Читать книгу Песнь Иссохшего Сада (Юрий Адаменко) онлайн бесплатно на Bookz (9-ая страница книги)
Песнь Иссохшего Сада
Песнь Иссохшего Сада
Оценить:

3

Полная версия:

Песнь Иссохшего Сада

— Мышь? — переспросила Лира.

Клик высунула мордочку из-за воротника и посмотрела на неё голубыми огоньками глаз. Лира смотрела на мышь, мышь на Лиру. Потом Клик медленно, словно нехотя, вылезла целиком, спустилась по рукаву Валериана на его ладонь, а с ладони — Валериан не успел её остановить — перебралась по воздуху, по протянутой руке, на рукав Лиры. И, взбежав к её плечу, ткнулась латунной мордочкой ей в щёку. Туда, где высохли слёзы.

Лира не отшатнулась. Она замерла.

Клик выстучала по пуговице её куртки что-то короткое. Лира, конечно, не знала кода. Но Валериан знал.

«Помни».

Мышь вернулась к нему так же быстро, как ушла, и спряталась за воротник. Валериан стоял ошарашенный. За двенадцать лет Клик ни разу не подходила ни к кому, кроме него. Даже к Фрару.

Лира медленно подняла руку и коснулась щеки, там, где её коснулась мышь.

— Она… что-то сказала?

— Она сказала: «Помни».

Лира долго молчала.

— Я помню, — сказала она наконец. И вдруг заговорила — быстро, ровно, глядя в темноту, как будто читала по невидимой книге: — Нижняя терраса, у реки, — «Валларийская ранняя», двести деревьев, цветёт в первую неделю цветеня, белым. Вторая терраса — «Сердце Гаэля», сто восемьдесят деревьев, тёмные ягоды, почти чёрные, цветёт розовым. Третья — «Слёзы Лиссы», мелкая, кислая, для наливок, цветёт позже всех, в конце месяца, бледно-лиловым. Четвёртая — смешанная, отец ставил там опыты с привоями. Пятая — молодые, ещё не плодоносили, их посадили, когда я уехала в Академию. Аллея — сто двадцать шесть деревьев, все разные, каждое посадил кто-то из Веллоров в год своего рождения. Моё — сорок третье слева. Тео — сорок пятое. Старая Вишня цветёт первой, всегда, на день раньше всех, и в год, когда родилась я, она цвела девять дней вместо семи. Отец говорил, это знак. — Она вздохнула. — Я помню, что здесь цвело в каждую неделю каждого месяца. Я помню, как пахла каждая терраса. Я помню, какой звук бывает, когда ветер идёт по аллее в цвету, — как будто шёпот. Я помню всё. Отец говорил, у меня в голове живёт весь сад. Он смеялся: «Если сад когда-нибудь погибнет, Ли, ты сможешь посадить его заново по памяти».

Она замолчала. Её губы задрожали — в первый раз — и она закусила их.

— Если вам понадобится кто-то, кто помнит, — сказала она, — найдите меня. Ботаническая академия, Срединный Град, лаборатория почв, третий этаж. Лира Веллор. Я буду там. Мне больше негде быть.

Она поднялась по лестнице, не оглядываясь. Голубой свет её фонаря поплыл вверх по базальтовым стенам и исчез.

* * *

Валериан остался в подвале — со своим погасшим фонарём, с разорванной медной машиной, с серым прахом у её подножия, с обгоревшими листами журнала в кармане и со сферой, которая холодной тяжестью лежала у его сердца.

Он долго стоял неподвижно.

Из угла, от бронзовых цилиндров, подал голос Гаспар — осторожно, негромко, словно боялся спугнуть:

— Господин инспектор.

— Да.

— А ту штуку… Которую вы взяли у мертвеца из руки. Круглую. — Сержант помедлил. — Её в опись вносить? И бумаги — тоже?

Валериан долго молчал. Он думал о первой статье Устава. Всякое знание, способное нарушить равновесие, есть знание опасное и подлежит хранению. Он думал об отпечатке узкого сапога на краю жаровни. О тех, кто спустился сюда позавчера, нашёл журнал, попытался его сжечь — и сбежал, не тронув мёртвую руку. О том, что если внести сферу в опись, она отправится наверх, в Шпили, в хранилища Коллегии. Туда же, куда уходили все его дела последние годы. Как вода в песок.

Хранению. Не уничтожению, Валериан. Хранению.

— Утром, — сказал он наконец.

Гаспар кивнул и больше ни о чём не спрашивал.

Глава пятая

ТИХИЕ БУМАГИ

Не спрашивай, куда девались книги, — спроси, кто их унёс. Не спрашивай, кто их унёс, — спроси, кто ему платит. Не спрашивай, кто ему платит. В Актавиуме это одно и то же.

— Поговорка Брюха

I. Пристав Тибо Марк

Они ушли из Вишнёвого Дола на рассвете следующего дня, пешком, по той же дороге, по которой пришли.

Валериан шёл первым и не оглядывался. Он знал, что если оглянется — увидит Старую Вишню над прудом, серую, огромную, в полном цвету, и будет искать глазами на её вершине зелёный лист, и не найдёт, и будет искать снова. Гаспар шёл позади и тоже не оглядывался. Он нёс оба саквояжа и молчал — молчал всю дорогу, все десять миль, — и только когда они перевалили через холм и на старом каменном кресте у развилки снова появился зелёный мох, остановился, поставил саквояжи на землю, сел на обочину и долго сидел, опустив голову на руки.

Валериан стоял рядом и курил. Дым поднимался вверх, к небу, — живой, лёгкий, обычный, — и таял, как положено. Где-то в долине куковала кукушка. Где-то лаяла собака. Ветер шёл по траве.

— Простите, господин инспектор, — сказал наконец Гаспар, не поднимая головы. — Сейчас. Минуту.

— Сколько нужно.

— Я всё думаю про девочку. С косами. С ложкой. — Гаспар потёр лицо огромными ладонями. — Ей тринадцать было. Как моей Лизе будет через пять лет. И я думаю: а если оно придёт к нам? В Кирпичный переулок? Вечером, когда мы ужинать сядем? Я буду хлеб резать, Марта — суп разливать, младшая — болтать ногами под столом… и раз. И всё. И мы так и останемся. И никто даже не заметит, что мы умерли. — Он поднял на Валериана красные глаза. — Это ведь может прийти куда угодно, да? Не только в сады?

— Не знаю, Гаспар.

— Вы всё время говорите «не знаю».

— Потому что я не знаю.

Гаспар помолчал. Потом встал, поднял саквояжи и пошёл дальше.

* * *

В Лиссу они пришли к полудню.

Городок жил своей обычной жизнью — или делал вид, что живёт. На площади у часовни торговали молоком, творогом и первой зеленью. Пекарь выставил на прилавок свежие караваи. У колодца судачили женщины с вёдрами. Кузнец бил молотом по подкове, и звон разносился по всей площади. Всё было как всегда. Только люди, когда видели Валериана и Гаспара — двух чужаков в мокрых плащах, пришедших пешком со стороны Вишнёвого Дола, — замолкали, отворачивались, отходили в сторону. Женщины у колодца разом подняли вёдра и разошлись. Пекарь опустил ставню.

Ода сидела на ступеньке часовни — так же, как три дня назад. С той же свистулькой-птичкой в руках. Кто-то из соседок поставил рядом с ней кружку молока и положил ломоть хлеба на чистой тряпице. Молоко стояло нетронутым, и на его поверхности уже плавала муха.

Контора пристава стояла у моста через Лиссу — двухкомнатный домик из серого камня, с медной табличкой у двери: «Пристав провинциальной стражи, округ Лисса». Табличка была начищена до блеска. Окна — закрыты ставнями. Дверь — заперта.

Валериан постучал. Подождал. Постучал снова — громче. Тишина. Потом за дверью что-то скрипнуло, зашуршало, звякнула цепочка — и в узкую щель выглянул глаз. Бегающий, красный, испуганный.

— Кто?

— Старший инспектор Коллегии Равновесия. По вашему донесению.

Глаз долго смотрел на него. Потом на Гаспара. Потом снова на него. Потом цепочка звякнула ещё раз, и дверь открылась — ровно настолько, чтобы протиснуться боком.

* * *

Пристава звали Тибо Марк, и он боялся.

Это был маленький пухлый человечек лет пятидесяти, в потёртом мундире провинциальной стражи с потускневшими пуговицами, с редкими волосами, зачёсанными поперёк лысины, и с бегающими глазами, которые ни на чём не задерживались дольше мгновения. Небритый — дня три, не меньше. Мундир застёгнут не на те пуговицы. На столе — пустая бутылка из-под сливовой настойки и вторая, начатая. В комнате пахло перегаром, табаком, потом и страхом — тот особый, кисловатый запах, который Валериан знал по камерам Третьего участка, где люди ждали допроса.

Тибо Марк усадил их на скамью у стены, сам сел за стол и всё время, пока они говорили, вертел в пальцах перо — гусиное, обкусанное, — роняя чернильные кляксы на стол, на бумаги, на свои брюки.

— Девять дней, господин инспектор, — повторял он. — Девять дней назад. Нет — уже одиннадцать. Утром прибежал мальчишка-пастух, Пип, сын Оды-пастушки. У него там коровы паслись, на нижнем лугу, у реки, под садом Веллоров. Кричал, что сад «посерел». Что всё посерело. Что коровы стоят и не двигаются. Я пошёл посмотреть. С двумя стражниками. — Перо хрустнуло в пальцах. — И вот, господин инспектор… И вот я написал донесение. Как положено. Пневмопочтой. В Коллегию.

— Что вы видели?

— То же, что и вы, господин инспектор. — Тибо Марк поднял на него глаза — на мгновение — и тут же опустил. — То же самое. Вы же были там. Вы же видели.

— Вы заходили в дом?

— Заходил. — Пристав сглотнул. — До столовой. Дальше — нет. Я увидел их… и вышел. Один из стражников потом неделю заикался. Второй уволился и уехал к брату в Марки.

— Свидетели? Кто-нибудь выжил? Кто-нибудь был в поместье той ночью — слуги, работники, гости? Кто-нибудь видел, что происходило?

Тибо Марк перестал вертеть перо. Медленно положил его на стол. Посмотрел в окно — сквозь щель в ставне, туда, где за площадью, на ступеньке часовни, сидела женщина в тёмном платке.

— Никого, господин инспектор, — сказал он. — Никого.

Валериан двадцать лет слушал, как люди лгут. Он знал все виды лжи — наглую, глупую, умную, испуганную, расчётливую, жалкую, весёлую, отчаянную. Ложь, которой человек защищает себя. Ложь, которой защищает другого. Ложь, в которую сам верит. Ложь, которая кричит о том, что это ложь.

Эта была испуганной. И ещё — виноватой.

— Пристав, — сказал он мягко. Он умел говорить мягко, когда было нужно; курсанты не верили, что он это умеет. — Мне нужны ваши книги. Учёт въездов и выездов через мост. Записи о грузах — что, когда, сколько, от кого, кому. Особенно — о подводах, которые зимой везли в поместье Веллоров оборудование. Три подводы, под рогожей. Вы ведь записывали? Такие подводы не могли пройти через ваш мост незамеченными. Вы бы взяли с них мостовой сбор.

Тибо Марк побледнел — так, что пот на его лбу стал похож на капли воска.

— Книг… нет, господин инспектор.

— Как — нет?

— Их забрали. — Пристав сглотнул ещё раз. Его кадык дёрнулся вверх-вниз, как поплавок. — Четыре ночи назад. Приехали… господа. Ночью. В чёрном экипаже, без гербов. В серых мантиях. С фиолетовыми печатями на плечах. Ваши, господин инспектор. Из Коллегии. Сказали: «По распоряжению Отдела». Какого отдела — не сказали. Я спросил — посмотрели так, что я больше не спрашивал. — Он облизнул сухие губы. — Забрали книги учёта. Все. За три года. Забрали копию моего донесения. Забрали протоколы осмотра. Забрали мои личные записи — у меня дневник был, я туда погоду записывал и всё такое, — тоже забрали. Сидели здесь до утра, читали. Задавали вопросы.

— Какие?

— Кто ещё видел. Кому я рассказывал. Кому писал. Кто приезжал в поместье за последний год. Кто такой мастер Корвин, откуда, где жил, с кем говорил. — Тибо Марк замолчал. Потом сказал совсем тихо: — А под утро забрали мальчишку. Пипа. Сказали, что его нужно опросить в столице. Как главного свидетеля. Сказали — через неделю вернут.

Гаспар, сидевший у двери, тихо, но очень отчётливо выругался.

Валериан смотрел на пристава. Пристав смотрел в окно. Где-то на площади звякнуло ведро. Мычала корова. Звонил колокол на маленькой часовне — полдень. Обычный весенний день в обычном провинциальном городке. Только на юго-западе, за холмами, над вишнёвым садом, не летали птицы.

— Они сказали вам что-нибудь ещё? — спросил Валериан.

Тибо Марк наконец повернулся к нему. Глаза у него были мокрыми.

— Сказали, — прошептал он. — Сказали, что если я захочу кому-нибудь рассказать о том, что видел, господин инспектор, то пусть сперва вспомню, что у меня трое детей. — Он понизил голос до едва слышного шёпота. — И что серая пыль бывает не только в садах.

* * *

Валериан долго молчал. Потом достал кисет, скрутил самокрутку, протянул приставу. Тот взял дрожащими пальцами. Валериан поднёс спичку.

— Пристав, — сказал он, когда Тибо Марк затянулся и закашлялся. — Несколько дней назад в Ботаническую академию, в Срединный Град, пришла телеграмма для леди Лиры Веллор. Одно слово: «Приезжай». Без подписи.

Тибо Марк замер с самокруткой у губ.

— Это ведь вы её послали.

Долгое молчание. Потом пристав медленно кивнул.

— Я, — сказал он. — Со станции. Ночью, когда серые уехали. Станционный телеграфист — мой кум, он не записал. — Он посмотрел на Валериана почти с вызовом. — Она должна была знать, господин инспектор. Это её семья. Её отец. Её дом. Они бы ей не сказали — они бы всё закопали, засекретили, а ей написали бы, что отец умер от лихорадки и похоронен в закрытом гробу. Я знаю, как это делается. Я двадцать лет на службе. — Его голос дрогнул. — Я не мог. Я помню её девочкой. Она мне на Цветении венок сплела. Из вишнёвых веток. Я его до сих пор храню.

Он отвернулся и долго смотрел в стену.

— Вы им не скажете? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Нет, — сказал Валериан. — Не скажу.

— Почему?

— Потому что вы поступили по совести, пристав. А это пока ещё не статья.

Тибо Марк долго смотрел на него. Потом вдруг всхлипнул — коротко, по-детски — и уткнулся лицом в ладони.

II. Свистулька

Ода-пастушка жила на самом краю Лиссы, там, где последние дома городка уже не стояли вдоль улицы, а разбредались по склону холма, как овцы, отбившиеся от стада. Её дом был маленьким, глинобитным, побелённым известью, под соломенной крышей, с низкой дверью, в которую Гаспару пришлось бы входить согнувшись вдвое. Перед домом — палисадник с кустами смородины и грядкой лука. За домом — загон для коз, пустой. Над дверью — пучок сухой полыни от дурного глаза. У порога — маленькие деревянные башмаки, детские, стоптанные, аккуратно поставленные носками к двери, как ставят, когда ждут, что хозяин вот-вот вернётся и обуется.

Валериан пришёл туда один. Гаспара он оставил в «Вишнёвой ветви» — заказать обед, расплатиться с Бертой, узнать о поезде. Ода не сидела больше у часовни: Берта сказала, что под вечер соседки уговорили её пойти домой, поесть, поспать хоть немного.

Он постучал в низкую дверь. Долго ждал. Потом дверь открылась.

Ода смотрела на него снизу вверх — маленькая, худая, в тёмном платке, с тем же лицом, что вчера: лицом тридцатилетней женщины, состарившимся за четыре дня на двадцать лет. Глаза у неё были пустыми. Не мёртвыми — пустыми, как дом, из которого вынесли всю мебель.

— А, — сказала она. — Вы. Который запомнил.

— Можно войти, сударыня?

Она молча отступила от двери.

Внутри была одна комната — низкая, тёмная, с земляным полом, посыпанным соломой, с очагом в углу, над которым висел закопчённый котелок. Стол, две табуретки, сундук. Широкая лавка у стены, застеленная овчиной, — постель. И в углу, у очага, маленькая лавка, покороче, — тоже застеленная, тоже овчиной, и на ней — подушка, набитая сеном, и на подушке — вмятина от детской головы.

На стене над маленькой лавкой были приколоты к глине угольные рисунки на клочках обёрточной бумаги. Козы. Коровы. Собака. Птицы. Река с лодкой. Дом с дымом из трубы. И — Валериан подошёл ближе — сад. Вишнёвый сад на склоне, террасами, а над ним огромное дерево с раскинутыми ветвями. Рисунок был детский, неумелый, но в нём было что-то, от чего у Валериана сжалось горло: мальчик рисовал каждый цветок. Отдельно. Маленькими кружочками углём. Сотни кружочков на ветвях огромного дерева.

— Он любил сад, — сказала Ода у него за спиной. — Ходил туда на Цветение каждый год. С пяти лет. Лорд Аврелий давал ему пряник и вишнёвый венок, как всем детям. А в прошлом году — ещё и перочинный ножик. Сказал: «Вырежи себе что-нибудь, Пип. У тебя руки умные». — Она помолчала. — Он вырезал. Всю зиму резал. Птичек, рыбок, зверей. Свистульки. Мне — эту.

Она разжала ладонь. Свистулька-птичка лежала на ней, тёплая от её руки.

— А себе — рыбку, — сказала Ода. — Свистульку-рыбку. На шнурке, на шее носил. Не снимал. Свистел ей коровам — они его знали, на этот свист шли. Говорил, когда вырастет — будет резчиком. В городе. В Актавиуме. Говорил: «Мам, я тебе дом куплю с тремя окнами».

— Рыбка, — повторил Валериан тихо. — На шнурке. На шее.

— Из вишнёвого дерева. Он ветку подобрал в саду Веллоров, когда садовники обрезали. Вишня твёрдая, говорил, хорошо режется. Рыбка с чешуйками. С глазом. С дырочкой во рту — туда дуешь. — Ода вдруг посмотрела на него, впервые за весь разговор, прямо, с внезапной острой, режущей надеждой. — Зачем вам? Вы его найдёте? Вы правда найдёте?

Валериан стоял перед ней — в мокром плаще, со сферой у сердца, с обгоревшими листами журнала в кармане — и думал о том, что может ей сказать. Он мог сказать правду: что не знает, куда увезли её сына, что люди в серых мантиях не обязаны отчитываться перед старшим инспектором из Брюха, что Особый отдел, о котором он никогда не слышал, может сделать с одиннадцатилетним мальчиком всё, что угодно, и никто никогда об этом не узнает. Он мог сказать ложь: «Да, найду, обещаю». Он двадцать лет не давал обещаний, которые не мог сдержать. Это было одно из немногих правил, которые он никогда не нарушал.

— Я буду искать, — сказал он. — Это я могу обещать. Искать.

Ода смотрела на него ещё мгновение. Потом надежда в её глазах погасла — не сразу, медленно, как гаснет фитиль, — и они снова стали пустыми.

— Все ищут, — сказала она. — Все запоминают. Все ищут.

Она отвернулась к очагу.

Валериан постоял ещё немного. Потом достал из кармана — из того, где лежали деньги, когда они лежали, — последнее, что там было: серебряную полумарку с профилем Регента Галлиана. Положил на стол. Ода не обернулась.

Уже в дверях он спросил:

— Сударыня. Пип рассказывал что-нибудь? Про ту ночь? Про то утро?

Ода долго молчала. Потом сказала, не оборачиваясь, глядя в огонь:

— Он сказал, что сад не кричал. Что когда он прибежал туда утром, к коровам, то сначала подумал, что оглох. Что он свистел в свою рыбку изо всех сил — и не слышал свиста. А коровы стояли серые и не шли. — Пауза. — А ещё он сказал… Он сказал, что ночью видел свет. Из-под земли. Из-под дома Веллоров. Он ночевал с коровами на лугу, у реки, — у них там шалаш. И около полуночи проснулся, потому что земля задрожала. И увидел, что из земли, из-под дома, из трещин в склоне идёт свет. Серебряный. Как будто под землёй течёт река из лунного света. И что этот свет тёк не вниз, а вверх. Из земли — в небо. А потом вдруг повернул. Повернул и пошёл вниз. Обратно. И всё затихло.

Валериан стоял в дверях не двигаясь.

Ток разворачивается. Клапаны не держат. Оно идёт вверх по трубам.

— Он кому-нибудь ещё это рассказывал? — спросил он.

— Приставу. — Ода наконец обернулась. — И тем. В серых плащах. Они его три часа спрашивали. Всё про свет. Какой цвет, сколько времени, в какую сторону. А потом сказали: «Хороший мальчик, наблюдательный. Поедешь с нами в столицу, расскажешь там учёным людям». И увезли.

* * *

Валериан вернулся в «Вишнёвую ветвь» под вечер. Солнце садилось за холмы, и над Лиссой стояло тёплое золотое марево, пахнущее цветущими садами, — живыми садами, белыми, розовыми, — и речной водой, и дымом из печных труб. В такой вечер, подумал Валериан, Веллоры, наверное, сидели на своей террасе над прудом и смотрели, как лебеди плывут к беседке.

Гаспар ждал его в общей зале, за угловым столом, перед миской с остывшей похлёбкой, к которой не притронулся.

— Поезд в семь утра, — сказал он. — Обратная «Стрела». Берта денег за постой не взяла. Сказала — запишет на Коллегию, а Коллегия пусть сама платит, если совесть есть. Я сказал — у Коллегии нет совести. Она сказала — тогда пусть платит без совести.

Валериан сел напротив. Берта молча поставила перед ним миску похлёбки, кружку пива и тарелку с хлебом и ушла.

— Господин инспектор, — сказал Гаспар, понизив голос, — тут, пока вас не было, приходил мальчишка. С запиской. Для вас.

Он положил на стол сложенный вчетверо листок. Валериан развернул.

Почерк был торопливым, наклонным, женским, — уверенным почерком человека, привыкшего вести лабораторные журналы:

«Инспектор. Я уезжаю ночным почтовым — в столицу. Здесь мне больше нечего делать. Они сказали мне, что займутся похоронами сами. Они сказали, что я могу не беспокоиться о наследстве. Они очень вежливые. Я им не верю. Вам — пока не знаю. Но ваша мышь сказала мне "помни". Я помню. Академия, лаборатория почв, третий этаж. Л. В.»

— «Они», — повторил Валериан. — Кто — они?

— Серые, — сказал Гаспар. — Приехали к ней в гостиницу днём, пока вы у пастушки были. Тот, с пустыми глазами, — главный. Говорил с ней в отдельной комнате, полчаса. Берта подслушивала, но ничего не расслышала. Потом она уехала. — Он помолчал. — Они и про вас спрашивали. Где вы. Куда пошли. Берта сказала — к часовне, молиться. Они посмеялись.

Валериан сложил записку и спрятал в карман — к остальным бумажкам, которые однажды могли бы пригодиться.

Они очень вежливые. Я им не верю. Валериан представил её в отдельной комнате «Вишнёвой ветви» — с прямой спиной, с сухими глазами, с серой пудрой на кончиках пальцев, — напротив человека с пустым лицом, который вежливо, тихо, сухо объясняет ей, что её отец отравился парами от нелицензированного оборудования, что похороны Коллегия возьмёт на себя, что наследство в надёжных руках, что ей лучше вернуться к своим почвам и не беспокоиться. И как она кивает. И благодарит. И не верит ни одному слову. И уезжает ночным почтовым — одна, в столицу, где у неё нет никого, кроме лаборатории на третьем этаже.

Он подумал, что, может быть, Иеронимус тоже это понял. Что она не поверила. И что люди, которые увезли пастушонка за то, что он видел серебряный свет из-под земли, а старуху — за песню, вряд ли оставят в покое дочь лорда Веллора, которая помнит каждую террасу сада.

Он подумал, что должен был её задержать. Поговорить. Предупредить. Он не успел. Он был у пастушки. Он искал мальчика, которого не мог найти, и потерял девушку, которую мог.

— Где они сейчас?

— Уехали в поместье. С подводами. Три подводы, Берта говорит, — и на каждой ящики. Длинные. Обитые свинцом.

Валериан долго смотрел в свою миску. Похлёбка была горячей, густой, с бобами и копчёной свининой, и пахла так, что у него свело желудок. Он не ел почти два дня.

Он взял ложку. И понял, что не может.

Он думал о ящиках, обитых свинцом. Длинных. Размером с человека. И о том, что людей из пыли нельзя похоронить. Их можно только собрать.

В ящик.

III. Закрытый глаз

Они пришли за ним в полночь.

Валериан не спал. Он сидел на кровати в той же комнате на втором этаже «Вишнёвой ветви», где ночевал три ночи назад, — одетый, в сапогах, в плаще, — и ждал. Он знал, что они придут. Он не знал когда, но знал — что. Двадцать лет в Коллегии научили его чувствовать такие вещи кожей, как старые солдаты чувствуют перемену погоды по ноющим ранам.

Гаспар храпел на соседней кровати. Валериан не стал его будить.

За полчаса до полуночи он сделал то, что решил сделать ещё в подвале, у верстака. Вынул из внутреннего кармана свёрток в клеёнке — листы журнала, письма Хальвара, — и спрятал его в единственное место в комнате, где, как он знал по опыту, никто никогда не ищет: под расшатанной половицей у печи. Не под кроватью — под кроватью ищут всегда. Не в печи — в печи ищут всегда. Под половицей у печи, накрыв сверху горстью золы. Чертёж из-за голенища — туда же. Потом достал сферу. Подержал на ладони — холодную, тяжёлую, с медленным дымом в глубине. Подумал.

И положил обратно. Во внутренний карман. К сердцу.

Он не мог объяснить, почему. Не было никакой логики, никакого расчёта. Сфера — главная улика, единственная вещь, которая могла что-то объяснить; её следовало спрятать надёжнее всего. Но когда он попытался положить её под половицу, рука не послушалась. Как будто сфера не хотела. Как будто она хотела остаться с ним.

Глупость, сказал он себе. И оставил её в кармане.

Клик выстучала по пряжке воротника: «Правильно».

* * *

В полночь на лестнице раздались шаги.

Не тяжёлые сапоги стражников. Не шаркающие туфли Берты. Лёгкие, мягкие, ровные, размеренные, как тиканье часов, — шаги людей, привыкших ходить неслышно и не считающих нужным скрывать, что пришли. Четыре пары. Нет — пять. Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице так, что не скрипнула ни одна ступенька. Остановились за дверью.

Стук. Три удара. Негромких, вежливых, точных.

Валериан встал, подошёл к двери и открыл.

На пороге стоял человек в серой мантии.

Он был молод — лет тридцати, не больше, — высок, худощав, тщательно, до синевы, выбрит. Бледный — той ровной, восковой бледностью, какая бывает у людей, редко видящих солнце, хотя под искусственным солнцем Шпилей бледнеть было невозможно. Тёмные волосы гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Тонкие губы. Прямой нос. Лицо правильное, приятное, даже красивое — и совершенно пустое. Как маска, вырезанная мастером, который знал, как выглядит лицо, но не знал, зачем оно.

bannerbanner