Читать книгу Песнь Иссохшего Сада (Юрий Адаменко) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Песнь Иссохшего Сада
Песнь Иссохшего Сада
Оценить:

3

Полная версия:

Песнь Иссохшего Сада

Сфера прижалась к его груди тяжёлым холодным комком.

И ему показалось — только показалось, конечно, — что она прислушивается к стуку его сердца.

III. Журнал мастера Корвина

Пока Гаспар обходил подвал с фонарём, держась подальше от машины, Валериан занялся верстаками.

Это была его работа — бумаги. Он любил бумаги так, как другие любят женщин или вино: с нежностью, с терпением, с азартом. Люди лгут; бумаги — нет. Люди забывают; бумаги помнят. Люди умирают; бумаги остаются. Даже ложь, записанная на бумаге, говорит правду — о том, кто лгал, и зачем, и чего боялся. Магистр Фаэ, его старый учитель в курсантской школе, говорил: «Мёртвого не допросишь, но его счета допросить можно». Валериан помнил это двадцать лет.

Верстаков было три. На первом — инструменты: щипцы, тигли, весы с набором гирек, ступки, пестики, паяльники, напильники, свёрла, лупы, — всё аккуратно разложено по местам, как у человека, который ценит порядок. На втором — склянки, колбы, реторты, пробирки в штативах, ящички с порошками, подписанные мелким аккуратным почерком: «Купорос голубой», «Ртуть очищенная», «Соль Ахеронская», «Пыль кристаллическая, синяя, гномья», «Земля валларийская, верхний слой», «Земля валларийская, слой глубинный, VI локоть». На третьем — бумаги.

Бумаг было много. Чертежи на больших листах плотной бумаги, приколотые к доске медными кнопками. Свитки с расчётами — бесконечные колонки цифр, формулы, графики. Письма — связка писем, перевязанная бечёвкой. И журнал.

Вернее, то, что от него осталось.

Журнал лежал не на верстаке, а в железной жаровне рядом — маленькой, переносной, на трёх ножках, в каких алхимики греют тигли. Кто-то пытался его сжечь. Толстая тетрадь в кожаной обложке была свёрнута, смята, брошена в угли — и угли догорели, а тетрадь не догорела. Может быть, жаровня погасла. Может быть, у того, кто её жёг, не хватило времени. Обложка обуглилась, края страниц почернели и рассыпались, середина спеклась в плотный ком, — но кое-что уцелело. Несколько листов в начале. Несколько — в конце. Обрывки, клочки, обгорелые полосы с половиной строк.

Валериан достал из кармана пинцет — тонкий, стальной, судейский — и начал вынимать листы. По одному. Медленно. Расправляя их на верстаке, придавливая края гирьками от весов. Гаспар, вернувшись с обхода, молча встал рядом и держал фонарь.

Почерк был тот же, что на ящичках с порошками: мелкий, аккуратный, наклонный, с длинными петлями у «д» и «у». Почерк учёного, привыкшего писать много и быстро, но не позволяющего себе небрежности. Чернила — коричневые, железные. Кое-где — пятна, похожие на кофе. Кое-где — капли воска.

Первые листы были датированы прошлой осенью.

«…15 листопада 499. Прибыл в Вишнёвый Дол. Лорд В. принял любезно. Сад действительно болен — нижние террасы мертвы на шестую часть. Лорд думает, что это гниль корней. Я не стал его разубеждать. Это не гниль. Пробы земли с нижних террас: остаточной силы — ноль. Не мало — ноль. Земля пуста, как выеденная скорлупа. Это то же самое, что в Марках. То же самое, что в Ахеронском Доле. То же, что мы видели на картах в Отделе. Значит, дошло и сюда».

«…22 листопада. Нашёл то, о чём писал Хальвар. Лорд В. показал мне погреб под кухней — говорит, его прадеды держали тут вино. Это не погреб. Это зал. Базальт. Северная работа — такой камень есть только у Клыка. Узор на полу — тот же, что на крестах у развилок. Хальвар был прав: здесь стояла башня. Одна из Его башен. Сторожевая. Их было много по всему Долу — их снесли после Победы, а кресты поставили на их месте, чтобы "освятить" землю. Невежды. Они не освящали. Они хоронили».

Валериан перечитал последние строки дважды. Одна из Его башен. С большой буквы. Он не стал читать вслух. Он перевернул лист.

Следующие листы были почти целиком сожжены. Обрывки:

«…если Оазис забирает — значит, можно и вернуть. Обратный ток. Тот же насос, та же схема, но клапаны наоборот. Вместо того чтобы тянуть из земли — отдавать ей. Вопрос лишь в том, откуда брать то, что отдаёшь…»

«…О. не должен знать. Если Отдел узнает, что я забрал Модель III…»

«…сфера найдена в нише в центре свода, за заложенным окном. Не трогал её три дня. Боялся. На четвёртый взял. Она холодеет у мёртвой земли. Она ЧУВСТВУЕТ. Это не прибор — это орган. Глаз. Его глаз. Он оставил здесь глаз, чтобы смотреть за…»

Дальше — чёрное пятно. Валериан долго смотрел на него, словно мог прочесть сквозь копоть.

Его глаз.

Он машинально прижал ладонь к груди, к внутреннему карману, где лежала сфера. Она была холодной.

Последние уцелевшие листы были из конца журнала. Почерк здесь изменился — стал крупнее, неровнее, торопливее, строчки налезали одна на другую, буквы падали вправо, как люди, бегущие против ветра.

«…1 цветеня 500. Опыт завтра. Лорд В. настаивает на Цветении — хочет, чтобы гости видели, как оживает сад. Я уговорил отменить. Если опыт не удастся — гостей не должно быть. Если удастся — будет следующий год. Мне страшно. Хальвар писал: "Не трогай то, что держит. Ты не знаешь, что держит и что оно держит". Но если ничего не делать — всё равно умрёт. Всё. Медленно, но умрёт. Сад, Валлария, Империя. Отдел знает и ничего не делает. Нет — делает. Делает хуже. Они пьют то, что осталось. Они высасывают остатки, как пиявки из умирающего. Я видел Обитель. Я видел трубы. Я больше не могу».

«…2 цветеня, вечер. Запускаю. Обратный ток — восемнадцать единиц на клапан. Медленно. Очень медленно. Если земля примет…»

«…она не принимает. Она не принимает. Она тянет. Она тянет НАЗАД. Ток разворачивается. Клапаны не держат. Это не земля тянет — это то, что ПОД землёй. Под садом. Под Ним. Под всеми нами. Я открыл дверь. Я думал, что открываю кран, а я открыл ДВЕРЬ. Оно идёт вверх по трубам. Оно идёт…»

Последняя строка была написана поперёк страницы, наискосок, огромными, рваными буквами, продавившими бумагу насквозь:

«ДА ПРОСТИТ МЕНЯ ТОТ, КТО ДЕРЖАЛ НЕБО».

И больше ничего.

* * *

Валериан стоял над верстаком и смотрел на эту строку очень долго.

В подвале было тихо. Гудела где-то в глубине машина — не разорванное медное сердце, а что-то другое, под полом, под базальтом, — ровным, низким, едва слышным гулом. Капала вода со свода. Гаспар дышал у него за плечом — тяжело, с присвистом.

— Кто это? — спросил наконец Гаспар. — Который держал небо?

— Не знаю.

— А О.? «О. не должен знать»?

Валериан не ответил.

Олдрик подписывался одной буквой. Об этом знали все в Коллегии. Но мало ли в Империи людей, чьё имя начинается на «О»? Оттон. Орландо. Освальд. Офелия. Старый Огюст, торговец рыбой с Третьего шлюза. Мало ли.

«Если Отдел узнает». Какой Отдел? Особый. Валериан никогда не слышал об Особом отделе Коллегии — но двадцать лет в Коллегии научили его: если ты о чём-то не слышал, это не значит, что этого нет. Это значит, что тебе не положено слышать.

«Если Оазис забирает». Оазис. Что такое Оазис? Мёртвые Оазисы — так в Брюхе называли серые пятна, о которых шептались беженцы из провинций. Мёртвые Оазисы. Но здесь — с большой буквы. Как имя. Как название.

«Я видел Обитель. Я видел трубы». Обитель. Тихая Обитель — исправительный дом Коллегии за городской стеной, на северном берегу Ахерона, куда отправляли должников, бродяг, мелких воров и магов без лицензии. Валериан сам отправил туда десятки людей. Он никогда там не был. Туда никто не ездил — туда только отправляли.

Они пьют то, что осталось.

Дым его самокрутки — он не помнил, когда успел закурить, — медленно поднялся над верстаком и начал складываться. Не в вопросительный знак. В фигуру. Сначала — круг. Внутри круга — линии, расходящиеся от центра, как спицы колеса. Как бороздки на базальтовом полу. На концах линий — маленькие кружки. Пять. Шесть. Семь. Десять. Двадцать. Кружки соединялись тонкими нитями — друг с другом, с центром, с чем-то за пределами круга, — и вся фигура становилась похожей на паутину. Или на сеть. Или на корневую систему огромного дерева, раскинутую под землёй.

А в центре сети — пустой круг.

Валериан смотрел на эту фигуру, пока она не растаяла — здесь, в подвале, дым таял, как положено.

Потом он аккуратно, пинцетом, один за другим, сложил уцелевшие листы журнала в стопку, переложил их чистой бумагой из ящика на верстаке, завернул в клеёнку, которую нашёл там же, перевязал бечёвкой — и спрятал во внутренний карман плаща, рядом со сферой. Связку писем с верстака — тоже. Один чертёж — тот, на котором была изображена схема медного сердца с подписью «Модель III, обратный ток», — свернул в трубку и сунул за голенище сапога.

Гаспар смотрел на это молча. Он не спросил, будут ли они вносить это в опись. Валериан был ему за это благодарен.

— Господин инспектор, — сказал Гаспар вместо этого. — Тот, кто пытался сжечь журнал. Это ведь был не он? — Он кивнул на серую фигуру у постамента. — Он бы не успел. Он сидел здесь, когда это пришло.

Валериан посмотрел на жаровню. Угли в ней были холодными, давно остывшими. Но на краю жаровни, на тонком слое пепла, остался отпечаток — половина отпечатка сапога. Узкого. С острым носом.

Такие же следы он видел вчера на дороге у креста.

— Нет, — сказал он. — Это был не он.

Гаспар долго смотрел на отпечаток. Потом очень тихо сказал:

— Они спускались сюда. Позавчера. И не нашли сферу. Потому что она была у него в кулаке. А кулак…

— А кулак рассыпался бы, если тронуть, — сказал Валериан. — И они не тронули. Побоялись. Или не догадались. Сожгли журнал — и убежали.

— А мы тронули.

— А мы тронули.

Они посмотрели друг на друга в свете фонаря. И в эту минуту сверху, с лестницы, из глубины базальтового колодца, донеслись шаги.

IV. Лира

Шаги были лёгкие, быстрые и решительные.

Не сапоги с острыми носами — те ступали бы осторожно, мягко, как ступают люди, привыкшие ходить неслышно. Эти шаги не прятались. Они стучали по каменным ступеням торопливо, неровно, иногда спотыкаясь, иногда перескакивая через ступень, — так спускается человек, который бежит и не думает о том, слышат ли его. И сопровождались они светом — не масляным, жёлтым и дрожащим, как у их фонаря, а голубоватым, ровным, холодным. Эфирным. Свет плясал по базальтовым стенам винтовой лестницы, приближаясь с каждым оборотом.

Валериан задул свой фонарь, отступил в тень за верстак и поднял пистолет. Гаспар — за бронзовый цилиндр у стены.

Шаги остановились у арки. Свет тоже.

— Ни с места, — сказал голос с лестницы. Женский. Молодой. — У меня самострел. Заряжен. И я знаю, куда целиться.

Голос дрожал. Но Валериан, двадцать лет слушавший, как дрожат голоса, сразу понял: не от страха. От ярости. От горя. От того, что человек держится из последних сил и вот-вот сорвётся, — и именно поэтому выстрелит, не задумываясь.

— Я знаю, что вы там, — сказал голос. — Я видела свет. Выходите. Медленно. Руки так, чтобы я видела.

Валериан помедлил одно мгновение. Потом опустил пистолет, сунул его за пояс, вышел из-за верстака на открытое место и поднял руки — пустыми ладонями вперёд.

— Не стреляйте, — сказал он. — Я из Коллегии.

— Это ещё не повод не стрелять, — сказал голос.

Она спустилась в зал — и Валериан увидел её.

* * *

Ей было лет двадцать шесть, может, двадцать семь. Высокая — почти с него ростом, — худая, угловатая, с прямой спиной и резкими движениями. Дорожное платье из тёмно-зелёной шерсти, практичное, без украшений, забрызганное грязью до колен, — она явно бежала часть пути, и бежала по раскисшей дороге. Поверх платья — короткая кожаная куртка, какие носят учёные Академии в полевых экспедициях, с множеством карманов, из которых торчали стеклянные пробирки, карандаши, свёрнутые бумаги. На поясе — эфирный фонарь учёного образца, маленький, латунный, с голубым кристаллом, — он и светил. Через плечо — тяжёлая кожаная сумка.

Русые волосы, когда-то, наверное, уложенные в аккуратный узел, выбились из-под дорожной шляпки и прилипли ко лбу, к щекам, к шее мокрыми прядями. Лицо — тонкое, с высокими скулами, с упрямым подбородком, с тем же разлётом бровей, что у серого человека на портрете в прихожей, у основателя рода. И у человека за столом, который поднимал бокал. Глаза — серо-зелёные, огромные, сухие, красные по краям. Лицо было мокрым — от мороси или от слёз, а скорее всего, от того и другого, — но глаза были сухими.

В руках она держала самострел — короткий, лёгкий, дамский, с ложем из светлого дерева и стальной дугой, какие продавали в Срединном Граде для охоты на уток и для самозащиты от грабителей. Болт был взведён. Наконечник смотрел Валериану точно в грудь — точно туда, где лежала сфера, — и не дрожал.

— Кто вы такие? — спросила она. — Что вы здесь делаете? — И потом, другим голосом, тише, ломко: — Где мой отец?

Валериан медленно опустил одну руку, отвёл полу плаща и показал жетон Коллегии — бронзовый, с весами, с номером.

— Старший инспектор Коллегии Равновесия Валериан, — сказал он. — Это сержант Кнелл. — Гаспар вышел из-за цилиндра, тоже с поднятыми руками, огромный, растерянный, со своими пышными усами. — Мы приехали из столицы. По донесению пристава из Лиссы. — Он помолчал. — Вы — дочь лорда Веллора.

Это был не вопрос. Он узнал её — по бровям, по подбородку, по глазам. И по конверту в нагрудном кармане серого человека за столом наверху. «Леди Лире Веллор. Не отправлено».

— Лира Веллор. — Самострел дрогнул, но не опустился. — Я была в Актавиуме. В Ботанической академии. Я там… я там работаю. Три дня назад мне пришла телеграмма. Пневмопочтой, в Академию, на моё имя. Одно слово: «Приезжай». Подписи не было. Обратного адреса не было. Ничего не было. Просто — «приезжай». — Её голос сорвался. — Я поехала первым же поездом. В Лиссе мне сказали… мне ничего не сказали. Все отворачивались. Кузнец не дал лошадь. Я шла пешком. Я поднялась на холм и увидела… — Она замолчала. Самострел опустился на дюйм. — Где мой отец, инспектор?

Валериан встречал много дочерей, сыновей, жён, мужей и матерей, задававших ему этот вопрос. Сотни. В участках, в мертвецких, на порогах домов, в подворотнях Брюха, у решёток шлюзов. Он давно научился отвечать на него — ровно, коротко и правдиво, глядя в глаза, без утешений, без лишних слов. Так было милосерднее. Ложь и жалость только продлевали муку. Правда била один раз — но сразу.

Но сейчас, глядя на эту девушку с самострелом, с мокрым лицом и сухими глазами, он вдруг понял, что не знает, как сказать ей правду.

Потому что правда была такой, что её нельзя было сказать. Не было слов. «Ваш отец мёртв» — это было неправдой: он не был мёртв так, как бывают мёртвыми мёртвые. «Вашего отца нет» — тоже неправда: он был, он сидел наверху, за столом, с бокалом в руке. «С вашим отцом случилось несчастье» — это было бы оскорблением.

— Наверху, — сказал он наконец. — В столовой. Все — в столовой. — Он помолчал. — Леди Веллор… Не ходите туда одна. Пожалуйста.

Она смотрела на него долго — секунду, две, три. В её глазах что-то мелькнуло — понимание, ужас, отказ понимать. Потом она опустила самострел.

И пошла к лестнице.

Он не стал её останавливать. Он знал — по опыту, по сотням таких же минут, — что её нельзя остановить. Что ей нужно увидеть самой. Что, если не увидит, — не поверит, никогда, до конца жизни будет надеяться, и надежда эта съест её изнутри, как серое съело сад.

Её шаги простучали по ступеням вверх — сначала быстро, потом медленнее, потом ещё медленнее. Голубой свет её фонаря поплыл вверх по стенам винтовой лестницы и исчез.

* * *

Валериан стоял у подножия лестницы и ждал.

Гаспар, кашлянув, отошёл в дальний угол подвала, к бронзовым цилиндрам, и принялся с преувеличенным, неестественным вниманием рассматривать манометры — постукивал пальцем по треснувшим стёклам, хмыкал, качал головой. Это была деликатность. Неуклюжая, медвежья, каменотёсская деликатность. Валериан был ему благодарен.

Он ждал.

Он не знал, сколько прошло — пять минут, десять, пятнадцать. Время в подвале текло как-то иначе: медленно, вязко, как смола. Гудело что-то под полом. Капала вода со свода. Тикали часы на руке — карманные, серебряные, отцовские; он вынул их, посмотрел, убрал, снова вынул.

Сверху не доносилось ни звука. Ни крика, ни плача, ни шагов. Там, наверху, звуков не было.

Он думал о том, что она сейчас видит. Отца с бокалом. Тётку с солонкой. Двух братьев — старший что-то объясняет, младший смеётся. Сестру с косами и вишней на ложке. Горничную, которая краснеет. Записку на тарелке: «Папе. Открыть после ужина». Часы, остановившиеся на девяти сорока. Он думал о том, что она, наверное, протянет руку — не сможет не протянуть, — и коснётся. Отца. Или сестры. И увидит, как они осыпаются.

Он надеялся, что она не протянет руку. Он знал, что протянет.

Чтобы не думать, он достал из кармана связку писем, взятую с верстака, и развязал бечёвку.

Писем было девять. Все — от одного человека, на плотной серо-коричневой бумаге, какую делают не в Империи, а в горах, из толчёного камня и древесной коры. Почерк — угловатый, тяжёлый, рубленый, с нажимом, словно каждую букву не писали, а высекали. Имперские слова, но порядок слов чужой, непривычный, как у человека, который думает на другом языке. И подпись в конце каждого письма — не имя, а знак: руна Дурката, похожая на молот, опущенный на наковальню, а под ней мелко, по-имперски: «Хальвар».

Гном.

Валериан читал при свете Гаспарова фонаря, вполглаза, урывками, прислушиваясь к тишине наверху.

«…ты спрашиваешь, Корвин, про кресты. Наши старики знают. Кресты ставили на места Его башен. Башен было сорок по Долу и по Валларии. Каждая — узел. Каждая держала нить. Когда башни снесли, нити оборвались, но корни остались. Корни в земле живут долго. Пятьсот лет — для корней немного. Теперь корни умирают. Вот почему земля пустеет пятнами, а не вся сразу: пятно — это там, где умер корень…»

«…не трогай то, что держит. Ты не знаешь, что держит и что оно держит. Наш Совет тоже не знает. Наш Совет давно забыл. Помнят только те, кого Совет выгнал. Я — из выгнанных. Мой брат по изгнанию держит часовую лавку в вашем городе, в нижнем ярусе. Он слушает камни. Если тебе нужно — найди его. Скажи: от Хальвара, который помнит чертежи…»

Валериан перестал читать и долго смотрел на последнюю строчку.

Часовую лавку в нижнем ярусе. Он слушает камни.

Фрар. «Изгнан за то, что прислушивался к камню без дозволения».

Он сложил письма обратно, перевязал бечёвкой и спрятал в карман. Руки у него были холодными — от сферы, от подвала, от того, что он только что прочитал. Мир, который ещё вчера утром был огромным, запутанным и бессмысленным, вдруг сжался до размеров часовой мастерской на Канатной улице, — и это было страшнее, чем если бы он оставался огромным.

Клик за воротником тихо, едва заметно, выстучала по пряжке одно слово:

«Жалко».

Валериан ничего не ответил. За двенадцать лет мышь ни разу не говорила этого слова. Он не знал, что она его знает.

Потом наверху, на лестнице, снова показался голубой свет.

V. Та, что помнит

Она спускалась медленно. Ступень за ступенью. Держась одной рукой за базальтовую стену, словно боялась упасть. Самострел висел у неё на плече, забытый. Фонарь на поясе светил вниз, ей под ноги, и в его голубом свете её лицо было белым и неподвижным, как маска из воска.

Она не плакала. Лицо её было сухим — совсем сухим, словно все слёзы, которые были на нём, когда она спускалась первый раз, высохли разом, выгорели, испарились. Глаза — сухие и очень большие. Губы сжаты в тонкую линию. Руки — Валериан посмотрел на её руки и сразу отвёл глаза. На кончиках пальцев правой руки лежала серая пудра.

Она протянула руку. Он знал, что протянет.

Она прошла мимо него, не взглянув. Прошла через весь подвал — мимо верстаков, мимо колб и реторт, мимо бронзовых цилиндров, мимо Гаспара, который выпрямился и замер, как часовой, — и остановилась перед главной установкой. Перед медным сердцем с разорванными артериями. Долго смотрела на латунную табличку. Потом опустила глаза — на серую горку праха у подножия постамента. На то, что осталось от мастера Корвина, сидевшего здесь, вжавшись в металл, с безмолвным криком на лице. Он почти весь рассыпался — после того как Валериан забрал сферу. Остались только ноги, поджатые к груди, и часть спины, и голова с открытым ртом. Серая. Безглазая.

— Кто это был? — спросил Валериан тихо. Он не хотел спрашивать сейчас. Но знал, что потом она не скажет.

— Не знаю. — Её голос был ровным. Пугающе ровным. Голосом человека, который несёт в руках что-то очень хрупкое — может быть, самого себя — и боится уронить. — Никогда его не видела.

— Хозяйка гостиницы в Лиссе назвала его мастером Корвином.

— Корвин. — Она повторила имя медленно, словно пробуя на вкус. — Нет. Не знаю такого. — Пауза. — Отец писал мне зимой. В феврале. Что купил новое оборудование. Для мелиорации. Что нашёл людей, которые обещали «вернуть почве силу». Он был так рад… Он писал, как мальчишка, получивший новую игрушку. Три страницы. С рисунками. — Она коснулась латунной таблички кончиками пальцев — тех самых, на которых лежала серая пудра. — «Ахеронское товарищество ирригации и мелиорации». Я никогда о них не слышала. А я в Академии знаю всех, кто занимается почвами. Всех. Нас двенадцать человек на всю Империю, инспектор, — двенадцать учёных, которые всерьёз изучают, почему земля в Валларии слабеет. Я знаю каждого. Каждую лабораторию. Каждую контору, которая продаёт удобрения, насосы, оросительные трубы. Такого товарищества нет. Его не существует.

— Вы писали отцу об этом?

— Писала. — Она наконец повернулась к нему. — Он не ответил. Впервые в жизни не ответил на письмо. А в марте пришло другое — короткое. Что Цветения в этом году не будет. Что деревья болеют. Что он будет занят опытами. И чтобы я не приезжала. — Её губы дрогнули. — «Не приезжай, Ли. Здесь сейчас не до праздников. Приезжай летом, когда всё наладится». Летом. Он писал — летом.

Она замолчала.

Валериан думал о конверте в нагрудном кармане серого лорда за столом наверху. «Леди Лире Веллор. Не отправлено». Он не сказал ей. Он не знал, нужно ли говорить. Конверт был серым. Если его тронуть — он рассыплется. Если она узнает, что там лежит неотправленное письмо, адресованное ей, — она протянет руку. И оно рассыплется у неё в пальцах, и она никогда не узнает, что там было, и будет помнить это до конца жизни.

Он не сказал.

— Отец никогда не пропускал Цветения, — сказала Лира, глядя куда-то мимо него, в темноту подвала. — Никогда. Ни разу за всю жизнь. Даже когда умерла мама — это было весной, за неделю до Цветения, — он открыл ворота. Он сказал: «Мама бы хотела». И стоял под Старой Вишней в чёрном сюртуке вместо белого и поднимал бокал. «За тех, кто посадил, и за тех, кто сохранил». Я помню. Мне было девять. — Она помолчала. — Двести лет, инспектор. Нет — пятьсот, если считать от Гаэля. Пятьсот лет каждую весну Веллоры открывали ворота. Мой прадед начал приглашать всю Валларию — до него звали только соседей. Это был… это был единственный день в году, когда отец смеялся. По-настоящему. Запрокинув голову. Как Тео.

— Тео?

— Мой младший брат. — Она закрыла глаза. — Он смеялся. Там, наверху. Он смеётся.

* * *

Она открыла глаза и посмотрела на Валериана — прямо, впервые за весь разговор, — и он увидел в её взгляде то, чего не ожидал увидеть. Не горе — горе было, конечно, огромное, как море, но оно было глубоко, под поверхностью. Не страх. Не растерянность. Вопрос. Острый, холодный, упрямый вопрос учёного, который видит явление и хочет понять.

— Что это, инспектор? — спросила она. — Вы ведь видели. Вы были там до меня. Вы из Коллегии — вы должны знать. Это болезнь? Яд? Проклятие? Запретная магия? Что убило мою семью — так? Чтобы они просто… — Её голос впервые сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Чтобы они просто остались сидеть? Что это?

Валериан посмотрел на неё — на учёную, на ботаника, на дочь лорда, на единственного живого человека из рода Веллоров, на единственного человека в этом мёртвом доме, который мог бы понять больше, чем он сам, — и ответил так честно, как только мог:

— Я не знаю, леди Веллор.

Она ждала продолжения. Он продолжил:

— Я двадцать лет служу в Коллегии. Я видел всё, что умеют делать люди друг с другом. Я видел запретную магию, которую не показывают курсантам. Я видел, что делает с человеком кристаллическая лихорадка, и серые лёгкие, и проклятие крови, и гномий огненный порошок. Я думал, что видел всё. — Он помолчал. — И я впервые в жизни не знаю. Моя мышь — а она умнее меня — тоже не знает. Она говорит, там ничего нет. Совсем ничего. Даже пустоты. Дыра.

bannerbanner