«Античный космос и современная наука» А. Ф. Лосева. Опыт критической реконструкции и сверки с современным антиковедением

Валерий Антонов

«Античный космос и современная наука» А. Ф. Лосева. Опыт критической реконструкции и сверки с современным антиковедением

Введение

Настоящий обзор посвящён трактату А. Ф. Лосева «Античный космос и современная наука» (1927), вошедшему в сборник «Бытие — имя — космос» (М.: Мысль, 1993) под редакцией А. А. Тахо-Годи. Задача обзора — реконструкция античного космоса в том виде, в каком она представлена в тексте Лосева, без домысливания за автора и без вынесения темы «имени» в качестве самостоятельной линии анализа. Одновременно ставится задача критической сверки лосевской реконструкции с современными трактовками зарубежных и отечественных антиковедов.

Следует сразу зафиксировать принципиальное ограничение: прямых рецензий зарубежных антиковедов на трактат 1927 года в доступных источниках не обнаружено. Советская критика 1930 года носила идеологический характер и не может рассматриваться как научная сверка. Современные отечественные исследования (Тахо-Годи, Постовалова и др.) рассматривают трактат преимущественно в контексте лосевского «восьмикнижия», а не в диалоге с антиковедением. Таким образом, критическая сверка возможна не через зафиксированные оценки, а через сопоставление проблемных узлов, общих для лосевского текста и современной науки о «Тимее».

Место трактата в сборнике и в «восьмикнижии» определяется его положением как онтологического фундамента: «Античный космос» предшествует «Философии имени» и «Вещи и имени» и задаёт категориальную рамку, внутри которой последующие работы разворачивают свои построения. Сам Лосев формулировал задачу трактата предельно ясно: показать, «как античный космос обоснован диалектически», то есть выявить те диалектические категории, которые греческие мыслители использовали, чтобы «осуществить конструкцию созерцаемой ими вселенной». Предмет реконструкции — не история философии в смысле последовательного изложения учений, а категориальная структура, через которую античность мыслила космос.

Существенно, что Лосев работал с неоплатонической традицией как с источником, а не как с объектом историко-филологической критики. Опора на «Тимей» Платона с комментариями Прокла означает, что лосевская реконструкция наследует определённые герменевтические предпосылки, которые современное прокловедение проблематизирует. Это не «ошибка» Лосева, но его позиция, требующая экспликации.

Наконец, необходимо обозначить, что понимается под «критической сверкой» в данном обзоре. Речь не идёт о проверке лосевских выводов на соответствие некоему «правильному» прочтению античности. Речь идёт о выявлении того, какие вопросы, центральные для современного платоноведения, Лосев либо не тематизирует, либо снимает диалектически, и какие следствия это имеет для оценки его реконструкции как реконструкции «античного космоса».

Содержание «Приложения» и его место в архитектуре трактата

«Приложение» к «Античному космосу» (с. 307–536) занимает в трактате положение онтологического фундамента. Если основной текст (три главы и примечания к ним) реконструирует античный космос через диалектику тетрактид, то «Приложение» даёт текстуальную базу этой реконструкции: интерпретирующие переводы двух трактатов Плотина (II 5 «О потенции и энергии» и II 6 «О субстанции и качестве») и обширные примечания к ним (прим. 212–214). Без «Приложения» основной текст остался бы системой без источника: он описывал бы структуру космоса, но не показывал бы, откуда взяты категории, которые эту структуру конституируют. Сам Лосев формулирует это с предельной ясностью: «все они неуклонно преследуют одну цель — дать вполне точное отражение философских мыслей подлинника».

«Приложение» делится на три части:

I. Интерпретирующий перевод трактата Плотина II 5 «О потенции и энергии» (с. 307–315). Этот перевод раскрывает четырёхчастное различение потенции (δύναμις), потенциально-данного (τὸ δυνάμει), энергии (ἐνέργεια) и энергийно-данного (τὸ ἐνεργείᾳ). Лосев переводит ключевой пассаж Плотина: «Потенциально-данное не может быть мыслимо самостоятельно, [без добавочных моментов]… медь есть потенциально-данная статуя, и в другом смысле вода — потенциально-данная медь, и воздух — потенциально-данный огонь». Это различение имеет онтологическое значение: потенция как принцип принадлежит умному миру; потенциально-данное как состояние принадлежит чувственному миру. Современный исследователь Чинция Арруцца подтверждает, что Плотин в II 5 осуществляет «систематическую ревизию» аристотелевской терминологии, и эта ревизия имеет собственную логику, не всегда совпадающую с той диалектикой тетрактид, в которую Лосев вписывает плотиновский текст. Это означает, что перевод Лосева есть философская реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид, а не «объективное изложение» Плотина.

II. Интерпретирующий перевод трактата Плотина II 6 «О субстанции и качестве» (с. 315–321). Этот перевод раскрывает различение субстанции и качества, которое конституирует структуру умного и чувственного миров. В умном мире качества суть субстанциальные различия, конституирующие субстанцию; в чувственном мире качества суть внешние обстояния, привходящие к уже сконструированной субстанции. Лосев переводит ключевой пассаж Плотина: «Отсюда, мы будем называть тамошние качества, [т. е. чисто умные, смысловые качества], субстанциальными различиями, существующими в отношении субстанции или сущего, т. е. различиями, делающими субстанции отличными друг от друга и вообще [создающими] субстанции». Современный исследователь Стивен Герш подтверждает, что II 6 «имел целью доказать, что аристотелевская категория качества не применима ни в каком отношении к умопостигаемому миру и лишь в ограниченном смысле к чувственному миру». Это означает, что различение субстанции и качества есть онтологическая граница, отделяющая тетрактиду А от тетрактиды В.

III. Примечания к «Приложению» (прим. 212–214; с. 453–458 и далее 516–526). Эти примечания дают методологическое (прим. 212), теологическое (прим. 213) и онтологическое (прим. 214) обоснование переводов. Примечание 212 формулирует принципы интерпретирующего перевода: квадратные скобки для различения перевода и толкования, курсивы и разделения для облегчения понимания. Лосев отвергает «филологическую точность» как критерий перевода и настаивает на философской точности. Примечание 213 раскрывает учение Аристотеля о перводвигателе как онтологическом принципе, который предвосхищает неоплатоническое учение об эманации. Лосев переводит ключевой пассаж Аристотеля (XII 7): «...то, что не движется и не существует во времени, но само производит движение, есть энергия, и притом вечная энергия». Примечание 214 посвящено чтойности (τὸ τί ἦν εἶναι) — центральному понятию аристотелевской метафизики, которое Лосев считает ключом к пониманию отношения между платонизмом и аристотелизмом. Чтойность есть не «абстрактное понятие», а конкретная структура, которая объединяет в себе все аспекты: умную созерцаемость, индивидуальность, общность, тождество логического и алогического, энергийность, целостность, потенциальность, смысл и субстанциальность. Сравнение чтойности Аристотеля и Идеи Платона показывает, что они тождественны по содержанию и различны по методу: Платон конституирует Идею диалектически; Аристотель описывает её феноменологически. Именно поэтому Лосев говорит, что «из платонизма вычесть диалектику — получится чистейший аристотелизм». Эволюция чтойности в позднем платонизме — от Ямвлиха через Амелия, Феодора и Сириана к Проклу — завершается в системе трёх триад (интеллигибельная, интеллигибельно-интеллектуальная, интеллектуальная) и парадейгмо-демиургийной триаде. Прокл, по Лосеву, есть завершитель античной философии: «В нём античная философия истощает свою последнюю энергию, ибо даёт последнее осознание всего тысячелетнего языческого опыта».

Таким образом, «Приложение» образует онтологический фундамент всего трактата. Оно показывает, что платонизм, аристотелизм и неоплатонизм суть не три разные философии, а три аспекта единой диалектической структуры, которая завершается в Прокле. Без «Приложения» «Античный космос» остался бы без текстуальной базы своей реконструкции. Именно поэтому «Приложение» является не просто «дополнением», а онтологическим основанием всего трактата.

Глава 1. Состав и структура издания

Сборник «Бытие — имя — космос» вышел в 1993 году в издательстве «Мысль» под грифом «Библиотека Философское наследие» и был приурочен к столетию со дня рождения Лосева. Объём тома — 958 страниц; составителем и автором вступительной статьи выступила А.А. Тахо-Годи, общая редакция осуществлена ею совместно с И.И. Маханьковым, послесловие написано В.П. Троицким и Л.А. Гоготишвили. Книга открывает девятитомное собрание сочинений, задуманное как публикация ранних работ мыслителя 1920–30-х годов — так называемого «восьмикнижия», — а также неизданных при жизни текстов и произведений 1950-х годов.

Принцип композиции тома определяется не хронологией и не жанровым единством, а внутренней логикой лосевской мысли. Под одной обложкой собраны «Античный космос и современная наука» (1927), «Философия имени» (1927), «Вещь и имя» (1929, впервые опубликовано посмертно), «Эрос у Платона» и ряд других текстов. Такое соседство не случайно: «Античный космос» задаёт онтологическую и категориальную рамку, внутри которой «Философия имени» разворачивает учение о языке, а «Вещь и имя» доводит диалектику до социально-символического измерения. Именно поэтому том открывается трактатом о космосе, а не работой, давшей название всей книге.

Структура самого трактата «Античный космос и современная наука» воспроизводится в издании 1993 года без изменений по сравнению с авторским изданием 1927 года. Трактат состоит из «Предисловия», трёх глав основного текста, «Приложения» (включающего интерпретирующие переводы двух трактатов Плотина — «О потенции и энергии» и «О субстанции и качестве»), обширных примечаний и дополнений, а также указателей. Первая глава носит название «Предварительная характеристика древнегреческой диалектики», вторая — «Диалектика тетрактиды А», третья — «Диалектика тетрактиды В». Внутри третьей главы выделен раздел 19 «Общий взгляд на античный космос», выполняющий функцию итогового обобщения, и раздел 20 «Заключение».

Роль А.А. Тахо-Годи в формировании архитектоники книги не ограничивается редакторской работой. Её вступительная статья «Алексей Федорович Лосев» задаёт биографический и историко-философский контекст, без которого ранние работы 1920-х годов читаются как изолированные фрагменты, а не как элементы единого замысла. Кроме того, именно под её редакцией в 1993 году был впервые опубликован текст «Вещь и имя», при жизни Лосева остававшийся неизданным. Таким образом, состав тома в определённой мере является реконструкцией — составитель собрал тексты, которые сам Лосев публиковал порознь или не публиковал вовсе, и расположил их так, чтобы внутренняя связь между ними стала явной.

Для целей настоящего обзора существенно, что «Античный космос и современная наука» занимает в этом томе позицию фундамента, а не одного из равноправных элементов. Последующие работы сборника — прежде всего «Философия имени» — прямо отсылают к категориальному аппарату, разработанному в трактате 1927 года. Поэтому дальнейший анализ сосредоточен исключительно на этом трактате, а структура тома рассматривается лишь как рамка, обеспечивающая доступ к нему.

Глава 2. Методологический замысел трактата: диалектика против позитивизма

Задача трактата сформулирована самим Лосевым во «Предисловии» с предельной ясностью: показать, «как античный космос обоснован диалектически». Это означает, что предметом исследования является не последовательность учений греческих мыслителей и не их историко-филологическая реконструкция, а та категориальная структура, через которую античность мыслила космос. Лосев настаивает: речь идёт о том, чтобы выявить, как греки «осуществляли конструкцию созерцаемой ими вселенной», то есть какие диалектические категории лежали в основании этой конструкции. История философии в собственном смысле слова здесь подчинена систематической задаче.

Такая постановка вопроса предполагает определённое отношение к новоевропейской науке. Лосев не предлагает «применить» диалектику к античному материалу извне; напротив, он исходит из того, что кризис механистического мировоззрения, обнаружившийся в начале XX века, создаёт условия для возвращения к античному космосу как к живому целому. Полемика с позитивизмом и с новоевропейским физикализмом ведётся не во имя «религиозной философии» в узком смысле, а во имя иного понимания научности: античная диалектика космоса рассматривается как форма знания, не уступающая по строгости новоевропейской науке, но организованная иначе. Именно поэтому в тексте трактата соседствуют разделы о категориях Платона и о теории относительности: это не эклектика, а попытка показать, что античный космос и современная наука говорят об одном предмете на разных языках.

Методологическая рамка, которую выстраивает Лосев, имеет три опоры. Во-первых, это диалектика как логика отношения «сущности» и «инобытия»: космос понимается не как сумма вещей, а как результат оформления меональной беспредельности. Во-первых — и это принципиально — диалектика понимается не как субъективный метод, а как объективная структура самого предмета: категории не «прикладываются» к космосу, а выражают способ его бытия. В-третьих, реконструкция «сверяется» с античными данными: Лосев постоянно оговаривает, где его вывод опирается на текст Платона или Прокла, а где является диалектическим следствием, не имеющим прямого текстового подтверждения. Эта оговорка важна для критической сверки: она показывает, что сам Лосев различал реконструкцию и систематическое построение.

Полемика с новоевропейской наукой имеет и более конкретный адрес. Лосев возражает против того понимания научности, которое сводит космос к механической совокупности частиц и тем самым утрачивает его как целое. Античный космос, по Лосеву, есть «вещь, устроенная числом», но это число не является количественной характеристикой: оно есть принцип оформления, диалектически связанный с беспредельным. Именно в этом пункте лосевская реконструкция радикально расходится с позитивистским прочтением античности, которое видит в пифагорейском числе лишь зачаток математического естествознания.

Наконец, методологический замысел трактата включает и определённое отношение к неоплатоническому источнику. Опора на «Тимей» с комментариями Прокла — не просто выбор удобного текста. Прокл для Лосева является тем мыслителем, у которого диалектика космоса достигла систематической завершённости; поэтому реконструкция античного космоса неизбежно наследует прокловские предпосылки — иерархию причин, понимание генезиса как диалектического отношения, а не хронологического события. Это наследие требует экспликации, но оно не является для Лосева недостатком: напротив, оно обеспечивает ту степень систематической связности, которой лишены досократические фрагменты, взятые сами по себе.

Таким образом, методологический замысел трактата может быть резюмирован так: диалектическая реконструкция античного космоса как целого, осуществляемая средствами самого античного мышления (прежде всего платоновско-прокловской диалектики) и противопоставляемая позитивистскому и механистическому пониманию как античности, так и современной науки. Критическая оценка этого замысла возможна лишь после того, как будет реконструирована его реализация — то есть структура тетрактид.

Глава 3. Структура трактата: диалектика тетрактид

Структура «Античного космоса» подчинена строгой диалектической последовательности и воспроизводит авторское деление, зафиксированное в оглавлении издания 1927 года и сохранённое в переиздании 1993 года . Трактат состоит из трёх глав, за которыми следуют приложение (переводы двух трактатов Плотина) и примечания. Каждая глава выполняет строго определённую функцию в развёртывании диалектики космоса.

Глава I. Предварительная характеристика древнегреческой диалектики

Эта глава носит методологический характер. Лосев даёт определение диалектики, рассматривает её логический, эйдетический и категориальный характер, обосновывает её самообоснованность и связь с феноменологией, опытным знанием и мифом. Здесь же даётся обзор диалектических конструкций в античной мысли — от древнего пифагорейства до Платона. Принципиально важным для понимания всего трактата является тезис, который Лосев формулирует именно в этой главе: диалектика категориального эйдоса должна завершаться диалектикой имени. Однако, следуя требованию обзора, эта линия не выносится в заголовки и не рассматривается как самостоятельная тема.

Глава II. Диалектика тетрактиды А

Вторая глава реконструирует диалектику сущности, или «категориально-идеальной существенности» космоса, в четырёх началах, образующих первую тетрактиду: Одно, Одно сущее, Становление, Ставшее. Реконструкция постоянно сверяется с античными данными — прежде всего с «Парменидом» Платона и шестой «Эннеадой» Плотина. Каждое начало описывается через особую структуру антиномичного вида — «единичность подвижного покоя самотождественного различия», которая позволяет с категориальной точностью развернуть содержание каждого начала. Для Одного сущего это смысл (число как потенция), множество, эйдос, топос; для Становления — вечность, величина, время, пространство; для Ставшего — масса, субстанция, количество, качество, тело, движение, место.

Завершается глава разделом 10 «Диалектика перехода к тетрактиде В, или к космосу». Здесь Лосев фиксирует принципиальный момент: тетрактида А требует отличенности от меона, от абсолютно иного ей. Именно на этом переходе возникает тематика, которая в дальнейшем станет центральной для «Философии имени», но в данном трактате выполняет строго служебную функцию — обоснования перехода от сущности к её явлению.

Глава III. Диалектика тетрактиды В

Третья глава прослеживает «диалектические судьбы» категорий, выведенных для тетрактиды А, на стадии их гипостазированной инаковости — то есть в проявлении их в космосе. Историко-философская база здесь иная: Лосев обращается прежде всего к интерпретациям «Тимея» и «Парменида» с опорой на комментарии Прокла. Полученные характеристики античного космоса автор всякий раз сопоставляет с данными современной науки: целостность и беспредельность «единичности» — с «неделимой делимостью» в физике атома; степени напряжённости «подвижного покоя» — с теорией электромагнетизма; антиномика «тождества» и «различия» — с учением о химических элементах; антиномика величины, времени, пространства и массы — с утверждениями Эйнштейна об относительности пространства и времени.

Завершается глава разделом 19 «Общий взгляд на античный космос», который выполняет функцию итогового обобщения. Именно здесь диалектическая дедукция достигает той точки, в которой космос предстаёт как целое — «вещь, устроенная числом», если использовать формулировку, закреплённую в аннотациях издания. Раздел 20 «Заключение» завершает трактат.

Таким образом, структура трактата обнаруживает строгую трёхчастную логику: методология (глава I) — диалектика сущности (глава II) — диалектика космоса как явления сущности (глава III). Эта структура не является внешней рубрикацией: она воспроизводит движение самого предмета, как его понимает Лосев. Критическая сверка с современным антиковедением, предпринятая в последующих разделах обзора, должна учитывать, что лосевская реконструкция космоса неотделима от этой трёхчастной архитектоники — и что именно переход от тетрактиды А к тетрактиде В является тем пунктом, где диалектика сущности уступает место диалектике явления.

Глава 4. Космос как «вещь, устроенная числом»

Центральный тезис реконструкции Лосева, вокруг которого организована вся третья глава трактата, может быть сформулирован предельно кратко: античный космос есть «вещь, устроенная числом». Эта формула не является ни метафорой, ни общим местом истории философии. Она задаёт строгую категориальную последовательность: число выступает конструктивной основой всякой вещи, а вещь, в свою очередь, есть самостоятельно существующая сущность, являющаяся предметом познания именно благодаря числовой структуре. В контексте диалектики тетрактид это означает, что переход от сущности (тетрактида А) к космосу (тетрактида В) опосредован числом как принципом оформления меональной беспредельности.

Пифагорейско-платоническая линия, на которую опирается Лосев, принципиально отличается от того прочтения, которое видит в пифагорейском числе лишь зачаток математического естествознания. Для Лосева число не является количественной характеристикой, приложимой к уже существующим вещам извне. Оно есть принцип оформления, диалектически связанный с беспредельным: космос возникает как результат оформления меона, и именно число выполняет функцию оформляющего начала. В этом смысле «вещь, устроенная числом» означает не то, что вещи случайно обладают числовыми параметрами, а то, что сама их вещность конституируется числовой структурой.

Диалектика «одного» и «иного» разворачивается внутри этой схемы как отношение сущности и её инобытия. Единое, оставаясь самим собой, полагает иное как то, что должно быть оформлено. Меон не является ни сущим, ни не-сущим в абсолютном смысле: он есть та беспредельность, которая, будучи причастна единому, становится оформленным космосом. Число в этой схеме выполняет посредническую функцию: оно принадлежит уже не чистой сущности, но и не хаотической беспредельности; оно есть первое оформление иного, принцип, благодаря которому космос становится «вещью», а не остаётся безразличной бесконечностью.

Существенно, что космос у Лосева понимается как живое органическое единство, а не как механическая совокупность частей. Это прямо связано с критикой физикализма, которая проходит через весь трактат. Новоевропейская наука, по Лосеву, утратила космос как целое именно потому, что свела число к количественной характеристике и тем самым лишила космос его органической структуры. Античное понимание числа как оформляющего принципа, напротив, сохраняет космос как целое, в котором каждая часть определена своим местом в общей числовой гармонии. Это не означает, что Лосев отрицает значимость математического естествознания; речь идёт о том, что математика античности и математика Нового времени имеют разные онтологические основания, и реконструкция античного космоса требует восстановления именно античного понимания числа.

Критическая сверка с современным антиковедением в этом пункте обнаруживает как точки соприкосновения, так и расхождения. Современные исследования пифагореизма и платоновского «Тимея» также подчёркивают, что математические структуры у Платона не являются просто количественными описаниями: они имеют онтологический и даже теологический смысл. Однако современная наука о «Тимее» движется в направлении аксиоматического анализа математических структур (космическая душа, геометрия стихий) в контексте раннеакадемической математики, тогда как Лосев строит диалектическую дедукцию, в которой число выводится из отношения единого и иного. Эти два подхода не противоречат друг другу напрямую, но и не верифицируют друг друга: диалектика числа у Лосева не проверяема средствами истории математики, а история математики не нуждается в диалектике тетрактид для объяснения платоновских текстов.

Таким образом, тезис о космосе как «вещи, устроенной числом» является внутренне когерентным ядром лосевской реконструкции, но его обоснование остаётся в пределах диалектики, а не историко-филологической аргументации. Это не делает его ложным, но означает, что критическая сверка возможна лишь как очерчивание границ применимости этого тезиса, а не как его подтверждение или опровержение средствами современного антиковедения.

Глава 5. Сопоставления с современной наукой в тексте Лосева

Сопоставления античного космоса с данными современной науки занимают в трактате структурно подчинённое, но принципиально важное место. Они не образуют отдельной главы и не претендуют на самостоятельное научное значение; их функция — продемонстрировать, что диалектически выведенная структура космоса находит соответствия в тех областях физики, которые на момент написания трактата (1927) переживали кризис классической механистической картины мира. Лосев сопоставляет категории тетрактиды В с конкретными научными теориями всякий раз, когда заканчивает диалектическое описание очередной категории.