
Полная версия:
Песнь Иссохшего Сада
И глаза. Светлые, почти прозрачные, серо-голубые, — сухие. Без блеска. Словно из них давно вытекла вся влага, и осталось только стекло. Глаза, которые смотрели на Валериана в «Ахеронской стреле» — через весь вагон, через весь перрон, — с ровным, скучающим вниманием счетовода, сверяющего опись.
За его спиной, на тёмной лестничной площадке, стояли ещё четверо — такие же, в таких же серых мантиях, с опущенными на плечи капюшонами, с такими же пустыми лицами. Они не держали оружия. Им не нужно было оружие.
На плече у каждого — на левом, у самого сердца — была фиолетовая печать Коллегии. Валериан наконец разглядел её вблизи.
Это не были весы.
Это был глаз. Открытый человеческий глаз, вышитый серебряной нитью, — с ресницами, с радужкой, со зрачком, — и поперёк него, точно по середине зрачка, проходила горизонтальная черта. Тоже серебряная. Глаз, перечёркнутый чертой.
Закрытый глаз.
Валериан никогда не видел этого знака. Ни на одном документе, ни на одной печати, ни на одном мундире за двадцать лет. Он знал наизусть все знаки Коллегии — все отделы, все службы, все управления, все звания, — и такого среди них не было.
— Старший инспектор Валериан, — сказал человек на пороге. Голос у него был тихим, сухим, бесцветным. Тихий сухой голос. Голос тихий такой. Сухой, — сказал рыжий детина у Третьего шлюза, истекая кровью на мокрых камнях. — Простите, что так поздно. Секретарь Иеронимус. Особый отдел Коллегии Равновесия.
— Какой отдел?
— Особый, — повторил Иеронимус, как будто это было ответом. И, кажется, искренне считал, что это ответ.
— Я двадцать лет служу в Коллегии, секретарь. Я не слышал о таком отделе.
— Вы и не должны были, старший инспектор. — Иеронимус чуть наклонил голову — вежливо, почти почтительно. — Это его основное свойство. — Он сунул руку в складки мантии и достал узкий конверт из плотной бумаги. — Распоряжение Магистра-инквизитора Олдрика. Пришло пневмопочтой на станцию два часа назад. Прошу.
Валериан взял конверт. Сургуч был фиолетовым, с весами. Внутри — полоска бумаги. Почерк — острый, мелкий, без единого лишнего росчерка, как стрелки часов:
«Старшему инспектору В. Передать дело Особому отделу и немедленно вернуться в столицу. Все материалы, включая личные записи, сдать секретарю И. — О.»
Валериан прочитал. Перечитал. Посмотрел на подпись. Одна буква. О. не должен знать, — написал мастер Корвин в своём журнале за несколько недель до того, как его рука стала прахом.
Он аккуратно сложил бумагу вчетверо и спрятал в карман. К остальным бумажкам.
— «Все материалы», — повторил Иеронимус. — Включая личные записи, старший инспектор. Ваш блокнот, пожалуйста.
Валериан достал блокнот — потрёпанный, в коричневой кожаной обложке, с загнутыми углами, исписанный за три дня мелким наклонным почерком: описания, схемы, вопросы, имена, — и протянул. Иеронимус взял его двумя пальцами, не открывая, не глядя, и не оборачиваясь протянул назад, через плечо. Одна из серых теней на площадке бесшумно приняла блокнот, и он исчез в складках мантии.
— Благодарю. — Иеронимус смотрел на Валериана. — Всё ли?
— Всё.
Иеронимус продолжал смотреть.
Это был долгий взгляд. Валериан знал такие взгляды — сам смотрел так на подозреваемых сотни раз. Взгляд, который не ищет, а ждёт. Который не давит, а позволяет человеку самому начать нервничать, самому отвести глаза, самому сказать что-нибудь лишнее, чтобы заполнить тишину. Самый простой и самый действенный приём допроса. Ему учили на первом курсе.
Сфера лежала во внутреннем кармане его плаща, у самого сердца, — в двух ладонях от руки Иеронимуса. Она была очень тяжёлой и очень холодной. Ему казалось, что её холод должен чувствоваться в воздухе, как чувствуется сквозняк из открытой двери. Что Иеронимус должен видеть её сквозь ткань. Что её тяжесть оттягивает плащ так, что это видно со стороны. Что его сердце стучит о неё так громко, что слышно на лестнице.
Он не отвёл глаз.
Секунда. Две. Три.
— В лаборатории под домом, — сказал Иеронимус тем же тихим голосом, не меняя ни выражения лица, ни интонации, — мы нашли жаровню. В жаровне были остатки журнала мастера Корвина. Мы оставили их там четыре дня назад, полагая, что огонь закончит работу. Огонь, к сожалению, погас. Сегодня мы вернулись, чтобы забрать остатки. Часть листов отсутствует.
— Я был в лаборатории, — сказал Валериан. — Я видел жаровню. В ней был пепел.
— Пепел, — повторил Иеронимус.
— И отпечаток сапога. Узкого. С острым носом. — Валериан опустил глаза на ноги секретаря. — Таких, как у вас.
Иеронимус проследил его взгляд. Посмотрел на свои сапоги — узкие, мягкие, серой замши, с острыми носами. Потом снова поднял глаза. Впервые за весь разговор в них что-то мелькнуло. Не страх. Не гнев. Что-то похожее на интерес — так энтомолог смотрит на жука, который вдруг повёл себя не так, как написано в справочнике.
— Вы наблюдательны, старший инспектор, — сказал он. — Магистр говорил, что вы наблюдательны. Это хорошее качество. Для инспектора. — Пауза. — Мы проверим вашу память. Позже.
— Где мальчик? — спросил Валериан.
— Какой мальчик?
— Пип. Сын пастушки. Одиннадцать лет. Свистулька-рыбка на шнурке.
Иеронимус помолчал.
— Мальчик в надёжном месте, старший инспектор. Он служит Равновесию. Как все мы. — Он чуть наклонил голову. — Экипаж будет ждать вас у гостиницы в шесть утра. Он доставит вас на станцию. Доброй ночи.
Он повернулся и пошёл вниз по лестнице. Четыре серые тени — за ним. Ни одна ступенька не скрипнула.
Валериан закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Только теперь он почувствовал, что рубашка у него под плащом мокрая насквозь, словно он попал под ливень.
Сфера у сердца была холодной.
Клик выстучала по пряжке воротника два слова:
«Они — пустые».
Валериан подошёл к окну и чуть отодвинул край занавески.
Площадь Лиссы лежала внизу, тёмная, тихая, залитая бледным светом единственного фонаря. У часовни стоял чёрный экипаж. Рядом — три подводы, гружённые длинными ящиками; возницы сидели на козлах неподвижно, ссутулившись, и лошади под ними стояли, опустив головы, и не переступали с ноги на ногу, как переступают обычные лошади ночью. Пять серых фигур вышли из гостиницы и пересекли площадь — ровным, размеренным шагом, не разговаривая, не оглядываясь, — и по очереди сели в экипаж.
Последним шёл Иеронимус. У самой подножки он остановился. Медленно повернул голову. И посмотрел вверх — прямо на окно второго этажа, прямо на узкую щель между занавеской и рамой, прямо Валериану в глаза.
Он не улыбнулся. Не кивнул. Ничего не сделал. Просто смотрел — секунду, две, — тем же скучающим взглядом счетовода. А потом сел в экипаж, и дверца закрылась, и обоз тронулся — экипаж впереди, подводы за ним, — и медленно, без единого огонька, покатил по дороге на юго-запад, к холмам, туда, где лежал Вишнёвый Дол.
Валериан стоял у окна, пока скрип колёс не затих в ночи.
Потом он сел на кровать, положил ладонь на грудь — туда, где под плащом лежала сфера, — и просидел так до рассвета. Гаспар храпел на соседней кровати. Или делал вид, что храпит. Валериан не стал проверять.
IV. Обратная дорога
Перед рассветом, когда за окном только начало сереть, Валериан встал на колени у печи, поддел ножом расшатанную половицу и достал свёрток в клеёнке.
Зола лежала нетронутой — так, как он её насыпал. Никто не искал. Или искал, но не здесь. Или искал здесь, но так аккуратно, что вернул всё на место, горсть к горсти, — Валериан знал, что такое бывает, и знал, что люди в серых мантиях на такое способны. Он развернул клеёнку. Листы журнала — все, сколько было. Письма Хальвара — девять. Чертёж медного сердца. Всё на месте.
Он разделил свёрток на три части. Листы журнала — в подкладку плаща, за пояс, в узкий потайной карман, который сам когда-то пришил для таких случаев. Письма — в сапог, под стельку. Чертёж — свернуть в тугую трубку и сунуть в полый каблук правого сапога, который Фрар выточил ему пять лет назад «на всякий случай» и над которым Валериан тогда посмеялся.
Сфера осталась у сердца.
Гаспар проснулся, когда он уже заканчивал. Сел на кровати, посмотрел на половицу, на пустую клеёнку, на сапог в руках Валериана — и ничего не сказал. Только отвернулся и долго, тщательно, по-солдатски обувался, глядя в стену.
В шесть утра у гостиницы стоял чёрный экипаж без гербов. Кучер в сером плаще не обернулся, когда они сели. Внутри было пусто — только запах кожи, ладана и чего-то ещё, едва уловимого, сухого, пыльного, — как в старом склепе. Дверцы захлопнулись сами. Шторки на окнах были задёрнуты и не открывались.
Берта стояла на пороге «Вишнёвой ветви» в своём накрахмаленном чепце, сложив красные руки на переднике, и смотрела им вслед. Когда экипаж тронулся, она подняла руку — не помахала, а именно подняла, ладонью вперёд, как поднимают руку, благословляя в дорогу. Или прощаясь навсегда.
* * *
Обратная «Ахеронская стрела» отходила со станции Лисса в семь. Валериан и Гаспар снова ехали третьим классом, в хвосте. Первого класса Валериан на этот раз не разглядывал — он знал, кто там едет.
Нет, не знал. Иеронимус и его люди остались в Вишнёвом Доле — с подводами, с длинными ящиками, обитыми свинцом. В первом классе ехали обычные пассажиры: какой-то толстый виноторговец с женой, двое офицеров в отпуску, старая дама с собачкой. Валериан проверил. Он прошёл вдоль всего поезда под предлогом поисков вагона-ресторана, которого в «Стреле» не было, и заглянул в каждое купе.
Серых не было.
Но ощущение, что за ним смотрят, не уходило.
Поезд скользил над рельсами — бесшумно, плавно, — и за окном плыли валларийские холмы, сады, виноградники. Живые — белые, розовые, бледно-лиловые. И серые. Серых было больше, чем три дня назад. Валериан был в этом уверен. Он не считал — но он помнил. Он помнил серую ферму с серой телегой у колодца; теперь серым был и соседний виноградник, и половина холма за ним. Он помнил серый угол сада у дороги; теперь серым был весь сад.
Растёт, сказал Лука. Как плесень по хлебу. Каждый день — больше.
Он достал из внутреннего кармана сферу — осторожно, прикрыв полой плаща от посторонних глаз, — и держал её на коленях, в ладонях, глядя в окно. Когда поезд проходил мимо серого пятна, сфера холодела. Когда пятно оставалось позади — теплела. Холодела. Теплела. Холодела. Как пульс. Как дыхание. Как будто она считала.
Он смотрел на неё и думал о словах мастера Корвина. Это не прибор — это орган. Глаз. Его глаз. Он оставил здесь глаз, чтобы смотреть за…
За чем?
Гаспар спал — или делал вид, что спит, — напротив, свесив голову на грудь. Но Валериан видел, что дыхание у него неровное. Что под опущенными веками двигаются глаза. Что пальцы его огромных рук, лежащих на коленях, время от времени сжимаются в кулаки — и разжимаются.
* * *
На станции Вересковый Брод «Стрела» стояла пять минут.
Валериан вышел на перрон. Под деревянным навесом, на том самом месте, где три дня назад сидела старая крестьянка в чёрном платке, никого не было. Перевёрнутый деревянный ящик лежал на боку. Кадка с мочёными яблоками была опрокинута, и рассол растёкся по доскам перрона тёмным, уже подсохшим пятном. Несколько сморщенных жёлтых яблок валялись рядом, раздавленные чьими-то сапогами.
Станционный смотритель — молодой, рыжий, с испуганным лицом — подметал перрон метлой, старательно обходя пятно.
— Где старуха? — спросил Валериан. — Которая яблоки продавала?
Смотритель перестал мести. Посмотрел на жетон Коллегии. Побледнел.
— Не знаю, господин. Не знаю ничего.
— Когда её видели последний раз?
— Не знаю, господин. — Смотритель смотрел в землю. — Позавчера… кажется. Позавчера приезжали ваши. На дрезине. В серых плащах. Спрашивали про песню какую-то. Кто поёт, кто учил, кто слышал. А потом… — Он сглотнул. — Не знаю ничего, господин. Ничего не видел.
Он повернулся и ушёл в станционный домик, бросив метлу посреди перрона.
Валериан стоял над опрокинутой кадкой и смотрел на раздавленные яблоки. Потом медленно поднял голову и посмотрел на поезд. На окно третьего класса, за которым сидел Гаспар.
Гаспар не спал. Он сидел прямо и смотрел на него через стекло. И в его глазах было что-то, чего Валериан не мог прочесть.
Потом сержант отвёл взгляд.
Позавчера. Позавчера они были в Вишнёвом Доле. Позавчера никто, кроме них двоих, не знал, что Валериан спрашивал старуху про песню. Никто — кроме Гаспара, которому он рассказал об этом в поезде.
Нет. Глупость. Старуха пела эту песню всем — каждому, кто покупал яблоки. Она пела её, наверное, всю жизнь. Серые могли узнать о ней от кого угодно. От станционного смотрителя. От проезжего торговца. От собственных осведомителей, которые есть, наверное, в каждой деревне Империи. Это было совпадение.
Валериан двадцать лет учил курсантов, что совпадений не бывает. А потом двадцать лет убеждался, что бывают.
Он вернулся в вагон. Сел напротив Гаспара. Гаспар смотрел в окно.
— Её забрали, — сказал Валериан.
— Кого?
— Старуху. С яблоками. Которая пела про стену.
Гаспар не повернулся. Его огромные руки на коленях сжались в кулаки — так, что побелели костяшки.
— Это из-за песни? — спросил он тихо.
— Наверное.
Долгое молчание. Поезд тронулся. Станция поплыла назад — серый домик, навес, опрокинутая кадка, брошенная метла.
— Моя бабка, — сказал Гаспар, глядя в окно, — говорила, что за эту песню вешали. Я думал — это давно было. Сто лет назад. Двести. — Он помолчал. — Я не думал, что это до сих пор.
Валериан ничего не ответил.
* * *
В Актавиум они вернулись на третий день, вечером, под проливным дождём.
После Валларии — после её тёплого солнца, её садов, её звёздного неба — столица обрушилась на них, как ведро помоев. Пелена висела низко, почти над самыми крышами Срединного Града. Дождь шёл стеной. Фонари на Южном вокзале горели тускло, через один. Пахло серой, мокрым железом, дымом и рекой. Валериан вышел на перрон, вдохнул этот воздух — и закашлялся, и понял, что ему почти хорошо. Это был его воздух. Его город. Его грязь.
Гаспар попрощался с ним у выхода с вокзала — коротко, неловко, не глядя в глаза. Сказал, что ему нужно домой: младшая ждёт, именины прошли без него, кукла три дня лежит на полке. Валериан кивнул. Гаспар ушёл в дождь, сгорбившись, огромный, с двумя саквояжами — своим и Валериановым, который он, задумавшись, так и унёс.
Валериан не стал его догонять.
Олдрик принял его на следующее утро — ровно на четыре минуты, по часам Кассиана. Стоя. У окна, спиной к фреске, лицом к искусственному солнцу. Не предлагая сесть.
Валериан говорил. Олдрик слушал, ни разу не перебив, не задав ни одного вопроса, не изменив выражения лица. Сад — серый. Люди — серые. Звука нет. Магии нет — совсем, никакой. Лаборатория под домом. Разорванная машина. Мёртвый алхимик. Особый отдел, который приехал раньше. Пропавший мальчик. Пропавшая старуха.
О сфере Валериан не сказал. О журнале — тоже. О письмах Хальвара. О чертеже.
Когда он закончил, Олдрик кивнул.
— Благодарю вас, старший инспектор, — сказал он. — Особый отдел уже представил мне своё заключение. В Вишнёвом Доле имело место неудачное агрономическое испытание с применением нелицензированного алхимического оборудования неустановленного происхождения. Пары от реакции отравили почву и людей. Смерть мгновенная, безболезненная. Виновный — некий Корвин, алхимик без лицензии, — погиб на месте вместе с жертвами. Дело закрыто за отсутствием состава преступления: преступник мёртв, судить некого. Семья Веллоров похоронена с почестями в фамильном склепе. Леди Лира Веллор получит пенсию от казны как наследница героического рода. — Пауза. — Вашу работу я ценю.
— Магистр, это не отравление.
Олдрик повернулся к нему — медленно, всем телом, как поворачивается статуя на постаменте, — и посмотрел ему в глаза. Глаза у Магистра были светлыми и очень спокойными.
— Валериан, — сказал он мягко. — Дело закрыто. Вы хороший следователь. Не заставляйте меня сомневаться в том, что вы ещё и хороший служитель Равновесия.
Пауза.
— Вы ничего не взяли из поместья, старший инспектор?
— Нет, Магистр.
Олдрик смотрел на него ещё мгновение. Семь полос золотого света лежали между ними, как прутья решётки. Потом Магистр кивнул и снова отвернулся к окну.
— Ступайте.
V. Портсигар
Валериан вышел из Башни Равновесия под искусственное солнце и спустился — сквозь облака, сквозь дождь Срединного Града, сквозь Пелену — в Брюхо. Домой.
Был полдень, но в Брюхе стояли сумерки. На Канатной вода стояла по щиколотку, и мальчишки пускали в ней кораблики из обёрточной бумаги.
Он шёл мимо фонарей и считал. Первый. Второй. Третий. У четырнадцатого он замедлил шаг и коснулся пальцами нацарапанного солнца.
Потом, сам не зная зачем, остановился.
Он стоял под четырнадцатым фонарём, под дождём, и смотрел на мутное зелёное пламя за закопчённым стеклом, и думал о старухе на станции Вересковый Брод, которая пела детям песню про серую пыль, — пела всю жизнь, как пела её бабка, и бабка её бабки, — и которой теперь не было. О Пипе, свистевшем в рыбку из вишнёвого дерева. О девочке с косами и с ложкой. О лорде, поднимающем бокал: за тех, кто посадил, и за тех, кто сохранил. О мастере Корвине, вжавшемся спиной в медное сердце своей машины. Да простит меня тот, кто держал небо.
И о том, что сегодня утром он солгал Магистру Олдрику. Первый раз за одиннадцать лет. Глядя в глаза.
Вы ничего не взяли из поместья, старший инспектор?
Нет, Магистр.
Он ждал, что ему будет стыдно. Ему не было стыдно. Ему было холодно — от сферы у сердца — и очень, очень спокойно. Так спокойно, как не было уже много лет.
* * *
Часовая мастерская Фрара была открыта.
Внутри, как всегда, тикали сотни часов, и тиканье сливалось в мерный шорох, похожий на шум дождя. Пахло маслом, металлом, табаком и пивом. Фрар сидел за верстаком, низко склонив лохматую рыжую голову над разобранными карманными часами, с лупой в глазу, и не поднял головы, когда звякнул колокольчик над дверью.
— Вернулся, — прогудел он. — Долго тебя не было. Неделю. Мышь не скучала?
— Фрар.
— Мм?
Валериан закрыл за собой дверь. Повернул ключ в замке. Задвинул щеколду. Перевернул табличку на стекле стороной «Закрыто». Опустил штору на витрине.
Фрар перестал ковырять часы. Медленно вынул лупу из глаза. Поднял голову.
— Это что ещё за представление?
Валериан подошёл к верстаку. Наклонился через него — через шестерёнки, пружины, винтики, через раскрытые корпуса часов, — так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом гнома. И сказал тихо, очень тихо, раздельно, почти не шевеля губами:
— От Хальвара. Который помнит чертежи.
Фрар не шевельнулся.
Долгое мгновение он сидел совершенно неподвижно — как каменная статуя гнома в нише старого храма. Его лицо — огромное, бородатое, с носом-картошкой, — не изменилось ни на волос. Только глаза. Маленькие, глубоко посаженные, медово-карие гномьи глаза под кустистыми рыжими бровями — расширились. Совсем чуть-чуть. И в их глубине что-то вспыхнуло и погасло.
— Повтори, — сказал Фрар. Голос его, обычно гулкий, как колодец, был сейчас тихим, хриплым, почти шёпотом.
— От Хальвара. Который помнит чертежи.
Фрар медленно положил на верстак пинцет. Медленно вытер огромные руки о кожаный фартук. Медленно встал — маленький, широкий, как дверной проём, — и, не говоря ни слова, обошёл верстак, прошёл мимо Валериана к двери, проверил замок, проверил щеколду, отодвинул край шторы и долго смотрел на улицу — налево, направо. Потом вернулся. Встал перед Валерианом, задрав голову, — гном был ему по грудь, — и посмотрел снизу вверх.
— Где ты слышал это имя, человек?
— В письмах. Девять писем. Мастеру Корвину, алхимику. В подвале под поместьем Веллоров, в Валларии.
— Корвин. — Фрар закрыл глаза. — Корвин жив?
— Нет.
Гном долго молчал. Его рыжая борода, заплетённая в три косы, дрогнула — словно он сжал челюсти.
— Хальвар писал мне про него, — сказал он наконец. — Прошлой осенью. Последнее письмо. Что нашёлся человек из ваших, людских учёных, — не из Академии, а из этих, тайных, — который понял. Сам. Без нас. Который ушёл от своих хозяев и хочет попробовать… — Фрар открыл глаза. — Хальвар просил меня помочь ему, если он придёт. Он не пришёл.
— Он не успел.
— Что он сделал?
— Попытался вернуть земле силу. Обратным током. Через машину. — Валериан помолчал. — Земля не приняла. Ток развернулся. Он написал: «Я думал, что открываю кран, а я открыл дверь».
Фрар коротко, горько выдохнул — не то смех, не то стон.
— Дурак, — сказал он. — Смелый дурак. Хальвар его предупреждал. Не трогай то, что держит. — Он покачал головой. — И что там теперь? В Валларии?
— Серое. Всё серое. Сад, дом, люди. Звука нет. Магии нет. Ничего нет. Моя мышь сказала — там даже пустоты нет. Дыра.
— Тишина, — прошептал Фрар. — Значит, уже здесь. Значит, уже наверху. — Он посмотрел на Валериана долгим, тяжёлым, гномьим взглядом. — Это всё? Ты пришёл только сказать мне, что Корвин умер?
Валериан помедлил. Потом расстегнул плащ, сунул руку во внутренний карман — к сердцу — и вынул сферу.
Он положил её на верстак, между шестерёнками и раскрытыми корпусами часов.
* * *
Тиканье в мастерской сбилось.
Не всё — не сотни часов разом. Но Валериан услышал это ясно, отчётливо: где-то на полке, слева, высокие напольные часы с маятником пропустили удар. Потом ещё одни, в витрине. Потом каминные, на стене. Как будто сотни крошечных механических сердец разом вздрогнули — и споткнулись — и снова пошли, но уже не так, как раньше. Медленнее. Тише. Прислушиваясь.
Фрар смотрел на сферу.
Он не двигался. Не дышал. Его лицо стало серым — не тем мёртвым серым, что в Вишнёвом Доле, а обычным, человеческим — гномьим — серым, каким становится лицо от сильного потрясения. Его огромные руки, лежавшие на краю верстака, задрожали.
— Глаз, — сказал он. — Это Глаз.
— Корвин тоже так писал. «Его глаз». С большой буквы. Чей?
Фрар не ответил. Он медленно, очень медленно, словно боясь обжечься, протянул руку и коснулся сферы кончиком толстого, мозолистого, обожжённого пальца. И замер. И закрыл глаза. И так стоял — минуту, две, три, — а вокруг сбивались и снова шли сотни часов.
Потом он прижался к верстаку ухом. Прямо к столешнице, рядом со сферой. Как прижимаются ухом к стене, чтобы услышать, что происходит в соседней комнате. Как, наверное, прижимался когда-то к камню в Казад-Груме, «без дозволения».
— Гудит, — прошептал он. — Слышишь? Нет, ты не слышишь, у вас уши не те. Гудит. Как камни Клыка в ту ночь. Так же. Тот же тон. — Он поднял голову. Глаза у него были мокрыми. — Это они ей отвечали, понимаешь? Камни. В ту ночь, когда я тебе говорил. Когда Корвин открыл дверь — она закричала. А камни Клыка ей ответили. Через пол-Империи. Потому что они — из одного. Из одной руки. Из одного замысла.
— Чьего, Фрар?
Гном долго смотрел на него. Потом медленно отнял руку от сферы и выпрямился.
— Не сейчас, — сказал он. — Не сегодня. Мне нужно… мне нужно спросить камни. Мне нужно подумать. И мне нужно, чтобы ты кое-что увидел — сам, своими глазами, — прежде чем я тебе что-нибудь расскажу. Иначе ты не поверишь. Вы, люди, ничему не верите, пока не потрогаете руками. — Он вытер лицо рукавом. — Приходи в новолуние. Через двенадцать ночей. В полночь. Не раньше.
— Почему в новолуние?
— Потому что в новолуние камни громче всего, — сказал Фрар. — А люди в серых плащах — слепее всего. — Он подтолкнул сферу по верстаку к Валериану. — Спрячь. И не показывай никому. Никому, слышишь? Даже своему сержанту. Особенно — своему сержанту.
Валериан замер.
— Почему — особенно?
Фрар посмотрел на него снизу вверх — долго, тяжело, печально.
— Потому что у него четверо детей, человек, — сказал гном. — А у тебя — ни одного.
* * *
Валериан поднялся к себе по узкой скрипучей лестнице за мастерской.
Его квартира была маленькой, сырой, и пахла машинным маслом, табаком и старыми книгами. Одна комната, одно окно на Канатную, стол, заваленный бумагами, двенадцать томов Кодекса на полке, узкая железная кровать.
А над столом висела гравюра.
Выцветшая, в простой деревянной рамке, вырезанная много лет назад из праздничного календаря «Листка Срединного Града» к Дню Победы. Вид Вишнёвого Дола в пору Цветения: белые террасы, спускающиеся к реке; розовый туман лепестков над аллеей; лебеди на пруду; белый дом с колоннадой; и над всем — Старая Вишня, огромная, раскидистая, в полном цвету. Крошечные фигурки гостей на аллее. Крошечная фигурка в белом сюртуке под Старой Вишней, с поднятым бокалом.

