
Полная версия:
Песнь Иссохшего Сада
Он повесил её девять лет назад, когда въехал в эту комнату, — потому что она была единственным светлым пятном на тёмной стене. Он и забыл, что она там висит. Он не смотрел на неё годами.
Теперь он стоял и смотрел и не мог отвести взгляд.
Он закрыл дверь на два замка. Задёрнул штору. Зажёг кристаллическую лампу на столе. Сел.
Достал сферу.
Она лежала на тёмном дереве стола — серая, тяжёлая, холодная, — и в её глубине медленно, медленно двигался дым. Валериан смотрел на неё долго. Потом достал из кармана портсигар — старый, помятый, с полустёртой надписью «…ВЕЧНО», — открыл и вынул из него все самокрутки.
Взял сферу и положил в портсигар.
Она легла как влитая. Без зазора, без щели, — так, будто портсигар был сделан для неё. Так, будто двенадцать лет он пустовал, ожидая. Крышка закрылась с мягким щелчком.
Клик сидела на краю стола и смотрела на него голубыми кристаллическими глазами. Потом подошла к портсигару. Тронула лапкой металлический бок — осторожно, как трогают спящего. Помедлила. И выстучала — медленно, отчётливо, с укоризной, — по металлу:
«Устав. Параграф девять. Сокрытие улики».
— Знаю, — сказал Валериан.
«Пятнадцать лет — ни одного нарушения».
— Знаю.
«Сегодня — солгал Олдрику».
— Знаю, Клик.
Мышь помолчала. Потом выстучала одно слово:
«Почему?»
Валериан долго не отвечал. Он смотрел на гравюру над столом — на белые террасы, на розовый туман, на лебедей, на крошечную фигурку в белом сюртуке, — и думал о серой ложке с серой вишней в руке девочки с косами. О мальчишке со свистулькой-рыбкой, которого увезли «опросить» и который теперь «служит Равновесию». О старухе с яблоками и опрокинутой кадке. О маленьком испуганном приставе с тремя детьми и вишнёвым венком в шкатулке. О секретаре с сухими глазами и о печати с закрытым глазом. О Гаспаре, который отвёл взгляд в окне поезда. О Фраре, который сказал: особенно — своему сержанту.
Потом он взял портсигар, спрятал его во внутренний карман, у самого сердца, — и сфера прижалась к нему холодом, словно ответила.
— Потому что они не хранят, Клик, — сказал он наконец. — Они прячут. А это разные статьи.
Мышь посмотрела на него, помолчала и выстучала ещё одно слово. Он прочёл его, не глядя, по ритму.
«Хорошо».
За окном шёл дождь. Внизу, в мастерской, тикали сотни часов — уже ровно, уже спокойно. Дальше по Канатной, за изгибом стены, горели фонари квартала Мокрых Фонарей — зелёные, как старое бутылочное стекло, — там, куда скоро должна была привести его ниточка, имя которой он пока не знал. Где-то наверху, в Шпилях, под вечным утром искусственного солнца, Магистр Олдрик подписывал бумаги одной буквой. Где-то в Валларии, в фамильном склепе Веллоров, стояли длинные ящики, обитые свинцом.
А на юге, далеко-далеко, за горами и степями, за реками и туманами, там, куда не смотрела ни одна имперская карта, что-то огромное и безмолвное медленно поворачивалось во сне.
Сфера в портсигаре стала на одну тысячную долю холоднее.
Валериан этого не заметил.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
БРЮХО
Глава шестая
СПИСОК ПОКУПАТЕЛЕЙ
Земля не лжёт. Лгут те, кто её межует. Если хочешь знать правду о провинции — читай не указы Регентов, а книги землемеров. Если хочешь знать правду о человеке — читай его счета.
— Из лекций магистра Эдмунда Фаэ в курсантской школе Коллегии
I. Лаборатория почв
Неделю Валериан ждал.
Он ходил на службу. Разбирал рапорты Третьего участка. Допросил двух карманников и одного поджигателя. Написал отчёт о поездке в Валларию — четыре страницы, сухих и аккуратных, где не было ни сферы, ни журнала, ни писем, ни старухи с яблоками, — и отдал Кассиану, и Кассиан, не читая, положил его в ящик, из которого, как Валериан подозревал, бумаги не возвращались никогда. Он ел, когда вспоминал. Спал, когда мог. По ночам доставал портсигар, клал его на стол перед собой и смотрел, как в глубине сферы медленно ворочается дым, — и чувствовал, как она холодеет, всегда в одну и ту же сторону: на юг. Не в сторону Валларии — та лежала на юго-западе. Южнее. Дальше. Туда, где на имперских картах кончались дороги.
К Фрару он не заходил. Фрар сказал — в новолуние. Гном проходил мимо него на лестнице, кивал, гудел что-то о погоде и ни разу не взглянул ему в глаза.
На восьмой день он понял, что, если будет ждать дальше, сойдёт с ума. Он надел плащ и поднялся в Срединный Град.
Ботаническая академия Актавиума стояла в самом сердце Срединного Града, на холме Святого Тимона, и была, по общему мнению, единственным зданием в столице, построенным не для того, чтобы на него смотрели, а для того, чтобы из него смотреть.
Её возвели в сто семнадцатом году Победы, при Регенте Феликсе Садовнике, — единственном Регенте, который, как говорили, больше любил растения, чем людей, и был за это любим людьми больше всех остальных Регентов. Феликс велел построить её целиком из стекла и железа: огромная оранжерея в форме раскрытой книги, два крыла, сходящихся под углом, и в месте их схождения — купол, высокий, как колокольня, под которым росла пальма, привезённая из-за моря и за триста восемьдесят лет вымахавшая до самого стеклянного свода. Пальму звали Феликсом. Каждый новый студент Академии в первый день учёбы должен был подойти к ней, положить ладонь на ствол и сказать: «Здравствуй, Феликс, я пришёл учиться». Это была традиция. Её соблюдали все — даже седые профессора, возвращавшиеся из долгих экспедиций.
Под стеклом было тепло, влажно и зелено. Пахло землёй, листвой, мокрым мхом, цветами, перегноем, — пахло так, как не пахло больше нигде в Срединном Граде. Здесь росли деревья со всего света: эльфийские серебряные клёны из Сильв-Эрин, привезённые ещё в те времена, когда эльфы дарили людям саженцы; горные сосны с востока, кривые и цепкие; южные лимоны, северные карликовые берёзы, болотные кипарисы, папоротники в человеческий рост. Здесь пели птицы, которых никто не держал в клетках, — они залетели когда-то сквозь открытые фрамуги и остались, потому что здесь было лучше, чем снаружи. Здесь журчали ручьи в каменных руслах, проложенных между грядками.
Валериан не был здесь двадцать лет. В последний раз — курсантом, на экскурсии по «культурному наследию столицы». Он помнил, что тогда пальма Феликс показалась ему огромной. Теперь она казалась ещё больше.
Но было и что-то другое. Что-то, чего не было двадцать лет назад.
Он шёл по главной аллее между грядками — студенты в зелёных фартуках поднимали головы, провожали взглядами его мокрый плащ, — и смотрел по сторонам. На эльфийский клён у фонтана, нижняя ветвь которого была обмотана мешковиной. На карликовую берёзу, у корней которой была выкопана и засыпана свежей землёй широкая яма — словно что-то вынимали и меняли. На табличку, воткнутую в пустую грядку: «Экспериментальный участок №9. Временно закрыт. Не входить». На решётку в стекле купола, которой раньше не было, — частую, железную, — за которой стояли в кадках какие-то растения, накрытые плотной тканью.
Под тканью, Валериан был уверен, было серое.
Мимо него, по боковой дорожке, прошёл пожилой садовник в зелёном фартуке с лейкой в руке. Он остановился у закрытой грядки номер девять, постоял, глядя на пустую чёрную землю, и тихо, одними губами, что-то сказал. Валериан не расслышал. Но по движению губ понял — это было не ругательство. Это была молитва. Старый садовник молился над пустой грядкой, как молятся над могилой. Потом поправил табличку «Не входить», вздохнул и пошёл дальше, к пальме Феликсу, — поливать.
* * *
Лаборатория почв помещалась на третьем этаже восточного крыла — в длинной комнате под скошенной стеклянной крышей, где летом, наверное, было невыносимо жарко, а весной под шум дождя по стеклу хорошо думалось. Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные стеклянными банками с землёй — сотни банок, тысячи, — и на каждой была наклеена бумажка с аккуратной подписью: «Валлария, Вишнёвый Дол, нижн. террас., 489», «Марки, Чёрный Ручей, пашня, 494», «Дол Ахерона, Серая Мельница, луг, 497». Земля в банках была разная — чёрная, бурая, рыжая, жёлтая, песчаная, глинистая, жирная, тощая. Цвет земли за пятьсот лет Империи. Летопись, которую никто, кроме двенадцати учёных, не умел читать.
Посередине комнаты стоял длинный стол, заваленный инструментами — весы, лупы, ступки, сита, реторты, микроскоп в медной оправе, спиртовки, — и над этим столом, спиной к двери, сидела Лира.
Она не слышала, как он вошёл. Она смотрела в микроскоп.
Валериан остановился в дверях. Она была в рабочем халате — когда-то белом, а теперь пёстром от пятен земли, кислот и чернил, — с закатанными до локтей рукавами. Русые волосы — туго, некрасиво, по-рабочему стянуты в узел на затылке, и из узла торчали два карандаша. Спина прямая, плечи напряжены. Рядом с микроскопом стояли семь маленьких стеклянных пробирок в штативе, закупоренных пробками и запечатанных воском. В каждой — серое. Пыль. Серая пыль Вишнёвого Дола.
Она взяла её с собой. Конечно, взяла. Учёный.
— Ваше крыльцо, леди Веллор, плохо охраняется, — сказал он. — Меня никто не остановил.
Она не вздрогнула. Не обернулась. Только сказала, не отрываясь от окуляра:
— Это Академия, инспектор. Здесь не охраняют. Здесь думают. — Пауза. — Вы пришли через неделю. Я думала, вы придёте раньше. Или не придёте вообще.
— Я был занят. Писал отчёт, который никто не прочтёт.
— А я была занята тем, что пыталась понять, что это такое. — Она наконец оторвалась от микроскопа и повернулась на табурете. Лицо у неё было бледным, осунувшимся, под глазами — синяки от бессонницы, но глаза — живыми, острыми, лихорадочно блестящими. Глазами человека, который нашёл задачу, над которой можно думать, чтобы не думать о другом. — И знаете что? Я не понимаю. Ничего. Это не земля. Это не прах. Это не пепел. Это вообще не вещество.
Она взяла одну из пробирок, протянула ему.
— Подержите.
Он взял. Пробирка была лёгкой — слишком лёгкой. Как будто пустой. Он посмотрел на свет: серая пыль занимала её на три четверти, тонкая, однородная, неподвижная.
— Весов нет, — сказала Лира. — Я взвешивала. На лабораторных весах, которые чувствуют вес ресницы. Пробирка с этим весит ровно столько же, сколько пустая пробирка. Ни на гран больше. Это ничего не весит, инспектор. Совсем. — Она взяла у него пробирку, поставила обратно в штатив. — Я пробовала растворить в воде, в кислоте, в щелочи, в спирте. Не растворяется. Не смешивается. Не тонет и не всплывает — висит. Я пробовала нагреть — не нагревается. Термометр в ней показывает ровно ту же температуру, что в пустой колбе. Я пробовала посмотреть под микроскопом. — Она кивнула на медный тубус. — Посмотрите сами.
Валериан наклонился к окуляру.
Сначала он ничего не увидел — только серое, ровное, плоское, как туман. Потом подкрутил винт. Серое не стало чётче. Он подкрутил ещё. И ещё. И понял, что никакой чёткости не будет. Сколько ни увеличивай — серое оставалось серым, ровным, бесструктурным. Ни зёрен, ни волокон, ни кристаллов, ни клеток. Ничего. Под самым сильным увеличением, какое существовало в Империи, серая пыль выглядела точно так же, как невооружённым глазом.
Как будто её не было. Как будто микроскоп смотрел в дыру.
Там нет даже пустоты. Там — дыра.
Он выпрямился.
— Я написала доклад, — сказала Лира. — Ректору Академии. Позавчера. Подробный, с таблицами. — Она усмехнулась — коротко, горько. — Вчера ректор вызвал меня к себе. Очень вежливо поблагодарил. Сказал, что тема чрезвычайно интересная, но, к сожалению, не входит в план исследований на текущий год. Что мне предоставлен оплачиваемый отпуск на три месяца по семейным обстоятельствам. И что мои образцы, — она кивнула на пробирки, — следует сдать в хранилище Коллегии для дальнейшего изучения специалистами.
— Вы не сдали.
— Сдала. — Она посмотрела на него. — Двадцать одну пробирку. А семь оставила. — Пауза. — Вы ведь тоже кое-что оставили, инспектор. В подвале. Я видела, как вы смотрели на жаровню. И как вы держали руку у сердца — всё время, пока мы говорили. Вы держали руку так, как держат что-то тяжёлое.
Валериан ничего не ответил.
Клик за воротником тихо выстучала по пряжке: «Умная».
— Я знаю, — сказал он вслух.
— Что знаете? — спросила Лира.
— Это я мыши. Она говорит, что вы умная.
Лира посмотрела на него долгим взглядом. Потом впервые за всё время — за всё время с того мгновения, как она спустилась в подвал с самострелом, — улыбнулась. Слабо, криво, едва заметно, одними уголками губ.
— Передайте ей, что она тоже, — сказала она. — Садитесь, инспектор. Я сварю кофе. Нам, кажется, нужно о многом поговорить.
II. Письма с рисунками
Кофе она сварила на спиртовке, в лабораторной колбе, процедив через фильтровальную бумагу, — чёрный, крепкий, горький, пахнущий почему-то землёй. Разлила в две мерные мензурки с делениями. Одну протянула Валериану.
— Чашек нет, — сказала она. — Здесь никто не пьёт кофе из чашек. Профессор Ланн считает, что чашки — это буржуазный предрассудок.
Валериан отпил из мензурки. Кофе был обжигающим и отвратительным. Он выпил его до дна.
Лира сидела напротив, на высоком лабораторном табурете, обхватив свою мензурку обеими руками, и смотрела на него поверх неё. Между ними на столе лежала стопка писем — двадцать или тридцать конвертов из плотной кремовой бумаги, перевязанных выцветшей голубой лентой. На каждом — один и тот же почерк, крупный, размашистый, с завитушками на заглавных буквах: «Леди Лире Веллор, Ботаническая академия». На каждом — штемпель Лиссы.
— Это всё, что у меня есть от отца, — сказала она. — За последние три года. Он писал каждую неделю. Иногда — дважды в неделю. Иногда по пять страниц. О саде, о погоде, о соседях, о книгах, которые читал. О том, что Тео опять влюбился, а Мирта научилась играть на лютне «Песню о лебедях». — Она замолчала. Потом взяла верхний конверт и вынула из него письмо. — Вот. Это февральское. О котором я вам говорила. Три страницы, с рисунками.
Она протянула его Валериану.
Почерк лорда Аврелия Веллора был почерком человека, который пишет быстро и много и которому есть что сказать: строчки бежали вниз по странице, налезая друг на друга, с кляксами, с зачёркиваниями, с вставками на полях. Валериан читал — и слышал голос. Тёплый, ироничный, немного усталый голос человека, которого он видел только серым, с бокалом в руке.
«Ли, дорогая моя, у меня новости! Не смейся, но, кажется, я нашёл спасение для нижних террас. Помнишь, ты писала мне про "истощение верхнего слоя" и что-то про "недостаток элементов"? Так вот, я встретил людей, которые знают, как это исправить. Не порошками и не навозом — машиной! Настоящей машиной, как на эфирных фабриках, только для земли. Мне её показал господин Сайлас Вэнс, поверенный Ахеронского товарищества ирригации и мелиорации, — он приезжал в Лиссу в декабре, объезжал поместья, предлагал новинку. Сказал, что Товарищество работает по заказу самой Палаты Регентов, что такие машины уже стоят в пяти поместьях Валларии и в трёх — в Марках, и что везде урожай поднялся вдвое. Вдвое, Ли! Я, конечно, не поверил. Я съездил к старому Пармо в Белые Ручьи — у него такая стоит с осени. И знаешь что? У Пармо в январе цвели яблони. В январе! Под снегом! Я видел своими глазами…»
Валериан перевернул страницу. На обороте был рисунок — тушью, торопливый, неумелый, но старательный: бочкообразный корпус, трубы, уходящие вниз, манометры, вентили. Медное сердце. Подпись: «Вот она, моя красавица! Модель II. Ставят в погребе, трубы уходят в землю на сорок локтей. Работает тихо, только гудит немножко».
«…Стоит, конечно, безумных денег. Пришлось заложить северный виноградник и продать отцовскую коллекцию монет. Но если это спасёт сад — пусть. Вэнс сказал, что Товарищество пришлёт мастера для наладки, — у них есть какой-то очень знающий человек, учёный, бывший профессор. Мастер приедет в конце месяца. Ли, я так надеюсь. Я так устал смотреть, как они умирают. Каждое утро выхожу на нижнюю террасу — и вижу, что ещё одно дерево посерело с корня. Будто их кто-то пьёт снизу».
Будто их кто-то пьёт снизу.
Валериан перечитал эту строку трижды.
— Модель II, — сказал он вслух. — В подвале стояла Модель III.
— Я знаю, — сказала Лира. — Я видела табличку. «Пробная. Не для продажи». — Она смотрела на него не мигая. — Значит, мастер Корвин заменил её. Привёз свою. Не ту, что продал Вэнс. Другую.
— Да.
— Зачем?
Валериан долго молчал, вертя в пальцах пустую мензурку. Потом расстегнул плащ, нащупал за поясом потайной карман, вынул сложенные листы журнала в клеёнке. Помедлил ещё мгновение. И положил на стол перед ней.
Лира посмотрела на свёрток. Потом на него.
— Это из жаровни?
— Да.
— Вы же сказали им, что в жаровне был только пепел.
— Я сказал, что видел в жаровне пепел. Это правда. Я не сказал, что в пепле ничего не было.
Лира смотрела на него ещё мгновение — и Валериан увидел, как в её глазах что-то меняется. Не доверие ещё — до доверия было далеко. Но что-то вроде признания. Так один ремесленник смотрит на другого, когда видит, что тот знает своё дело.
Она развернула клеёнку и начала читать.
* * *
Она читала долго. Медленно, очень медленно, водя пальцем по обгорелым строчкам, иногда возвращаясь к началу, иногда поднося лист к самому лицу, чтобы разобрать полустёртое слово. Валериан сидел напротив и смотрел, как дождь течёт по стеклянной крыше над её головой. В лаборатории было тихо — только тикали часы на стене, гудела спиртовка и где-то внизу, под стеклянным куполом, пела птица.
Когда Лира дошла до последней строки — ДА ПРОСТИТ МЕНЯ ТОТ, КТО ДЕРЖАЛ НЕБО, — она положила лист на стол и долго сидела неподвижно, глядя на него.
— «Если Оазис забирает — значит, можно и вернуть», — сказала она наконец тихо, не поднимая глаз. — «Обратный ток. Тот же насос, та же схема, но клапаны наоборот. Вместо того чтобы тянуть из земли — отдавать ей».
Она подняла глаза.
— Вы понимаете, что это значит, инспектор?
— Расскажите.
Лира встала. Подошла к стеллажам, провела пальцем по рядам банок с землёй. Взяла одну — «Валлария, Вишнёвый Дол, нижн. террас., 489». Вернулась. Поставила на стол. Земля в банке была чёрной, жирной, рассыпчатой, с белыми ниточками корешков.
— Это земля нижней террасы, — сказала она. — Одиннадцать лет назад. Я сама брала эту пробу, мне было шестнадцать, это был мой первый образец. Посмотрите на неё. Это живая земля, инспектор. В ней — сила. Мы не знаем, что это такое. Алхимики называют это «элементами», маги — «эфирным фоном», крестьяне — «соком земли». Я называю это просто силой. Тем, что заставляет семя прорасти, а корень — расти вниз, к воде. Она есть в каждой горсти. Её можно измерить — грубо, косвенно, по тому, как быстро в этой земле прорастает контрольное семя. — Она взяла с полки другую банку. «Валлария, Вишнёвый Дол, нижн. террас., 498». Земля в ней была бурой, сухой, комковатой. — А это — два года назад. Видите? Сила упала. Вдвое. Контрольное семя прорастало в этой земле девять дней вместо четырёх. — Третья банка. «Валлария, Вишнёвый Дол, нижн. террас., 499». Земля — серовато-бурая, пыльная. — Прошлая осень. Семя не проросло вообще.
Она поставила все три банки в ряд. Чёрная. Бурая. Серовато-бурая.
— Я думала, это естественный процесс, — сказала она. — Истощение. Земля устала. Пятьсот лет люди брали у неё и почти ничего не возвращали. Я писала об этом статьи. Меня называли паникёршей. Профессор Ланн говорил, что я преувеличиваю, что Валлария кормила Империю пятьсот лет и прокормит ещё пятьсот. — Она посмотрела на обгорелые листы журнала. — А теперь я читаю: «Они пьют то, что осталось. Они высасывают остатки, как пиявки из умирающего». И: «Если Оазис забирает». И я понимаю, что это не естественный процесс. Это не земля устала. Это её — пьют. Кто-то ставит в погребах машины, которые тянут силу из земли. Не возвращают — тянут. И продаёт эти машины как «мелиорацию». И люди сами за них платят. Закладывают виноградники. Продают отцовские монеты. — Её голос задрожал, но она справилась. — Мой отец заплатил за машину, которая пила его сад.
— Модель II, — сказал Валериан.
— Модель II. И первые месяцы она действительно работала — у старого Пармо цвели яблони в январе. Потому что машина тянула силу из глубины и гнала её вверх, к корням, — и деревья пьянели от неё, как от вина, и цвели не по сезону. — Лира говорила быстро, ровно, как говорят учёные, когда разгадка складывается у них в голове прямо на ходу. — А потом глубина истощалась. И машина тянула всё больше, и больше, и больше. И то, что она тянула, уходило — не к корням. Куда-то ещё. По трубам. — Она подняла глаза к стеклянной крыше. — Куда, инспектор? Куда уходит то, что они забирают?
Валериан вспомнил пятно отсутствия, медленно поднимавшееся по террасам к дому. Вспомнил серебряный свет из-под земли, который видел Пип. Свет, текущий вверх, — а потом повернувший.
Я видел Обитель. Я видел трубы.
— Не знаю, — сказал он.
— Мастер Корвин знал. Он пытался развернуть ток — вернуть земле то, что у неё забрали. А земля… — Лира замолчала. Потом очень тихо, словно боялась, что её подслушают, прочла вслух: — «Она не принимает. Она тянет. Это не земля тянет — это то, что ПОД землёй. Под садом. Под Ним. Под всеми нами». — Она подняла глаза. — Под Ним. С большой буквы. Кто это, инспектор? Кто — «Он»? «Тот, кто держал небо»?
Валериан не ответил. Он думал о Фраре. Приходи в новолуние. Мне нужно, чтобы ты кое-что увидел — сам, своими глазами, — прежде чем я тебе что-нибудь расскажу. Иначе ты не поверишь.
— Не знаю, — сказал он снова.
Лира смотрела на него долго и, кажется, на этот раз не поверила. Но не стала настаивать.
— Тогда давайте начнём с того, что знаем, — сказала она и снова взяла в руки письмо отца. — Господин Сайлас Вэнс. Поверенный Ахеронского товарищества. — Она перевернула страницу, нашла постскриптум, мелко приписанный внизу. — Отец оставил адрес. Для меня — на случай, если я захочу «проверить научную сторону дела». Он всегда хотел, чтобы я проверяла. — Она протянула письмо Валериану. — Вот. Читайте.
Внизу, под рисунком медного сердца, под подписью «Твой старый отец», мелким почерком:
«P.S. Контора Товарищества — в нижнем ярусе, переулок Утопленников, дом 9, "под зелёным фонарём", как сказал Вэнс. Говорит, там дешевле аренда. Странно, конечно, для конторы, которая работает на Регентов, — но кто их разберёт, этих столичных».
Валериан смотрел на эти строки, и дым его самокрутки — он закурил, не спрашивая разрешения, и Лира не возразила, — медленно сложился над столом в стрелку. Вниз.
Переулок Утопленников. Брюхо. «Под зелёным фонарём».
Квартал Мокрых Фонарей.
III. Квартал Мокрых Фонарей
Лира пошла с ним. Он не смог её отговорить — и, по правде говоря, не очень старался.
— Это моя семья, инспектор, — сказала она, снимая рабочий халат и натягивая свою кожаную куртку с бесчисленными карманами. — Мой отец. Мой сад. Мой брат, который смеётся за столом. Вы можете запретить мне идти с вами. Тогда я пойду одна. Через час после вас. И, скорее всего, наделаю глупостей, потому что я никогда не была в Брюхе и не знаю, как там себя вести.
— Вы никогда не были в Брюхе?
— Я выросла в Валларии, а последние десять лет живу между лабораторией и общежитием Академии. — Она проверила самострел, сунула его в сумку. — Я знаю о Брюхе то, что пишут в «Листке Срединного Града». Что там живут воры, убийцы, наркоманы и эльфы.
— Это правда, — сказал Валериан. — Почти всё.
— А что неправда?
— То, что там живут только они.
* * *
Они спустились лифтом Третьей лестницы. Лира стояла у решётки и смотрела вниз, на уходящий Срединный Град, на Пелену, на открывающееся под ней Брюхо, — и Валериан смотрел на её лицо. На нём не было ни отвращения, ни страха. Было любопытство учёного, впервые видящего новый вид. Когда клетка вошла в Пелену и вокруг сомкнулась бурая мгла, Лира закашлялась, прикрыла рот платком — и не отвела глаз.
Внизу шёл дождь. Как всегда.
От нижней станции до квартала Мокрых Фонарей было минут двадцать ходу — по Канатной, мимо часовой мастерской Фрара (Валериан не стал заходить), через Горбатый мост над Вторым каналом, мимо рыбного рынка, где торговки кричали так, что заглушали дождь, мимо закопчённых корпусов эфирной фабрики Морна, мимо ночлежки «Последний приют», — и дальше, туда, где улицы становились уже, дома — выше, а фонари — зеленее.

