«Античный космос и современная наука» А. Ф. Лосева. Опыт критической реконструкции и сверки с современным антиковедением

7. Промежуточный итог

Итак, в первом разделе II 5 Лосев фиксирует три уровня различения, которые будут работать на протяжении всего трактата. Первый — терминологический: потенция потенциально-данное, энергия энергийно-данное. Второй — онтологический: в чувственном мире потенциально-данное и энергийно-данное сосуществуют в одной вещи, в умном мире потенциально-данного нет, ибо всё есть энергия. Третий — диалектический: различие между потенцией и энергией в умном мире есть различие моментов внутри тождества, а не различие двух реальностей. Именно это последнее положение позволяет Лосеву в дальнейшем перейти к учению об имени как энергии сущности, не нарушая плотиновского запрета на разрыв между сущностью и её проявлением. Вопрос о том, насколько этот переход оправдан самим Плотином, остаётся открытым — и это открытость есть не недостаток перевода, а точное указание на границу между реконструкцией и историко-философским анализом.

I.2. Определение потенциально-данного через «иное» и меон (с. 2–3 / 308–309)

1. Постановка проблемы: от терминологического различения к онтологической локализации

Раздел I.1 установил терминологическое различие: потенция (δύναμις) не есть потенциально-данное (τὸ δυνάμει), энергия (ἐνέργεια) не есть энергийно-данное (τὸ ἐνεργείᾳ). Раздел I.2 ставит задачу перевести это различие в онтологический план. Вопрос, который Плотин (в передаче Лосева) здесь решает, может быть сформулирован так: что есть потенциально-данное как способ бытия, и чем оно отличается от потенции как принципа?

Современные исследования подтверждают философскую весомость этого различения. Чинция Арруцца показывает, что центральная работа трактата II 5 состоит в «систематической ревизии» аристотелевской терминологии. Аристотель в «Метафизике» (Δ 12, Θ 1–9) различает потенцию деятельную и страдательную, обсуждает приоритет энергии над потенцией и связывает потенцию преимущественно с материей, а энергию — с формой и сущностью. Плотин вводит более тонкую градацию: потенция как «сила» (δύναμις) принадлежит умному миру и есть нечто активное, производящее; потенциально-данное принадлежит чувственному миру и есть нечто страдательное, подлежащее оформлению. Ключевой момент: у Аристотеля «потенция» совмещает значения «способности» и «возможности», у Плотина же эти значения распределяются по разным онтологическим уровням.

2. Потенциально-данное как субстрат страдательных состояний

Лосев переводит ключевой пассаж Плотина с характерной точностью: потенциально-данное оказывается «как бы некоторым субстратом для тех или иных страдательных состояний, форм и эйдосов, которые оно имеет принять на себя или [расположено к этому] по существу, стремясь выбрать [именно это]». Здесь важно каждое слово. Потенциально-данное есть субстрат (ὑποκείμενον) — но не в аристотелевском смысле «первой материи», а в смысле того, что предлежит оформлению и ожидает его. Оно есть страдательное состояние, ибо принимает форму извне, а не порождает её из себя.

Однако Плотин тут же вводит уточнение, которое Лосев фиксирует как отдельный пункт: потенциально-данное не просто пассивно. Оно «стремится выбрать [именно это]» — то есть обладает направленностью на определённое оформление. Это не активность энергии, но и не чистая пассивность материи. Это — стремление (ὄρεξις) субстрата к тому, что его оформит. Плотин, таким образом, избегает двух крайностей: он не делает материю абсолютно безразличной (как у Аристотеля, где материя есть «лишённость» и «иное» без всякой определённости) и не делает её самодовлеющим началом (как в гностических учениях, которые он критикует). Потенциально-данное есть напряжённость меона, которая может быть оформлена или не оформлена, но само это «может» уже входит в его природу.

Далее Плотин уточняет: потенциально-данное «одно совершенствует, другому вредит и наносит ущерб» — в то время как каждое из этих оформлений «в смысле энергийно-данного есть нечто [совершенно] иное [в отношении к потенциально-данному]». Это означает, что отношение между потенциально-данным и энергийно-данным не есть отношение простого перехода. Оформление изменяет субстрат, но не уничтожает его потенциальности: даже ставшее энергийно-данным, оно сохраняет в себе «потенциальную [в смысле пригодности] данность». Иначе говоря, потенциально-данное не «снимается» полностью в энергийно-данном, но продолжает присутствовать в нём как его прошлое и как его возможность быть иным.

3. Различение потенции-к-созиданию и потенциально-данного

Центральный пункт раздела — различение потенции в смысле «способности созидать» (δύναμις κατὰ τὸ ποιεῖν) и потенциально-данного. Лосев переводит: потенция в отношении созидания «не может быть названа потенциально-данным, [ибо так понимаемая потенция противоположна потенциально-данному, являющемуся не причиной созидания, но созидаемым объектом]». Это различение имеет решающее значение для всей диалектики Лосева. Потенция-к-созиданию есть принцип (ἀρχή), принадлежащий эйдосу и уму; потенциально-данное есть то, что созидается, принадлежащее меону и чувственности. Первое есть активная сила, второе — страдательная возможность.

Плотин, однако, тут же вводит оговорку: потенция и потенциально-данное могут считаться тождественными в одном случае — когда потенциально-данное высказывается «не только в отношении к энергийно-данному, но и в отношении к [самой] энергии». Это тождество имеет место в умном мире, где потенция, «обладая эйдетической природой», отождествляется с энергией, «конструирующей смысловую определённость именно эйдоса». Но это тождество не распространяется на чувственный мир: здесь потенциально-данное есть «не чистый эйдос, но лишь до некоторой степени эйдетически оформленный меон». Таким образом, различение потенции-к-созиданию и потенциально-данного есть различение уровней: в умном мире они тождественны, в чувственном — различны.

Современный комментарий позволяет уточнить этот момент. Арруцца отмечает, что Плотин в II 5 не просто «уточняет Аристотеля», но осуществляет систематическую ревизию его терминологии: аристотелевская потенция как «принцип движения в другом» заменяется у Плотина различением между силой, принадлежащей эйдосу, и состоянием, принадлежащим меону. Это различение имеет не только терминологические, но и онтологические следствия: оно позволяет Плотину объяснить, почему материя не есть зло в субстанциальном смысле, но есть принцип, который может быть оформлен благом.

4. Схема соотношений: материя — потенция — энергийно-данное

Из перевода Лосева вырисовывается следующая схема, которую он сам резюмирует в примечаниях к трактату:

1. Материя (ὕλη) не есть ни энергия, ни энергийно-данное; она есть «потенциально-данное» в смысле чистой возможности, но не в смысле способности. Материя есть «не-сущее» (μὴ ὄν), которое, однако, не есть абсолютное ничто: она есть иное эйдоса, принцип его ограничения и оформления.

2. Потенция (δύναμις) есть принцип оформления, принадлежащий эйдосу. Она есть «сила» (в смысле возможности) эйдоса порождать из себя свои проявления. Потенция предшествует энергийно-данному «в смысловом отношении», но не во временном: она есть логическое условие возможности оформления.

3. Энергийно-данное (τὸ ἐνεργείᾳ) есть результат оформления: «соединение эйдоса с материей», «обоюдосовокупное» (συναμφότερον) обстояние. Оно есть то, что есть в полном смысле слова, — оформленная вещь, обладающая определённостью.

4. Потенциально-данное (τὸ δυνάμει) есть состояние материи до оформления и в процессе оформления: «принцип осмысления во времени», «чистая смысловая возможность». Оно предшествует энергийно-данному не хронологически, а смысловым образом: как условие возможности того, что ещё не стало.

Лосев подчёркивает, что эта схема имеет диалектический, а не натуралистический характер. Потенциально-данное не есть «вещь в себе» и не есть «скрытая сила» вроде виталистической «жизненной силы». Оно есть чисто смысловая конструкция: «потенциально-сущее есть не-сущее, меон, — со всей богатой содержательностью этого понятия. Потенциально-сущее есть принцип оформления сущего во времени, принцип меонального осмысления». Иначе говоря, потенциально-данное есть способ, которым смысл полагает своё иное, — и в этом смысле оно есть диалектический момент внутри отношения «сущность — инобытие», а не самостоятельная реальность.

5. Потенциально-данное и предшествование энергийно-данному

Один из наиболее тонких пунктов раздела — вопрос о том, в каком смысле потенциально-данное «предшествует» энергийно-данному. Лосев переводит соответствующее место Плотина с большой осторожностью: «потенциально-данное в смысловом отношении предшествует энергийно-данному». Это «в смысловом отношении» (τῷ λόγῳ) — ключевое уточнение. Потенциально-данное не предшествует энергийно-данному во времени: оно не есть стадия, которая когда-то была, а потом сменилась другой. Оно предшествует ему как условие возможности: без потенциально-данного не было бы того перехода, который завершается в энергийно-данном.

Плотин поясняет это примером: «Пусть потенциально-сущий грамматик стал энергийно-сущим грамматиком. Ясно, что тут потенциально-данное и энергийно-данное суть одно и то же, ибо Сократ в потенциальности есть тот же мудрец, что и в своём энергийном существовании». Пример с грамматиком показывает, что потенциально-данное и энергийно-данное не суть две разные вещи, но одна и та же вещь в разных модусах. Сократ-грамматик в потенциальности и Сократ-грамматик в энергийности — один и тот же Сократ, но взятый в разных отношениях. Это означает, что потенциально-данное не есть другое по отношению к энергийно-данному, но есть то же самое, взятое в аспекте его ещё-не-осуществлённости.

Отсюда следует важный вывод для диалектики Лосева: потенциально-данное не есть самостоятельная категория, рядоположная энергийно-данному. Оно есть момент внутри отношения между сущностью и её явлением. В тетрактиде А (сущность) потенция и энергия тождественны; в тетрактиде В (космос) они различаются, и это различие конституируется через потенциально-данное как посредствующее звено между чистым эйдосом и оформленной вещью.

6. Критическое замечание: границы лосевской интерпретации

Здесь необходимо сделать уточнение, которое сам Лосев формулирует применительно к другим разделам, но которое применимо и к этому. Интерпретирующий перевод II 5 есть философская реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид. Лосев переводит Плотина так, чтобы стали явными те ходы, которые в оригинале даны сжато и подчас «до загадочности кратко». Это имеет свои издержки: современный комментарий Арруццы показывает, что Плотин в II 5 решает свои проблемы — проблему причинности умопостигаемого и проблему причастности чувственного умному, — и эти проблемы не всегда совпадают с той диалектикой «сущности и инобытия», в которую Лосев вписывает плотиновский текст. Лосев читает II 5 как звено в цепи: Аристотель — Плотин — Прокл — диалектика космоса. Арруцца читает его как самостоятельный трактат, в котором Плотин осуществляет систематическую ревизию аристотелевской терминологии, имеющую собственную логику. Эти два чтения не противоречат друг другу, но и не совпадают. Лосевский перевод делает акцент на тождестве потенции и энергии в умном мире как предпосылке диалектики имени; современный комментарий делает акцент на различии модусов потенциальности как предпосылке теории причастности. Для целей настоящего обзора достаточно зафиксировать, что раздел I.2 в переводе Лосева есть не «объективное изложение Плотина», а реконструкция, в которой плотиновский текст подчинён задаче построения диалектики тетрактид.

7. Промежуточный итог

Итак, в разделе I.2 Лосев фиксирует три уровня различения, которые будут работать на протяжении всего трактата. Первый — терминологический: потенция-к-созиданию потенциально-данное; потенция есть принцип, потенциально-данное есть состояние. Второй — онтологический: в умном мире потенция и энергия тождественны, в чувственном мире они различаются через потенциально-данное как посредствующее звено. Третий — диалектический: потенциально-данное предшествует энергийно-данному не во времени, а в смысловом отношении, как условие возможности оформления. Именно это последнее положение позволяет Лосеву в дальнейшем перейти к учению о материи как «ином» эйдоса и о космосе как «вещи, устроенной числом», не нарушая плотиновского запрета на разрыв между сущностью и её проявлением. Вопрос о том, насколько этот переход оправдан самим Плотином, остаётся открытым — и эта открытость есть не недостаток перевода, а точное указание на границу между реконструкцией и историко-философским анализом.

I.3. Эйдол, эйдос, энергия и вопрос об их различии (с. 3–5 / 309–311)

1. Место раздела: от «потенциально-данного» к «эйдолу»

Раздел I.2 установил различение потенции как принципа и потенциально-данного как субстрата. Раздел I.3 ставит вопрос о том, что происходит, когда потенция реализована и субстрат оформлен. В переводе Лосева это звучит так: медь есть потенциально-данная статуя; когда статуя создана, потенциально-данное и энергийно-данное суть одно и то же, ибо «Сократ в потенциальности есть тот же мудрец, что и в своём энергийном существовании». Но что именно есть то, что возникло? И как оно относится к эйдосу и энергии?

Этот вопрос не является праздным. Плотин различает три вещи, которые обыденное мышление склонно смешивать: (1) эйдол — образ, возникающий в результате соединения энергии и меона; (2) эйдос — смысловая определённость, которая в этом эйдоле присутствует, но не исчерпывается им; (3) энергия — сила, которая производит эйдол и которая в нём проявляется. Лосев переводит соответствующий пассаж с характерной точностью: «...если потенциально-данное есть, стало быть, некоторый определённый субстрат, а энергийно-данное есть нечто обоюдо-совокупное [с материей, а именно] статуя, то что же такое эйдос, присутствующий в меди?». Вопрос поставлен ребром: эйдос в меди — это то же, что энергия, или нечто иное?

2. Эйдол как результат энергии и меона

Плотин отвечает на этот вопрос через анализ структуры эйдола. Эйдол есть нечто цельное и в то же время раздельное. Как целое он един и содержит свою целостность «абсолютно самотождественной во всех своих частях»; как раздельное он множествен, и каждая часть его отлична от другой. Это значит, что эйдол конституируется двумя моментами: единством эйдоса, который присутствует в нём целиком, и раздельностью меона, которая дробит это единство на части. Эйдол есть единство единства и множества, но такое единство, в котором единство не снимает множества, а множество не уничтожает единства.

Лосев передаёт это так: «Поскольку эйдол рассматривается как нечто целое, он есть энергийно-данное. Поскольку же он рассматривается в своих раздельных частях, он есть потенциально-данное. Каждая его часть и все вместе есть потенциально-данное в отношении к целому, уже не состоящему из частей, но абсолютно единичному, или энергийно-данному». Это означает, что эйдол одновременно энергийно-дан и потенциально-дан — но в разных отношениях. Как целое он энергийно-дан; как совокупность частей он потенциально-дан. И это не противоречие, а структура: эйдол есть то, что держится своим единством, но рассыпается в своей множественности.

Существенно, что Плотин здесь не отождествляет эйдол с эйдосом. Эйдол есть образ эйдоса, но не сам эйдос. Эйдос присутствует в эйдоле, но эйдол не есть эйдос. Это различие Лосев фиксирует в примечаниях к трактату: эйдол есть «результат существования энергии и меона», тогда как эйдос есть «чистый смысл, хранящий в себе чисто же смысловые дифференции». Эйдол — это то, что является, эйдос — то, что является в эйдоле. И это различие имеет принципиальное значение для всей диалектики Лосева: оно позволяет ему объяснить, почему космос есть «вещь, устроенная числом», но не есть само число.

3. Целое и раздельное в эйдоле

Структура эйдола как единства целого и раздельного имеет ещё один аспект, который Лосев выделяет особо. Эйдол не просто «состоит» из частей — он есть свои части, но не как их сумма. Плотин говорит: «...что бы ни случилось с данным эйдолом, будет ли он дальше меонально затемняться или опять восходить к первоначальному свету эйдоса, во всех этих фазах своей жизни он будет некоей цельностью и в то же время раздельностью, т. е. будет одновременно и энергийно- и потенциально-данным, покамест вообще будет идти речь об этом эйдосе». Это означает, что эйдол не может перестать быть единством целого и раздельного, не перестав быть эйдолом. Он может затемняться (уходить в меон) или проясняться (восходить к эйдосу), но сама структура «целое-в-раздельности» остаётся неизменной.

Это положение важно для понимания лосевской интерпретации античного космоса. Космос как эйдол есть единство целого и раздельного: он есть целое, которое присутствует в каждой своей части, и раздельность, которая не уничтожает целого. Именно поэтому космос может быть «вещью, устроенной числом»: число есть принцип, который удерживает единство в раздельности и раздельность в единстве. Эйдол космоса есть числовая структура, но не в смысле количественной характеристики, а в смысле принципа оформления, который делает возможным единство целого и множества частей.

4. Вопрос о различии эйдола и его предела-эйдоса от энергии

Центральный вопрос раздела, который Лосев формулирует с предельной отчётливостью: чем эйдол и его предел-эйдос отличаются от энергии? Плотин ставит этот вопрос так: «Тут мы подходим к вопросу, чем же вообще эйдол и его предел эйдос отличается от энергии? Эйдос, погружаясь в меон, остаётся самим собой, получая ряд акциденциальных признаков, затемняющих первоначальную полноту его смысла. Энергия, будучи полнотою смысловых сил, погружаясь в меон, тоже, как видим, остаётся самой собой при том же взаимоотношении со своей потенцией, хотя и может иметь те или другие акциденциальные прибавления. В ней остаются те же взаимоотношения энергийно- и потенциально-данного. В чём же разница между эйдосом и энергией?».

Это вопрос о том, что именно действует в эйдоле. Эйдос есть смысловая определённость вещи; энергия есть сила, которая эту определённость производит. Но когда эйдос погружается в меон, он не перестаёт быть собой — он лишь затемняется. Энергия, погружаясь в меон, тоже не перестаёт быть собой — она лишь индивидуализируется. Так в чём же разница? Плотин отвечает: разница в том, что энергия есть смысл, соотнесённый с инобытием и рассмотренный в аспекте этого соотнесения. Эйдос же есть смысл, взятый сам по себе, в своей чистой определённости. Энергия — это выражение эйдоса, его осуществление в инобытии; эйдос — это то, что выражается, но не само выражение.

Лосев переводит это различие с большой точностью: «Энергия есть смысл (эйдос), соотнесённый с инобытием (с алогическим) и рассмотренный в аспекте этого соотнесения. Потенция же есть то, что получается в смысле (эйдосе), когда он соотносится с инобытием... Энергия есть смысл плюс выражение плюс смысловое становление». Это означает, что энергия не есть нечто иное по отношению к эйдосу, но есть тот же самый эйдос, взятый в аспекте его выражения. Различие между эйдосом и энергией — не онтологическое, а аспектуальное: это различие между смыслом как таковым и смыслом как выраженным.

5. Индивидуализированная энергия (τοῦδε ἐνέργεια) и μορφή

Плотин, однако, идёт дальше и вводит различение, которое Лосев переводит как «индивидуализированная энергия» (τοῦδε ἐνέργεια). Речь идёт о том, что энергия, которая производит статую, есть не просто «энергия» вообще, но энергия этого вот (τοῦδε) — то есть энергия, привязанная к конкретному субстрату и конкретному эйдосу. Лосев переводит: «Небесполезно называть энергию, по которой [статуя] есть энергийно-данное, а не только потенциально-данное, [т. е.] форму (μορφή) и эйдос [реальной статуи], не просто энергией, но индивидуализированной энергией (τοῦδε ἐνέργεια)».

Это различение имеет решающее значение. Μορφή — это форма, но не в смысле абстрактной «формы» вообще, а в смысле оформленности конкретной вещи. Эйдос статуи есть смысл статуи; μορφή статуи есть вот эта оформленность меди, которая делает её именно этой статуей. Индивидуализированная энергия есть энергия, которая осуществилась в этом вот субстрате и стала его формой. Она не есть ни чистая энергия (которая принадлежит умному миру), ни чистая потенция (которая принадлежит материи), но есть результат их соединения — то, что Плотин называет «обоюдосовокупным» (συναμφότερον).

Лосев подчёркивает, что это различение не является терминологическим излишеством. Оно позволяет объяснить, почему в чувственном мире энергия всегда индивидуальна: она не есть «энергия вообще», но всегда энергия этого вот эйдоса в этом вот субстрате. Именно поэтому космос как эйдол есть не просто «космос вообще», но этот космос, с этой числовой структурой и этими пропорциями. Индивидуализированная энергия есть то, что делает эйдол эйдолом, а не просто «следом» эйдоса.

6. Критическое замечание: границы лосевской интерпретации

Здесь необходимо сделать уточнение, которое сам Лосев формулирует применительно к другим разделам, но которое применимо и к этому. Интерпретирующий перевод II 5 есть философская реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид. Лосев переводит Плотина так, чтобы стали явными те ходы, которые в оригинале даны сжато и подчас «до загадочности кратко». Это имеет свои издержки: современный комментарий Арруццы показывает, что Плотин в II 5 решает свои проблемы — проблему причинности умопостигаемого и проблему причастности чувственного умному, — и эти проблемы не всегда совпадают с той диалектикой «сущности и инобытия», в которую Лосев вписывает плотиновский текст. Лосев читает II 5 как звено в цепи: Аристотель — Плотин — Прокл — диалектика космоса. Арруцца читает его как самостоятельный трактат, в котором Плотин осуществляет систематическую ревизию аристотелевской терминологии, имеющую собственную логику. Эти два чтения не противоречат друг другу, но и не совпадают. Лосевский перевод делает акцент на тождестве эйдоса и энергии в умном мире как предпосылке диалектики имени; современный комментарий делает акцент на различии модусов энергии как предпосылке теории причастности. Для целей настоящего обзора достаточно зафиксировать, что раздел I.3 в переводе Лосева есть не «объективное изложение Плотина», а реконструкция, в которой плотиновский текст подчинён задаче построения диалектики тетрактид.

7. Промежуточный итог

Итак, в разделе I.3 Лосев фиксирует три уровня различения, которые будут работать на протяжении всего трактата. Первый — структурный: эйдол есть единство целого и раздельного, и в этом смысле он одновременно энергийно-дан и потенциально-дан. Второй — аспектуальный: эйдос и энергия различаются не онтологически, а аспектуально — как смысл сам по себе и смысл как выраженный. Третий — индивидуализирующий: энергия в чувственном мире всегда есть индивидуализированная энергия (τοῦδε ἐνέργεια), то есть энергия этого вот эйдоса в этом вот субстрате, и именно это делает эйдол эйдолом, а не просто «следом» эйдоса. Именно это последнее положение позволяет Лосеву в дальнейшем перейти к учению о космосе как «вещи, устроенной числом», не нарушая плотиновского запрета на разрыв между сущностью и её проявлением. Вопрос о том, насколько этот переход оправдан самим Плотином, остаётся открытым — и эта открытость есть не недостаток перевода, а точное указание на границу между реконструкцией и историко-философским анализом.

I.4. Потенция и энергия в применении к умному миру (с. 6–7 / 312–313)