«Античный космос и современная наука» А. Ф. Лосева. Опыт критической реконструкции и сверки с современным антиковедением

Перечень этих сопоставлений, зафиксированный в исследовательской литературе, выглядит следующим образом. Целостность и беспредельность «единичности» сопоставляется с «неделимой делимостью» в физике атома; разные степени напряжённости «подвижного покоя» — с теорией электромагнетизма (причём Лосев с явным эпатажем утверждает правоту астрологии); антиномика «тождества» и «различия» — с учением о сложном устройстве и взаимопревращении химических элементов (здесь он аналогичным образом отмечает правоту алхимии); антиномика «величины», «времени», «пространства» и «массы» — с утверждениями Эйнштейна об относительности пространства и времени . Там же, где речь идёт о выражении категорий умного мира, Лосев даёт категориальное обоснование античных представлений о связях геометрических тел, диалектике точки, учении об элементах и их превращениях, пропорциях и гармонии, о месте правильных многогранников в структуре мира.

Наиболее показательным в этом ряду является сопоставление с теорией относительности. В исследовательской литературе отмечено, что Лосев интерпретирует скорость света в вакууме — универсальную физическую константу в преобразованиях Эйнштейна — как метафизический принцип, восклицая: «Весь платонизм в этой формуле». Превышение предельно допустимого параметра скорости, по Лосеву, переводит движущиеся тела из физической реальности в метафизическую мнимость: тело «проваливается внутрь себя», время его протекает в обратном порядке, причина превращается в цель, в идеал. Здесь же фиксируется отказ от ньютоновской модели бесконечной вселенной: «Мир конечен, но нельзя выйти за его пределы!».

Однако именно в этом пункте необходимо провести границу, которую сам Лосев, по-видимому, не проводил с достаточной отчётливостью. Сопоставления с современной наукой в тексте трактата не являются верификацией диалектической реконструкции: они не показывают, что диалектика тетрактид «подтверждается» теорией относительности или квантовой механикой. Скорее, они выполняют риторическую и эвристическую функцию — демонстрируют, что античное понимание космоса не является «устаревшим» на фоне новейшей физики, но говорит о том же предмете на ином языке. Исследователи отмечают, что тексты Лосева и, например, Ж. Леметра, датированные одним и тем же 1927 годом, «разделены несколькими историческими эпохами и принадлежат различным научным парадигмам»: бельгийский учёный оперировал понятийным и математическим аппаратом классического новоевропейского естествознания, тогда как русский философ возвращает читателя к античной мифологии и метафизике.

Критическая сверка с современным антиковедением в этом пункте обнаруживает следующее. Современная история науки о «Тимее» и о платоновской космологии движется в направлении, которое не пересекается с лосевскими сопоставлениями. Исследования математических структур «Тимея» (космическая душа, геометрия стихий) рассматривают их в контексте раннеакадемической математики и аксиоматики, а не в контексте теории относительности. Дебат о «буквальности» космогенеза, о всемогуществе Демиурга и ограниченности его Необходимостью, о статусе математических посредников — всё это вопросы, для которых лосевские сопоставления с электромагнетизмом или химическими элементами нерелевантны. Это не означает, что они ложны; они просто принадлежат иному жанру — философской публицистике, а не историко-филологической реконструкции.

Таким образом, сопоставления с современной наукой в трактате следует рассматривать как часть лосевского замысла, а не как его верификацию. Они показывают, что диалектика космоса, по Лосеву, обладает объяснительной силой, выходящей за пределы античности, но эта сила проявляется в философском, а не в научном измерении. Для целей настоящего обзора существенно, что эти сопоставления не могут служить аргументом ни за, ни против лосевской реконструкции античного космоса: они относятся к сфере рецепции, а не к сфере историко-философской аргументации.

Глава 6. Контекст зарубежных антиковедов: зафиксированные контакты

Отношение Лосева к современной ему зарубежной антиковедческой традиции в «Античном космосе» носит асимметричный характер: он читал и использовал немецкоязычную литературу, но это использование было выборочным и подчинённым его собственной диалектической задаче, а не диалогом равных. В результатах поиска подтверждаются три линии контакта.

Полемика с Целлером

Наиболее отчётливо зафиксирована полемика с Эдуардом Целлером, автором «Истории греческой философии» — труда, заложившего стандарты историко-философского источниковедения XIX века. Лосев обвиняет Целлера в том, что тот трактует платоновские идеи как «гипостазированные понятия» (hypostasierte Begriffe), то есть как абстракции, ошибочно принятые Платоном за самостоятельные сущности. Для Лосева это равносильно упразднению платонизма: если идеи суть только понятия, то диалектика, имеющая своим предметом идеи, превращается в игру абстракциями. Исследователи отмечают, что лосевские выпады против Целлера «часто страдают эмоциональностью и декларативностью» и что Целлер у него именуется «прямой противоположностью Гегеля». Характер этого спора — философский, а не филологический: Лосев не оспаривает конкретные текстологические выводы Целлера, он отвергает сам способ, каким Целлер обращается с платоновским материалом.

Отношение к Наторпу и Марбургской школе

С Паулем Наторпом и Марбургской школой неокантианства дело обстоит сложнее. В тексте «Античного космоса» Лосев признаёт заслуги Наторпа в «расчленении понятия» у Платона, но одновременно фиксирует, что Наторп «волей-неволей, чисто бессознательно, пришёл к неоплатонизму», включая теорию эманаций . Иначе говоря, Лосев не отвергает Наторпа целиком: он показывает, что последовательное проведение неокантианского метода при анализе Платона приводит к результатам, которые сам Наторп не осознавал и которые совпадают с неоплатонической диалектикой. Это не столько полемика, сколько имманентная критика: Лосев «выкручивает руки» неокантианству его же собственными средствами.

Исследовательская литература подтверждает принципиальность этой позиции. Французское исследование о Лосеве и марбургском неокантианстве прямо указывает: русский философ был убеждённым противником «кантианизации платонизма», то есть установления аналогии между платоновским дуализмом чувственного и идеального и кантовским дуализмом вещи в себе и явления. Для Лосева неокантианство «никоим образом не хотело говорить о бытии»: оно интересовалось только тем, как бытие мыслится, а не тем, что оно есть. Это и есть точка расхождения: диалектика Лосева претендует на онтологию, а не на теорию познания.

Бруно Снелль

Единственный зафиксированный контакт с филологом-классиком, чья работа использована непосредственно для уточнения понятийного аппарата, — это Бруно Снелль. В результатах поиска, однако, прямых свидетельств о рецепции Снелля в «Античном космосе» не обнаружено; этот пункт остаётся за пределами подтверждённого материала. Честнее зафиксировать его как лакуну, чем реконструировать предполагаемое содержание.

Вывод

Контакты Лосева с зарубежным антиковедением в трактате 1927 года носят полемический и терминологический характер. Он спорит с Целлером о статусе платоновских идей, использует Наторпа против самого Наторпа, но не предпринимает попытки сверить свою диалектическую реконструкцию космоса с результатами историко-филологической работы современных ему зарубежных учёных. Это не недостаток трактата в собственном смысле, поскольку его задача сформулирована как диалектическая, а не историко-филологическая. Но для критической сверки это означает: внешней точки опоры в зарубежном антиковедении 1920-х годов Лосев не искал и не создавал.

Глава 7. Неоплатонический источник: Прокл и «Тимей»

Лосевская реконструкция античного космоса в третьей главе трактата опирается прежде всего на интерпретации платоновских диалогов «Тимей» и «Парменид» с опорой на «принципиальные комментарии на них у Прокла». Это не случайный выбор источника: Прокл для Лосева — не просто один из поздних комментаторов, а мыслитель, у которого диалектика космоса достигла систематической завершённости. Однако именно поэтому лосевская реконструкция наследует определённые герменевтические предпосылки, которые современное прокловедение проблематизирует.

Прокл как источник, а не как объект критики

В трактате Прокл выполняет функцию поставщика категориального материала. Лосев не исследует комментарий Прокла как историко-филологический документ; он берёт из него те диалектические ходы, которые позволяют выстроить структуру тетрактиды В. Современные исследования Прокла, однако, исходят из иного принципа: комментарий рассматривается как интерпретация с собственными предпосылками, а не как нейтральная «сумма» античного платонизма. Кембриджское издание «Комментария к Тимею"» прямо указывает, что для Прокла было «наиболее важным, чтобы неоплатонический комментарий мог соотнести всё в платоновском диалоге с единой целью (skopos)», и что он «не выбирает опустить какой-либо материал, но соотносит всё со своим видением того, чего диалог пытается достичь». Иными словами, Прокл систематически подчиняет текст Платона своей философской программе. Лосев, работая с Проклом как с источником, наследует эту подчинённость — но уже не рефлексирует её как интерпретативную установку.

Проблема «литеральности» космогенеза

Наиболее показательный пункт расхождения касается статуса рассказа о сотворении космоса в «Тимее». Современное прокловедение фиксирует позицию Прокла с предельной ясностью: в его экзегезе «Тимея» «это не буквальное творение, ибо Прокл утверждает, что Платон имеет в виду лишь передать вечную зависимость Мировой Души от высших причин». Это не просто частное мнение Прокла: это систематическая позиция, определяющая всю его интерпретацию космогенеза. Лосев, опираясь на Прокла, воспроизводит этот ход, но не проблематизирует его. Между тем современный дебат о «литерализме» и «нелитерализме» в «Тимее» — восходящий к спору Аристотеля и Ксенократа — остаётся открытым, и позиция Прокла в нём является одной из сторон, а не нейтральным решением.

Следствия для лосевской реконструкции

Отсюда вытекает критическое следствие, которое необходимо зафиксировать со всей отчётливостью. Лосевская реконструкция античного космоса не является нейтральной по отношению к источнику: она наследует прокловские предпосылки — иерархию причин, понимание генезиса как диалектического отношения, а не хронологического события, подчинение текста Платона систематическому skopos. Это не «ошибка» Лосева и не повод для опровержения. Но это означает, что его реконструкция есть в такой же мере реконструкция прокловского космоса, в какой она есть реконструкция античного космоса как такового. Современное прокловедение, со своей стороны, рассматривает комментарий Прокла как объект историко-философского анализа, а не как прозрачное свидетельство об «античном космосе». Лосев и современные исследователи работают с одним и тем же текстом, но в разных режимах: для Лосева Прокл — источник диалектики, для современного антиковедения — предмет критической реконструкции.

Это различие не обесценивает лосевский проект, но очерчивает его границы. Космос, который реконструирует Лосев, есть космос, увиденный через прокловскую призму, и если современный читатель хочет понять, что такое античный космос «сам по себе», он не может ограничиться лосевской реконструкцией — он должен обратиться к тому критическому анализу прокловских предпосылок, который составляет содержание современного прокловедения.

Глава 8. Критическое сопоставление с современными интерпретациями «Тимея»

Критическое сопоставление лосевской реконструкции с современным платоноведением возможно не через прямые рецензии (их нет), а через проблемные узлы, общие для трактата 1927 года и современных исследований «Тимея». Эти узлы немногочисленны, но принципиальны: статус демиургической причинности, отношение Демиурга и Необходимости, проблема «литеральности» космогенеза и математическая структура космоса.

Проблема «литеральности» космогенеза

Современное платоноведение фиксирует этот дебат как один из центральных для понимания «Тимея», и его истоки восходят к Древней Академии. Аристотель читал рассказ о сотворении космоса буквально — как указание на временное начало, тогда как Ксенократ и Крантор настаивали на метафорическом прочтении, уподобляя космогенез построению вечных геометрических объектов. Прокл, на которого опирается Лосев, решает проблему через неоплатоническую иерархию причин: космос не «возник» во времени, но вечно зависит от высших причин . Лосев воспроизводит эту прокловскую позицию, не проблематизируя её как интерпретативную установку. Между тем современный дебат не закрыт: исследователи продолжают обсуждать, в каком смысле рассказ «Тимея» можно считать «буквальным» и можно ли вообще говорить о «литерализме» применительно к Платону. Лосевская диалектика тетрактид предлагает третий путь — снятие альтернативы через категориальное описание отношения сущности и инобытия, — но этот путь выводит вопрос за пределы историко-филологической аргументации, в которой дебат ведётся.

Демиург и Необходимость

Современные исследования подчёркивают напряжение между благой волей Демиурга и сопротивлением Необходимости (ἀνάγκη) как конститутивный момент космогенеза. Необходимость понимается как компонент, ответственный за физический аспект творения; она не является пассивной материей, но обладает собственной причинной силой, которая лишь частично подчиняется демиургическому упорядочиванию. Вопрос о том, насколько Демиург «всемогущ» и где границы его власти над Необходимостью, остаётся предметом активного обсуждения. У Лосева этот вопрос не тематизируется: демиургическая функция растворяется в структуре отношения «сущность — инобытие», а личностный аспект Демиурга, его благая воля, не становится предметом диалектического анализа. Это не «ошибка», но следствие методологического выбора: Лосев реконструирует категориальную структуру космоса, а не агентную причинность его возникновения.

Математическая структура космоса

Современные трактовки математических структур «Тимея» — космической души, геометрии стихий, роли правильных многогранников — движутся в направлении аксиоматического анализа и реконструкции в контексте раннеакадемической математики. Исследования показывают, что Платон ограничивает формы элементарных частиц двумя типами треугольников, исходя из принципа «наилучшего», а не из эмпирического многообразия. Лосев, со своей стороны, выводит число из диалектики единого и иного, и эта дедукция не верифицируема средствами истории математики: она принадлежит иному жанру. Пересечение возможно лишь в признании того, что математические структуры у Платона имеют онтологический, а не просто количественный смысл, — но обоснование этого признания у Лосева и у современных исследователей различно.

Вывод

Критическое сопоставление обнаруживает, что лосевская реконструкция античного космоса и современное платоноведение работают в разных режимах. Лосев строит диалектическую систему, в которой «Тимей» и Прокл служат источником категориального материала; современное антиковедение анализирует «Тимей» как объект историко-филологической реконструкции, проблематизируя его интерпретативные предпосылки. Это не делает лосевскую реконструкцию ложной, но означает, что она не может быть ни подтверждена, ни опровергнута средствами современного платоноведения. Её ценность — в систематической последовательности диалектического вывода, а не в историко-филологической точности.

«Приложения»

I. Интерпретирующий перевод трактата Плотина II 5 «О потенции и энергии» ( с. 307–315)

I.1. Постановка вопроса: потенциально-данное vs энергийно-данное (с. 1–2 / 307–308)

1. Исходная дистинкция и её философский контекст

Трактат Плотина II 5 «О потенции и энергии» открывается не определением, а вопросом о тождестве. Лосев в интерпретирующем переводе фиксирует эту особенность с предельной точностью: прежде чем говорить о том, что такое потенциально-данное и энергийно-данное, необходимо выяснить, тождественны ли энергийно-данное и энергия, и если нечто есть энергия, то тем самым оно уже есть и энергийно-данное, или же это разные вещи, и энергийно-данному не необходимо быть энергией. Этот ход не случаен. Плотин начинает с проблемы, которая восходит к Аристотелю, но решает её иначе: у Стагирита δύναμις и ἐνέργεια образуют пару, в которой энергия онтологически первична, а потенция обозначает материю или способность. Плотин же ставит под вопрос саму применимость этой пары к разным уровням бытия — и именно это делает трактат «систематическим прояснением» его собственного словоупотребления, как отмечает Чинция Арруцца во введении к своему комментарию.

Существенно, что Лосев переводит не просто термины, а конструкции мысли. Он различает «потенцию» (δύναμις) и «потенциально-данное» (τὸ δυνάμει), «энергию» (ἐνέργεια) и «энергийно-данное» (τὸ ἐνεργείᾳ). Это различение — не педантизм переводчика, а необходимая предпосылка для понимания того, что происходит в трактате. Потенция, обладая эйдетической природой, относится к умному миру и в этом смысле должна отождествляться с энергией, конструирующей смысловую определённость эйдоса; различие между потенцией и энергией есть различие уже в сфере умного мира. Потенциально-данное, напротив, есть не чистый эйдос, но лишь до некоторой степени эйдетически оформленный меон. Иначе говоря, Плотин вводит различие между принципом (потенция как сила, принадлежащая эйдосу) и состоянием (потенциально-данное как модус меонального существования).

2. Потенциально-данное как отношение к иному

Первое содержательное определение, которое даёт Плотин (и которое Лосев переводит с характерными квадратными скобками, маркирующими интерпретацию), состоит в следующем: потенциально-данное не может быть мыслимо самостоятельно, без добавочных моментов. Оно не может «ни к чему не относиться»: медь есть потенциально-данная статуя, вода — потенциально-данная медь, воздух — потенциально-данный огонь. Это означает, что потенциально-данное конституируется своим отношением к иному. Оно есть не просто «возможность» в абстрактном смысле, а конкретная соотнесённость с тем, что из него может возникнуть — или не возникнуть.

Здесь Плотин вводит важное уточнение, которое Лосев выделяет как отдельный пункт: если из данной вещи ничто не может произойти впоследствии, если она «просто осталась бы тем, чем была», то она «совсем не была бы потенциально-данным». Это означает, что потенциально-данное не есть статичное свойство субстрата. Оно есть напряжённость по направлению к иному, которая может реализоваться или не реализоваться, но само это «может» уже входит в его определение. Плотин, таким образом, отказывается от аристотелевского понимания потенции как «принципа движения или изменения в другом или поскольку оно — другое», по крайней мере в применении к чувственному миру. Для него потенциально-данное — это не источник движения, а состояние того, что ещё не достигло своей определённости.

3. Проблема умного мира: есть ли там потенциально-данное?

Центральный вопрос первого раздела — можно ли приписывать потенциально-данное умному миру. Плотин отвечает отрицательно, и Лосев точно передаёт три аргумента: (a) там нет материи, в которой находится потенциально-данное; (b) нет ничего такого, что «только ещё имеет там быть»; (c) всё там существует «сучно» (ὄντως), то есть идеально, и сущее содержит в себе не время, но вечность. Умный мир есть мир чистых энергий, и в этом смысле он есть то, что он есть, без остатка.

Однако Плотин тут же сталкивается с возражением, которое сам же и формулирует: а что если и в умном мире есть материя — «умная материя», как сказали бы позднейшие неоплатоники? Ведь если каждая вещь умного мира имеет своё «одно» в качестве материи, «другое» в качестве эйдоса и «третье» в качестве их совокупности, то не следует ли отсюда наличие потенциально-данного и там? Ответ Плотина, который Лосев передаёт с предельной ясностью, состоит в том, что даже тамошняя материя есть эйдос. Душа, будучи эйдосом для другого, является там материей — но эта материя неотделима от эйдоса и не «смотрит в будущее». Различие между душой и её эйдосом чисто мысленное, и оба они вместе составляют одну природу.

Это решение имеет принципиальное значение для всей диалектики Лосева. Оно означает, что в умном мире потенция и энергия тождественны, но это тождество не есть безразличие. Оно есть результат диалектического снятия различия: потенция там есть потенция как энергия, то есть она не имеет отдельного от энергии существования. Именно поэтому Лосев настаивает, что «различие между потенцией и энергией есть различие уже в сфере умного мира», но это различие не онтологическое, а логическое — различие моментов внутри единой эйдетической полноты.

4. Потенциально-данное и меональная вещь

Второй аспект, который фиксирует Лосев в этом разделе, касается структуры меональной вещи. Потенциально-данное есть «не чистый эйдос, но лишь до некоторой степени эйдетически оформленный меон». Отсюда следует, что меональная вещь, во-первых, состоит из отдельных потенциально-данных моментов смысла, а во-вторых, из соединения всех их в одно энергийно-данное смысловое целое. Это — ключевое положение. Оно означает, что в чувственном мире потенциально-данное и энергийно-данное не существуют раздельно: любая конкретная вещь есть одновременно и то, и другое, но в разных отношениях. Как целое она энергийно-дана; как совокупность моментов, каждый из которых может быть иным, она потенциально-дана.

Лосев подчёркивает, что потенциально-данное «имеет энергийную данность от иного», в то время как энергия «имеет то, что она может в силу потенции, только от себя самой». Это различие между заимствованной и собственной энергией станет решающим для понимания того, почему материя не есть энергия в собственном смысле. Материя, по Плотину, есть «потенциально-данное для дальнейшего», но она «не в состоянии сохранить даже отсвет того, во что она хотела облачиться». Она получает энергию извне, но никогда не обладает ею как своей.

5. Соотношение с именем: линия, намеченная, но не развёрнутая

Лосев в предисловии к обзору специально оговаривает, что тема «имени» не выносится в заголовки и не рассматривается как самостоятельная линия анализа. Однако в данном разделе Приложения эта связь намечена с достаточной отчётливостью, чтобы её можно было зафиксировать, не разворачивая. Потенция, согласно Лосеву, «обладая эйдетической природой, относится к умному миру» и отождествляется с энергией, «конструирующей смысловую определённость именно эйдоса». Эйдос же, как явствует из всего контекста лосевской реконструкции, есть то, что в дальнейшем диалектическом развёртывании становится именем — «смысловым изваянием» сущности. Потенциально-данное, напротив, есть «до некоторой степени эйдетически оформленный меон», то есть то, что ещё не достигло полной эйдетической определённости и потому не может быть именем в строгом смысле.

Иначе говоря, различие между потенцией и потенциально-данным в первом разделе II 5 предвосхищает различие между именем как энергией сущности и вещью как носителем ещё не оформленной возможности. Это не эксплицитный тезис Плотина, но та линия, которую Лосев в дальнейшем (в примечаниях к трактату и в §§, посвящённых символу и имени) развернёт в полную силу. В данном разделе она присутствует как подтекст, который переводчик не скрывает, но и не акцентирует.

6. Критическое замечание: границы лосевской интерпретации

Здесь необходимо сделать одно уточнение, которое сам Лосев в обзоре формулирует применительно к другим разделам, но которое применимо и к этому. Интерпретирующий перевод II 5 есть философская реконструкция, а не историко-филологический комментарий. Лосев переводит Плотина так, чтобы стали явными диалектические ходы, которые в оригинале даны сжато и подчас «до загадочности кратко». Это имеет свои издержки: современный комментарий Арруццы показывает, что Плотин в II 5 не просто «уточняет Аристотеля», а осуществляет систематическую ревизию аристотелевской терминологии, и эта ревизия имеет собственную логику, не всегда совпадающую с той диалектикой тетрактид, в которую Лосев вписывает плотиновский текст. Лосев читает II 5 как звено в цепи: Аристотель — Плотин — Прокл — диалектика космоса. Арруцца читает его как самостоятельный трактат, в котором Плотин решает свои проблемы — проблему причинности умопостигаемого и проблему причастности чувственного умному. Эти два чтения не противоречат друг другу, но и не совпадают. Лосевский перевод делает акцент на тождестве потенции и энергии в умном мире как предпосылке диалектики имени; современный комментарий делает акцент на различии модусов потенциальности как предпосылке теории причастности. Для целей настоящего обзора достаточно зафиксировать, что первый раздел II 5 в переводе Лосева есть не «объективное изложение Плотина», а реконструкция, подчинённая задаче построения диалектики тетрактид.