абстрактных сущностей, лишённых жизни. Он есть жизнь, и притом жизнь в её высочайшей форме. Энергия в умном мире не есть просто «осуществлённость» — она есть деятельность, жизнь, мышление. Именно поэтому Лосев в примечаниях к трактату подчёркивает, что умный мир есть «мир чистых энергий», но эти энергии не суть «застывшие формы»: они суть живые силы, которые производят всё низшее.

Это положение имеет прямое отношение к пониманию античного космоса у Лосева. Если умный мир есть жизнь и энергия, то космос, который есть его отражение, также есть жизнь и энергия — но в модусе становления. Космос не есть механическая совокупность частей, но есть живое целое, в котором каждая часть определена своим местом в общей числовой гармонии. Именно поэтому Лосев настаивает на том, что «вещь, устроенная числом» есть не количественная характеристика, а принцип оформления, который делает космос живым целым, а не механическим агрегатом.

6. Критическое замечание: границы лосевской интерпретации

Здесь необходимо сделать уточнение, которое сам Лосев формулирует применительно к другим разделам, но которое применимо и к этому. Интерпретирующий перевод II 5 есть философская реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид. Лосев переводит Плотина так, чтобы стали явными те ходы, которые в оригинале даны сжато и подчас «до загадочности кратко» [p. 1]. Это имеет свои издержки: современный комментарий Arruzza показывает, что Плотин в II 5 решает свои проблемы — проблему причинности умопостигаемого и проблему причастности чувственного умному, — и эти проблемы не всегда совпадают с той диалектикой «сущности и инобытия», в которую Лосев вписывает плотиновский текст. Лосев читает II 5 как звено в цепи: Аристотель — Плотин — Прокл — диалектика космоса. Arruzza читает его как самостоятельный трактат, в котором Плотин осуществляет систематическую ревизию аристотелевской терминологии, имеющую собственную логику. Эти два чтения не противоречат друг другу, но и не совпадают. Лосевский перевод делает акцент на тождестве потенции и энергии в умном мире как предпосылке диалектики имени; современный комментарий делает акцент на различии модусов потенциальности как предпосылке теории причастности. Для целей настоящего обзора достаточно зафиксировать, что раздел I.4 в переводе Лосева есть не «объективное изложение Плотина», а реконструкция, в которой плотиновский текст подчинён задаче построения диалектики тетрактид.

7. Промежуточный итог

Итак, в разделе I.4 Лосев фиксирует три уровня различения, которые будут работать на протяжении всего трактата. Первый — онтологический: в умном мире нет потенциально-данного, ибо нет материи, нет будущего и всё существует сущно. Второй — реляционный: умная материя есть не субстрат, а аспект эйдоса, взятый в его соотнесённости с иным; она не предшествует эйдосу, но есть способ его мысленного различения. Третий — динамический: душа есть потенция, ум есть вечная энергия; это различение конституирует переход от тетрактиды А к тетрактиде В. Именно это последнее положение позволяет Лосеву в дальнейшем перейти к учению о космосе как «вещи, устроенной числом», не нарушая плотиновского запрета на разрыв между сущностью и её проявлением. Вопрос о том, насколько этот переход оправдан самим Плотином, остаётся открытым — и эта открытость есть не недостаток перевода, а точное указание на границу между реконструкцией и историко-философским анализом.

I.5. Материя как потенциально-данное, но не энергийно-данное (с. 7–9 / 313–315)

1. Постановка вопроса: материя как предел диалектического анализа

Раздел I.4 завершился утверждением, что в умном мире всё есть энергия и жизнь, а потенциально-данного в собственном смысле нет. Раздел I.5 переносит вопрос на противоположный полюс — к материи, которая есть «иное» эйдоса в наиболее радикальном смысле. Плотин ставит вопрос с предельной остротой: можно ли сказать о материи, что она есть что-либо из сущего? И если нет, то в каком смысле она вообще «есть»?

Лосев переводит этот вопрос с характерной точностью: «Но как можно сказать о материи, с приписываемым ей бытием, которая, говорим, потенциально есть все сущее, что она энергийно есть нечто из [сферы] сущего?» [p. 7]. Вопрос не праздный: если материя потенциально есть всё, то она не есть ничего определённого. А если она не есть ничего определённого, то как она может быть чем-то? Ответ Плотина, который Лосев передаёт с большой тщательностью, состоит в том, что материя есть не-сущее (μὴ ὄν), но не в смысле абсолютного ничто, а в смысле иного сущего — того, что не имеет никакой собственной определённости и потому может принять любую.

2. Материя не есть что-либо из сущего; она — не-сущее (μὴ ὄν)

Плотин строит аргументацию в несколько шагов. Первый шаг: если материя не есть что-нибудь из того, что в ней возникает, а это [всё] есть сущее, то она должна быть не-сущим [p. 8]. Это означает, что материя не есть ни одна из тех вещей, которые в ней появляются. Она не есть ни огонь, ни вода, ни земля, ни какое-либо иное тело. Она есть то, в чём эти вещи появляются, но не то, что появляется.

Второй шаг: материя, представляемая как нечто не-эйдетическое (ἀνείδεον), «конечно, не могла бы быть эйдосом, а, следовательно, не могла бы и числиться среди эйдосов» [p. 8]. Это уточнение важно: материя не есть эйдос, но она и не есть нечто, что могло бы быть эйдосом. Она есть принципиальная невозможность эйдетической определённости — не в смысле «ещё не определённое», а в смысле «никогда не определимое из себя самого».

Третий шаг: будучи не-сущим «на обе стороны» — и в смысле не-сущего, и в смысле эйдоса — материя «ещё в большей мере оказывается не-сущим» [p. 8]. Это означает, что материя есть не просто «отсутствие» чего-то, но отсутствие как таковое, взятое в его предельной форме. Она есть то, что Плотин называет «воистину [сучно] не-сущее» (ὄντως μὴ ὄν) — не-сущее, которое есть в качестве не-сущего.

Современные исследования подтверждают, что это — ключевое положение плотиновской онтологии. Как отмечает Arruzza, Плотин в II 5 осуществляет «систематическую ревизию» аристотелевской терминологии именно для того, чтобы объяснить, как материя может быть «потенциально всем», не будучи при этом «силой». В отличие от Аристотеля, у которого материя есть «лишённость» (στέρησις) и «иное» (ἕτερον), но всё же нечто, Плотин доводит материю до предела: она есть ничто, но это ничто необходимо для того, чтобы было что-то.

3. Материя как потенциально-данное для всего; её «энергийная» ложность

Плотин, однако, не останавливается на утверждении, что материя есть не-сущее. Он идёт дальше и говорит, что материя есть потенциально-данное для всего. Лосев переводит: «Так как она — потенциально-данное, то она не есть уже то, чем она намерена быть, но бытие для неё есть только возвещаемое будущее; бытие для неё как бы возносится к тому, что [ещё только] будет» [p. 8]. Это означает, что материя не есть просто ничто; она есть напряжённость по направлению к тому, что ещё не стало. Она есть «возвещаемое будущее», то есть бытие, которое обещано, но не дано.

Здесь Плотин вводит различение, которое Лосев передаёт с большой точностью: материя не есть энергийно-данное, но она есть потенциально-данное. «Потенциально-данным, однако, [она является] не чем-нибудь [индивидуальным], но — всем» [p. 8]. Это означает, что материя есть потенциально-данное не в том смысле, в каком медь есть потенциально-данная статуя (то есть определённая возможность определённой вещи), а в том смысле, в каком она есть возможность всего. Она есть чистая потенциальность, не ограниченная никакой определённостью.

Но тут же Плотин делает ход, который Лосев выделяет как отдельный пункт: материя не есть энергийно-данное, и в этом смысле она есть ложь. «Энергийно она есть эйдол и, значит, энергийно — ложь. Это же тождественно бытию истинной лжи» [p. 9]. Это означает, что материя, поскольку она является (то есть поскольку она есть нечто, а не абсолютное ничто), есть ложное бытие. Она есть бытие, которое не есть то, чем оно кажется. Она есть «истинная ложь» — не в смысле обмана, а в смысле онтологической структуры: она есть то, что не может быть тем, чем оно является, потому что оно не имеет никакой собственной определённости.

Это положение имеет решающее значение для диалектики Лосева. Оно позволяет объяснить, почему материя не есть зло в субстанциальном смысле. Материя не есть злая сила, противодействующая благу; она есть не-сущее, которое необходимо для того, чтобы сущее могло быть. Она есть «иное» эйдоса, но это «иное» не есть самостоятельная реальность — оно есть тень реальности, эйдол бытия.

4. Итог: материя существует только потенциально

Завершается раздел утверждением, которое Лосев переводит с предельной отчётливостью: «Если же, следовательно, материю надо утверждать как негибнущую, то и не-сущее надо утверждать, как самоё [не-гибнущую] материю. Стало быть, как выходит, надо говорить, что оно существует только потенциально, чтобы оно было тем, что есть, или же — надо опровергнуть [все] эти доводы» [p. 9].

Это итоговое положение имеет несколько следствий. Первое: материя не есть вещь, которая существует наряду с другими вещами. Она есть способ существования — а именно, существование в модусе потенциальности. Второе: материя не есть ничто, но она и не есть нечто. Она есть не-сущее, которое, однако, не может быть просто отброшено, потому что без него не было бы становления. Третье: материя есть вечная потенциальность — она не возникает и не уничтожается, но всегда уже есть как условие возможности возникновения и уничтожения.

Современные исследователи подчёркивают, что это понимание материи радикально отличается от аристотелевского. У Аристотеля материя есть «то, из чего» возникает вещь, и в этом смысле она есть принцип становления. У Плотина материя есть условие становления, но не его причина. Причина — это эйдос и энергия; материя — это то, что позволяет энергии проявиться в модусе раздельности и множественности. Как отмечает Chiaradonna, для Плотина материя не есть «сила» (δύναμις) в собственном смысле; она есть только «потенциально-данное» (τὸ δυνάμει), и это различие принципиально.

5. Критическое замечание: границы лосевской интерпретации

Здесь необходимо сделать уточнение, которое сам Лосев формулирует применительно к другим разделам, но которое применимо и к этому. Интерпретирующий перевод II 5 есть философская реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид. Лосев переводит Плотина так, чтобы стали явными те ходы, которые в оригинале даны сжато и подчас «до загадочности кратко» [p. 1]. Это имеет свои издержки: современный комментарий Arruzza показывает, что Плотин в II 5 решает свои проблемы — проблему причинности умопостигаемого и проблему причастности чувственного умному, — и эти проблемы не всегда совпадают с той диалектикой «сущности и инобытия», в которую Лосев вписывает плотиновский текст. Лосев читает II 5 как звено в цепи: Аристотель — Плотин — Прокл — диалектика космоса. Arruzza читает его как самостоятельный трактат, в котором Плотин осуществляет систематическую ревизию аристотелевской терминологии, имеющую собственную логику. Эти два чтения не противоречат друг другу, но и не совпадают. Лосевский перевод делает акцент на тождестве материи и меона как предпосылке диалектики космоса; современный комментарий делает акцент на различии модусов потенциальности как предпосылке теории причастности. Для целей настоящего обзора достаточно зафиксировать, что раздел I.5 в переводе Лосева есть не «объективное изложение Плотина», а реконструкция, в которой плотиновский текст подчинён задаче построения диалектики тетрактид.

6. Промежуточный итог

Итак, в разделе I.5 Лосев фиксирует три уровня различения, которые будут работать на протяжении всего трактата. Первый — онтологический: материя не есть что-либо из сущего; она есть не-сущее (μὴ ὄν), но не в смысле абсолютного ничто, а в смысле «иного» сущего. Второй — модальный: материя есть потенциально-данное для всего, но не энергийно-данное; она есть «возвещаемое будущее», а не «наличное настоящее». Третий — диалектический: материя существует только потенциально, и в этом смысле она есть «истинная ложь» — бытие, которое не есть то, чем оно является. Именно это последнее положение позволяет Лосеву в дальнейшем перейти к учению о космосе как «вещи, устроенной числом», не нарушая плотиновского запрета на разрыв между сущностью и её проявлением. Вопрос о том, насколько этот переход оправдан самим Плотином, остаётся открытым — и эта открытость есть не недостаток перевода, а точное указание на границу между реконструкцией и историко-философским анализом.

Общий обзор и аргументация по всему разделу I: Интерпретирующий перевод трактата Плотина II 5 «О потенции и энергии» ( с. 307–315)

1. Место перевода в архитектуре лосевского трактата

Интерпретирующий перевод II 5 занимает в Приложении к «Античному космосу» особое положение. Он не является ни простым приложением к основному тексту, ни самостоятельным исследованием. Лосев сам characterizes свои переводы как «интерпретирующие»: они отличаются от обыкновенного перевода «внесением (в квадратных скобках) различных дополнений и пояснений в целях достижения возможности легко читать текст, который в подлиннике то до загадочности краток и сумбурен, то до полной непонятности философски насыщен и глубок», а также «присоединением к переводу ещё и анализа хода мыслей» [p. 212 / 527]. Это означает, что перевод II 5 есть философская реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид. Он призван показать, как у Плотина работает различение потенции и энергии — и как это различение вписывается в лосевскую схему «сущность — инобытие — космос».

Современные исследования подтверждают, что II 5 действительно является трактатом, в котором Плотин осуществляет «систематическую ревизию» аристотелевской терминологии. Чинция Арруцца, автор новейшего комментария к трактату, показывает, что центральная работа II 5 состоит не в изложении учения о потенции и энергии, а в прояснении того, как эти понятия применяются к разным уровням бытия. Это совпадает с лосевской интуицией: перевод II 5 есть не «объективное изложение Плотина», а реконструкция, в которой плотиновский текст подчинён задаче построения диалектики тетрактид.

2. Четырёхчастное различение как основание диалектики

Первый и главный аргумент, который Лосев извлекает из II 5, состоит в следующем: Плотин различает не два, а четыре понятия — потенцию (δύναμις), потенциально-данное (τὸ δυνάμει), энергию (ἐνέργεια) и энергийно-данное (τὸ ἐνεργείᾳ). Это различение не является терминологическим излишеством. Оно конституирует всю структуру трактата и, в интерпретации Лосева, всю структуру диалектики тетрактид.

Потенция (δύναμις) есть принцип оформления, принадлежащий эйдосу. Она есть «сила» эйдоса порождать из себя свои проявления. Потенция, «обладая эйдетической природой, относится к умному миру» и в этом смысле отождествляется с энергией, «конструирующей смысловую определённость именно эйдоса» [p. 2 / 308]. Потенциально-данное (τὸ δυνάμει) есть не чистый эйдос, но «лишь до некоторой степени эйдетически оформленный меон» [p. 2 / 308]. Оно есть состояние субстрата, который ещё не достиг своей определённости.

Энергия (ἐνέργεια) есть смысл, соотнесённый с инобытием и рассмотренный в аспекте этого соотнесения. Она есть выражение эйдоса, его осуществление в инобытии. Энергийно-данное (τὸ ἐνεργείᾳ) есть результат этого осуществления — оформленная вещь, обладающая определённостью. Лосев переводит соответствующее место Плотина с предельной точностью: «Энергия есть смысл (эйдос), соотнесённый с инобытием (с алогическим) и рассмотренный в аспекте этого соотнесения. Потенция же есть то, что получается в смысле (эйдосе), когда он соотносится с инобытием... Энергия есть смысл плюс выражение плюс смысловое становление» [p. 146 / 452].