«Античный космос и современная наука» А. Ф. Лосева. Опыт критической реконструкции и сверки с современным антиковедением

Герш формулирует это как основную мысль II 6: «Высший мир состоит исключительно из субстанции, деятельность или смысловой принцип которой есть метафизическая причина вещей в низшем мире». Это означает, что качества чувственного мира суть отображения энергий умного мира. Они не суть самостоятельные реальности; они суть тени реальности, эйдолы энергии.

7. Критическая оценка: границы лосевской интерпретации

Здесь необходимо сделать уточнение, которое сам Лосев формулирует применительно к другим разделам, но которое применимо и ко всему переводу II 6. Интерпретирующий перевод есть философская реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид. Лосев переводит Плотина так, чтобы стали явными те ходы, которые в оригинале даны сжато и подчас «до загадочности кратко» [p. 1 / 307].

Современный комментарий Караманолиса показывает, что II 6 есть «короткий, диалектический и тёмный трактат», в котором Плотин «поднимает вопросы о том, что такое субстанция и качество, и пробует способы их решения, но остаётся неясным, в какой степени он придерживается этих ответов». В более поздних трактатах (VI 1–3) Плотин модифицирует свою позицию. Это означает, что II 6 есть не окончательное учение, а лаборатория мысли. Лосев же читает его как готовую систему, что является неизбежной издержкой реконструкции.

Кроме того, Лосев читает II 6 в перспективе диалектики тетрактид. Для него различение субстанции и качества есть предпосылка учения о космосе как «вещи, устроенной числом». Для Караманолиса главное — граница между умным и чувственным мирами и критика аристотелевского учения о субстанции. Эти два чтения не противоречат друг другу, но и не совпадают. Лосевский перевод делает акцент на тождестве сущностной окачествованности и числа в космосе; современный комментарий делает акцент на различии между субстанцией и качеством как предпосылке теории причастности.

8. Итог: пять положений, которые Лосев извлекает из II 6

Подводя итог, можно сформулировать пять основных положений, которые Лосев извлекает из II 6 и которые становятся основанием его диалектики тетрактид:

1. Субстанция как целокупность родов: в умном мире субстанция не есть «одно из» сущих, но есть система внутренних отношений между родами (сущее, движение, покой, тождество, различие). В чувственном мире эти роды отделены от субстанции.

2. Качества в умном мире суть субстанциальные различия: они не привходят к субстанции извне, а конституируют её. В чувственном мире качества суть внешние обстояния (διάθεσις ἔξωθεν), привходящие к уже сконструированной субстанции.

3. Два вида окачествованности: сущностная окачествованность (οὐσιώδης ἰδιότης) конституирует вещь; просто окачествованность (διάθεσις ἔξωθεν) привходит к ней извне. Один и тот же признак может быть сущностным в одном отношении и внешним в другом.

4. Качество как «след, тень, образ» эйдоса: качество в чувственном мире есть результат деятельности смысла, но не сама деятельность. Оно есть то, что является, но не то, что есть.

5. Всякое качество предполагает эйдетическую энергию: качество в чувственном мире есть энергия сущности, которая кажется качеством потому, что воспринимается через чувственность. В умном мире качества суть чистые энергии.

Эти пять положений образуют единую структуру, которая позволяет Лосеву перейти от анализа субстанции и качества к учению о космосе как «вещи, устроенной числом». Космос есть эйдол умного мира, и его структура определяется отношением между сущностной окачествованностью и просто окачествованностью, которое Плотин анализирует в II 6. Именно поэтому перевод II 6 является не просто приложением к «Античному космосу», а его онтологическим обоснованием.

III. Примечания и дополнения к 1-й главе «Античного космоса» (322–340)

III.1. Оценка историко-философской традиции и диалектики (прим. 1–6; с. 322–326) 1. Введение: функция примечаний к первой главе

Примечания к первой главе «Предварительная характеристика древнегреческой диалектики» выполняют в трактате Лосева двойную работу. С одной стороны, они документируют источники и полемические контексты, без которых лосевская реконструкция античной диалектики осталась бы без опоры. С другой стороны — и это для Лосева важнее — они образуют негативную рамку его собственного построения: через критику предшественников и современников он очерчивает то пространство, в котором диалектика тетрактид должна занять своё место. Примечания 1–6 образуют компактный блок, в котором Лосев последовательно разбирает три типа отношения к античной философии: пренебрежительное (популярные истории), описательно-филологическое (Снелль) и формально-логическое (Коген, Наторп, Риттер). Все три, с его точки зрения, не схватывают главного — диалектики как объективной структуры предмета.

2. Примечание 1: критика пренебрежения Проклом

Первое примечание открывается резким выпадом против историко-философской традиции, которая «до Прокла вообще редко доходит», а кто «доходит», делает это так, что «лучше бы уж не доходил» [p. 16 / 322]. Лосев называет конкретные примеры: Э. фон Астер, отводящий Проклу две-три страницы, и У. Т. Стадж, автор «Критической истории греческой философии», позволяющий себе фразу о том, что в неоплатонизме «древняя философия совершает самоубийство» [p. 16 / 322].

Этот выпад не является просто эмоциональным. За ним стоит принципиальная позиция: для Лосева Прокл есть завершитель античной диалектики, и всякое пренебрежение Проклом есть пренебрежение самой диалектикой как формой знания. Если Прокл — «самоубийство» античной философии, то диалектика тетрактид, которую Лосев строит с опорой на Прокла, оказывается построением на фундаменте, который заведомо объявлен несостоятельным. Поэтому защита Прокла есть для Лосева защита собственного метода.

Существенно, что Лосев не ограничивается риторикой. Он указывает на конкретные упущения: Стадж не видит у Платона ничего, кроме «общего понятия всех лошадей», и сводит диалектику «Парменида» к «дихотомии понятий» [p. 16 / 322]. Это — не просто ошибка, а систематическое непонимание: если диалектика есть дихотомия понятий, то она ничем не отличается от формальной логики, и тогда весь проект Лосева лишается смысла.

3. Примечание 2: критика популярных историй астрономии

Второе примечание продолжает ту же линию, но в иной области — истории астрономии. Лосев перечисляет популярные работы (Берри, Фламмарион, Лакур и Аппель), которые, по его словам, создают впечатление, «что все греки были сплошь непроходимые дураки, пробавлявшиеся на протяжении веков колоссальными нелепостями детских фантазий и едва заметной подлинно научной методологией» [p. 16 / 322].

Этот выпад имеет прямое отношение к основной теме трактата. Лосев настаивает, что античный космос не есть «детская фантазия», но есть осмысленная конструкция, которая может быть реконструирована через диалектические категории. Популярные истории астрономии дискредитируют эту конструкцию, представляя её как набор наивностей, которые современная наука давно преодолела. Лосев же стремится показать, что античный космос говорит о том же предмете, что и современная наука, но на ином языке.

Показательно, что Лосев с одобрением отзывается о Трёльс-Лунде, который «пытается серьёзно отнестись к древним воззрениям» [p. 16 / 322]. Это указание на то, что Лосев ищет не «правильную» историю астрономии, а серьёзное отношение к античности как к мыслительной реальности, а не как к курьёзу.

4. Примечание 3: Снелль о понятии знания

Третье примечание вводит фигуру Бруно Снелля — единственного филолога-классика, чья работа, по признанию Лосева, использована непосредственно для уточнения понятийного аппарата. Лосев ссылается на книгу Снелля «Выражения для понятия знания в доплатоновской философии» (1924) и отмечает, что там «недурно сделано» прослеживание того, как «назревала строгость диалектических понятий, и прежде всего диалектической "эпистемы" в доплатоновской философии» [p. 16 / 322].

Это признание важно для понимания метода Лосева. Он не отвергает филологию как таковую; он отвергает филологию, которая заменяет диалектику. Снелль ценен для Лосева именно потому, что его работа о понятии знания помогает увидеть, как подготавливалась диалектическая терминология. Современные исследования подтверждают, что Лосев действительно использовал работу Снелля 1924 года и впоследствии неоднократно ссылался на неё в «Истории античной эстетики».

Однако здесь же Лосев делает оговорку, которая проходит через весь трактат: филология может описывать подготовку понятий, но не может конструировать их диалектическую связь. Снелль полезен, но недостаточен. Это — точное указание на границу между историко-филологической реконструкцией и диалектикой.

5. Примечание 4: определение диалектики у Плотина

Четвёртое примечание — ключевое для понимания лосевского метода. Лосев приводит определение диалектики из Плотина (I 3, 4): диалектика есть «способность, могущая в мысли (λόγῳ) о каждом сказать, что есть каждое, и чем отличается от иных, и какова [его] общность (κοινότης), [в чем его общность с иными]» [p. 16–17 / 322–323].

Это определение Лосев использует не просто как цитату, а как программу. Диалектика, по Плотину (в прочтении Лосева), есть способность схватывать каждую вещь в её отличии от иных и в её общности с иными. Это означает, что диалектика не есть абстрактное учение о категориях; она есть конкретная работа