Читать книгу Песнь Иссохшего Сада (Юрий Адаменко) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Песнь Иссохшего Сада
Песнь Иссохшего Сада
Оценить:

3

Полная версия:

Песнь Иссохшего Сада

Он протянул руку и коснулся решётки. Металл был холодным, мокрым, шершавым от ржавчины — настоящим. Он постучал по нему костяшками пальцев. Звук был — глухой, слабый, словно издалека, но был.

— Железо не тронуло, — сказал он вслух. — Камень тронуло, дерево тронуло, а железо — нет.

— Это хорошо или плохо? — спросил Гаспар.

— Это значит, что дело не в огне и не в кислоте. Огонь плавит железо. Кислота разъедает. А это… это прошло мимо железа. Как будто его не заметило. Или не захотело.

Он вытер руку о плащ и шагнул в ворота.

* * *

Сразу за воротами начиналась вишнёвая аллея.

Она шла от ворот к дому — прямая, широкая, длиной в четверть мили, обсаженная с обеих сторон вишнями. Старыми вишнями — по сто, по полтораста, по двести лет. Они стояли ровными рядами, через каждые десять шагов, и их ветви сплетались над аллеей в сплошной свод, как своды храма, — и когда-то, наверное, весной, идти под этим сводом было всё равно что идти внутри облака.

Теперь это было облако пепла.

Валериан шёл медленно, очень медленно, стараясь ступать по самой середине аллеи и не задевать ветви. Под ногами у него была серая дорожка, посыпанная когда-то белым речным песком, — теперь песок был серым и не хрустел под сапогами. Шаги не звучали вообще. Он шёл, как во сне, в полной тишине, и единственное, что он слышал, — это стук собственного сердца, и даже этот стук казался ему приглушённым, далёким, словно сердце билось не у него в груди, а в соседней комнате.

Он остановился у первого дерева.

Это была вишня лет ста — высокая, раскидистая, с толстым корявым стволом, с ветвями, склонившимися над аллеей, как руки над колыбелью. Она была в цвету. Каждая её ветка, каждый побег, каждый сучок были усыпаны цветами — пятилепестковыми, нежными, с тонкими тычинками, — и между цветами проглядывали молодые листья, ещё свёрнутые трубочкой. Валериан видел каждый лепесток. Каждую прожилку на каждом листе. Каждую зазубрину. Каждую тычинку. Каждую трещинку на коре.

Всё было серым. И всё было совершенным — пугающе, невозможно совершенным, словно работа сумасшедшего скульптора, который всю жизнь лепил из праха одно дерево и наконец вылепил его так, что не отличить от живого. Ни одна ветка не сломана. Ни один лепесток не упал. Ни один лист не сморщился. Дерево застыло в ту самую секунду, в какую его застало то, что пришло в Вишнёвый Дол, — застыло в полном цвету, в полной силе, в самый прекрасный миг своей жизни.

Он протянул руку и осторожно, двумя пальцами, коснулся цветка.

Цветок беззвучно рассыпался.

Это было похоже на то, как рассыпается пепел от сгоревшей бумаги, если тронуть его пальцем, — только медленнее и тише. Пять серых лепестков, тычинки, чашечка — всё превратилось в облачко тончайшей пыли, которое повисло в воздухе, не падая. А потом — так, будто его прикосновение пустило невидимую волну, — начала осыпаться вся ветка: цветок за цветком, лист за листом, сучок за сучком, от кончика к стволу. А за ней — соседняя. А за ней — следующая. А потом всё дерево целиком начало медленно, бесшумно оседать вниз, складываясь само в себя, как оседает весной подтаявший сугроб, — ветви, ствол, корни, — и через несколько мгновений там, где стояла столетняя вишня, на серой земле лежал холмик серой пыли — лёгкой, невесомой, тоньше муки, тоньше пудры.

Ветерка не было. Но пыль поднялась над холмиком и поплыла над аллеей облаком, клубясь, медленно поворачиваясь, не оседая, — словно не имела веса вовсе. Она плыла вдоль аллеи, между серыми деревьями, и деревья, которых она касалась, не рассыпались. Только это, первое.

Гаспар отступил на шаг и выругался — длинно, грязно, по-каменотёсски. Валериан никогда не слышал, чтобы он так ругался.

Валериан смотрел на свои пальцы.

На кончиках осталась серая пудра. Он поднёс их к глазам. Пудра была тонкой, как цветочная пыльца, и совершенно однородной — ни крупинки, ни волокна, ничего, что можно было бы разглядеть даже в лупу. Он достал лупу, посмотрел. Ничего. Серая плоскость. Она не была холодной и не была тёплой. Она вообще не ощущалась — он видел её глазами, но его кожа её не чувствовала, как будто на пальцах ничего не было. Он поднёс пальцы к носу. Пыль ничем не пахла. Совсем. Даже пыль пахнет — пылью. Эта не пахла ничем.

Он вытер руку о плащ — тщательно, долго — и пошёл к дому, стараясь больше ничего не задевать.

* * *

На середине аллеи Валериан остановился ещё раз. Ему пришла в голову мысль — простая, нелепая, как все мысли, которые приходят в голову от страха, — и он решил её проверить.

Он поднял руки и хлопнул в ладоши. Громко, резко, изо всех сил.

Звука не было.

Не эха — звука. Ладони сошлись, он почувствовал удар, почувствовал, как зажгло кожу, — но не услышал ничего. Ни хлопка, ни шлепка, ни отзвука. Словно кто-то вырезал этот звук из мира ножницами и унёс.

Он хлопнул ещё раз. И ещё. Ничего.

— Гаспар, — сказал он. — Скажи что-нибудь.

— Что сказать, господин инспектор? — Голос Гаспара доносился до него так, словно сержант говорил из-за толстой стены, хотя стоял в двух шагах. Глухо, далеко, без тембра — одни слова, без звука.

— Крикни.

Гаспар набрал воздуха и крикнул — Валериан видел, как надулись жилы у него на шее, как побагровело лицо, как широко раскрылся рот. До Валериана донёсся слабый, едва различимый шёпот: «А-а-а…». Как будто Гаспар кричал на другом берегу реки.

Тишина съедала звук. Не заглушала — съедала. Как сухая земля съедает воду.

Гаспар закрыл рот и посмотрел на Валериана с таким выражением, с каким, наверное, смотрел бы на него, если бы тот вдруг заговорил на эльфийском.

— Пойдём, — сказал Валериан одними губами. Гаспар понял.

* * *

У конца аллеи, перед домом, раскинулся пруд — большой, овальный, обложенный по краю серым тёсаным камнем, с серыми кувшинками на серой воде и с маленькой серой беседкой на островке посередине. Вода в пруду была неподвижна — абсолютно, как стекло, как зеркало, — но ничего не отражала. Валериан наклонился над ней и не увидел своего лица. Только серую плоскость, ровную и глубокую, как будто смотришь в пустоту.

Лебеди сидели у самого берега, в двух шагах от него.

Их было двое. Большие, красивые — шеи изогнуты одна к другой, так, что вместе они образовывали сердце, — классическая поза, которую рисовали на всех свадебных открытках Империи. Один спал, спрятав голову под крыло. Другой смотрел на него — на спящего — с выражением, которое у птицы невозможно описать, а у человека назвали бы нежностью. Серые перья. Серые клювы. Серые глаза.

Валериан смотрел на них долго. Он не стал их трогать.

Он вспомнил, что лебеди выбирают пару один раз — на всю жизнь. Об этом пели в Брюхе, в трактирах, сентиментальные песни про верность, от которых грузчики плакали в кружки. Если один из пары умирает, второй иногда не может улететь от этого места: так и плавает кругами по пруду, пока не умрёт сам. Здесь не пришлось выбирать. Здесь они ушли вместе, в одну и ту же секунду, — один во сне, другой глядя на спящего. Валериан подумал, что это, наверное, единственное милосердие во всём Вишнёвом Доле. И тут же — что это вовсе не милосердие. Просто тому, что пришло сюда, было всё равно.

Над прудом, над домом, над всем Вишнёвым Долом раскинулась Старая Вишня.

Вблизи она была ещё огромнее, чем казалась с холма. Её ствол — у основания в три обхвата, не меньше, — был весь изрыт трещинами, наплывами, дуплами, как лицо древнего старика, и раздваивался на высоте двух человеческих ростов на два могучих ствола, а те — на десятки ветвей, каждая толщиной с хорошее дерево. Ветви поднимались высоко над крышей дома и раскидывались во все стороны, накрывая и дом, и пруд, и часть террас, так что под ней было бы сумрачно даже в ясный день. Корни, толстые, как змеи, выползали из земли и уходили в пруд, в стены дома, под дорожки. Пятьсот лет. Пятьсот лет она росла здесь, на голом склоне, где когда-то стояла чья-то снесённая башня, — из одной косточки, найденной в пепле у стен Клыка.

Она была в цвету. Вся. Каждая ветвь. Миллионы цветов. Серые.

Валериан стоял под ней и смотрел вверх, задрав голову. Серые ветви. Серые цветы. Серое небо сквозь серые цветы.

И вдруг, на самой вершине, на самой высокой, самой тонкой ветке, там, где Старая Вишня касалась неба, — он увидел цвет.

Маленькое пятнышко. Одно. Бледное, едва заметное.

Зелёное.

Один лист. Молодой, свёрнутый трубочкой, ещё не раскрывшийся. Живой.

Валериан моргнул — и потерял его из виду. Ветви, цветы, серое на сером. Он искал его глазами, щурился, переходил с места на место, — и больше не нашёл.

Может быть, ему показалось.

Может быть.

Он постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл к дому, чьи двери были распахнуты настежь, — так, словно хозяева ждали гостей.

IV. Семеро за столом

Двери господского дома были распахнуты.

Валериан переступил порог и оказался в прихожей — просторной, высокой, с полом из серых каменных плит, с широкой лестницей, уходящей наверх, с дубовыми панелями на стенах. Здесь пахло бы воском, кожей, старым деревом и цветами, если бы здесь хоть чем-нибудь пахло. Здесь не пахло ничем.

На серой вешалке у двери висели серые плащи — три мужских, один женский, один маленький, детский, с капюшоном. Под ними на полу стояли серые сапоги и туфли, ровно, парами, носками к стене. На серой подставке — серые зонты и трость с серым набалдашником в виде вишни. На серой полке — серые перчатки, серая шляпа, серая корзинка с серым вязанием, из которого торчали серые спицы. По серой лестнице поднимался серый ковёр. Серые перила, отполированные сотнями рук за сотни лет, блестели бы, если бы что-нибудь здесь могло блестеть.

На стене, напротив входа, в тяжёлой серой раме, висел портрет.

Мужчина в доспехах — старинных, грубых, какие носили пятьсот лет назад, — с суровым, иссечённым шрамами лицом, с короткой бородой, с глубоко посаженными глазами. В правой руке он держал меч, остриём вниз, упёртым в землю. В левой — вишнёвую ветвь в цвету. За его спиной художник изобразил горящую чёрную крепость под багровым небом.

Гаэль Веллор. Основатель. Сотник Луция Великодушного, поднявшийся на стены Клыка в первой волне. Девять ран — и одна в сердце, только сердце было крепкое.

Портрет был серым. Серое лицо. Серые доспехи. Серый меч. Серая ветвь в серой руке. Серое пламя над серой крепостью.

Валериан стоял перед ним долго. Он смотрел в серые глаза старого сотника и думал о косточке, найденной в пепле у стен Клыка. Единственное живое, что я видел в этой земле. Он думал: каким же должен был быть этот человек, чтобы посреди войны, посреди крови, посреди горящей крепости наклониться и подобрать вишнёвую косточку? И что он видел там, на севере, у стен, в последний день — что заставило его поверить, что после крови должен быть сад?

Портрет не ответил.

Шаги Валериана по каменному полу звучали глухо, как в вате, — едва-едва, как будто он шёл не по камню, а по мху. Гаспар шёл за ним и не издавал ни звука вообще.

Из прихожей налево вела высокая двустворчатая дверь. Одна створка была открыта.

Столовая.

Валериан вошёл и остановился.

* * *

За длинным обеденным столом сидела семья.

Стол был накрыт для ужина — накрыт парадно, по-праздничному: белая скатерть с вышитыми по краю вишнями, серебро, фарфор, хрусталь, три подсвечника по пять свечей, вазы с цветами. Цветы были вишнёвые — свежесрезанные ветки, поставленные в воду. Серые. Свечи в подсвечниках — серые, наполовину сгоревшие, с серыми застывшими каплями воска на серых боках и с серыми фитилями, на которых застыли серые язычки пламени. Пламени, которое не дрожало.

Еда на тарелках. Жаркое — серое. Хлеб — серый. Вишнёвое варенье в хрустальной вазочке — серое. Вино в бокалах — серое, неподвижное, как вода в пруду, без единого блика.

И люди.

Их было семеро.

Во главе стола, в высоком кресле с резной спинкой, сидел высокий, седеющий мужчина лет пятидесяти пяти в домашнем бархатном сюртуке — тот самый, что смотрел на Валериана с гравюры в «Листке Срединного Града» каждый год ко Дню Победы, когда в газете печатали снимок праздничной раздачи вишен. Лорд Аврелий Веллор. Лицо узкое, умное, с морщинами у глаз — морщинами человека, который много смеялся когда-то, а потом перестал. Он поднимал бокал. Рука с бокалом застыла на полпути ко рту, и лицо его было обращено к остальным — открытое, спокойное, чуть грустное. Казалось, он только что произнёс тост и сейчас выпьет.

За тех, кто посадил, и за тех, кто сохранил.

По правую руку от него — пожилая женщина в кружевном чепце и строгом тёмном платье с белым воротником, худая, прямая, с поджатыми губами. Тётка, наверное, или экономка, или вдовая сестра. Она тянулась к солонке — изящно, двумя пальцами, оттопырив мизинец, — и на лице у неё было выражение лёгкого неодобрения, словно жаркое пересолили, а она собиралась пересолить его ещё больше, чтобы доказать свою правоту.

По левую руку — двое молодых людей, лет двадцати пяти и двадцати двух, похожих на отца: те же узкие умные лица, те же высокие лбы. Старший повернулся к младшему и что-то ему говорил — его рот был приоткрыт, рука поднята в жесте, словно он объяснял что-то важное. Младший смеялся. Он откинулся на спинку стула и смеялся — во весь рот, запрокинув голову, зажмурив глаза, — и в серых складках у его рта, в серых морщинках у его глаз застыла улыбка, такая живая, что, казалось, сейчас она зазвучит.

Рядом с ним — девочка.

Ей было лет тринадцать. Тонкая, светловолосая, с двумя косами, перевязанными лентами. Она сидела, болтая ногами под стулом — одна нога застыла в воздухе, — и держала в руке ложку. На ложке лежала вишня из варенья. Девочка подносила её ко рту и смотрела не на ложку, а на брата, который смеялся, — смотрела с тем выражением обожания, с каким младшие сёстры смотрят на старших братьев, когда те смешные.

Двое слуг стояли у стены — пожилой лакей в ливрее с подносом, на котором стоял серый графин, и молоденькая горничная в белом переднике. Лакей застыл в полупоклоне, собираясь налить вина. Горничная смотрела на смеющегося младшего сына — и у неё на щеках, Валериан готов был поклясться, был румянец. Серый румянец.

Никто не кричал. Никто не бежал. Никто не упал со стула, не схватился за горло, не перевернул стол. Никто даже не успел удивиться. Они сидели так, будто их застали посреди обычного вечера — естественно, спокойно, просто, в тот самый миг, когда отец поднимал бокал, когда тётка тянулась за солонкой, когда младший брат смеялся над шуткой старшего, а сестра смотрела на него с обожанием, а горничная краснела.

Было ли им больно? Валериан смотрел на их лица и думал, что нет. Не было. Они ничего не почувствовали. Их просто… выключили. Как гасят свечу двумя пальцами.

За окнами столовой — высокими, от пола до потолка, выходящими на террасу и на пруд — тихо, беззвучно падала морось.

— Сохрани нас Свет, — прошептал Гаспар у него за спиной. Валериан услышал его не ушами — он прочитал это по движению воздуха у своего затылка. Больше Гаспар ничего не сказал.

* * *

Валериан долго стоял в дверях.

Он видел много смертей. За двадцать лет в Коллегии — почти все виды смерти, какие может придумать человек, и несколько таких, каких человек придумать не может. Утопленников, повешенных, зарезанных, застреленных, отравленных, сожжённых, забитых до смерти. Жертв запрещённой магии — с вывернутыми суставами, с выжженными изнутри глазами, с кожей, превращённой в стекло. Самоубийц. Детей. Целые семьи, задохнувшиеся в подвале от суррогатного эфира, когда треснул баллон.

Но в каждой смерти было что-то, за что цеплялся взгляд. Кровь. Ужас на лице. Гримаса боли. След борьбы. След чужой воли — злобы, жадности, страсти, безумия. Даже у самоубийц был след — след отчаяния. Смерть всегда была событием. Чем-то, что произошло. У неё была причина и следствие, начало и конец, преступник и жертва, — и его работа как раз и состояла в том, чтобы найти между ними нить.

Здесь не было события.

Здесь было так, будто у этих людей просто забрали самих себя. Аккуратно. Целиком. Не потревожив ни складки на одежде, ни волоска в причёске, ни ложки в руке. Забрали всё — жизнь, тепло, дыхание, цвет, звук, запах, — и оставили только форму. Пустую форму, слепок, оболочку, которая держится лишь потому, что её никто не трогал.

Как формочку для песка, из которой вынули песок, а она почему-то сохранила его очертания.

Валериан медленно прошёл вдоль стола. Он не касался ничего. Он смотрел.

На тарелке у девочки, рядом с вишнёвым вареньем, лежала маленькая записка, сложенная вчетверо, — розовая бумага, такие продают в лавках для барышень. На записке детским почерком, крупно, было написано: «Папе. Открыть после ужина». Серая записка. Серые буквы.

Он не стал её открывать. Он понимал, что, если тронет, она рассыплется. И тогда никто никогда не узнает, что там было написано.

У стены, за спиной горничной, стоял буфет, а на буфете — часы: высокие, каминные, в корпусе из тёмного дерева с инкрустацией, — точно такие Фрар чинил в своей мастерской и ругался, что их делают для красоты, а не для дела. Стрелки часов остановились на девяти часах сорока минутах. Маятник за стеклом застыл в крайнем положении — отклонённый влево, словно в последний миг его что-то потянуло, а вернуться он уже не смог. Девять сорок вечера. Время, когда в Валларии садятся за поздний ужин. Время, когда в Брюхе фонарщики заканчивают обход.

Он дошёл до конца стола и остановился у кресла лорда Веллора. Посмотрел на его руку с бокалом. На его лицо. На его глаза — открытые, спокойные, чуть грустные, устремлённые на детей.

У лорда в нагрудном кармане сюртука торчал уголок конверта. На конверте — штемпель Актавиума и адрес: «Леди Лире Веллор, Ботаническая академия, Срединный Град». И слово, подчёркнутое дважды: «Не отправлено».

Значит, была ещё одна дочь. Восьмая. Та, которой не было за столом.

Валериан выпрямился. Посмотрел на Гаспара. Сержант стоял в дверях — огромный, бледный, с мокрым лицом, — и смотрел на девочку с косами. На ложку с вишней в её руке.

Валериан знал, о ком он думает. О младшей. О восьми годах. О кукле в розовой бумаге на верхней полке, за горшками.

— Гаспар, — сказал он одними губами. — Выйди на террасу.

Гаспар не двинулся.

— Это приказ.

Гаспар медленно кивнул и вышел.

Валериан остался в столовой один — с семерыми за столом — и достал из внутреннего кармана портсигар.

V. Ничего. Совсем.

Он щёлкнул крышкой портсигара. В тишине столовой этот щелчок не прозвучал — Валериан почувствовал его пальцами, но не услышал.

— Клик, — сказал он тихо. Он сказал это вслух, хотя знал, что звук не дойдёт. Мышь услышит. Мышь всегда слышала, даже то, что он не говорил. — Работа.

Мышь вылезла неохотно.

Она всегда вылезала неохотно — ворча, щёлкая, дёргая цепочкой хвоста, всем своим видом показывая, что её оторвали от важных дел ради какой-то ерунды. Это был ритуал. За двенадцать лет Валериан привык к нему так, как привыкают к ворчанию старой жены по утрам: если бы его не было, он бы встревожился.

Но сейчас было по-другому.

Клик не ворчала. Она высунула мордочку из портсигара и замерла на краю, приподняв медные ушки, — замерла так, как замирает живой зверёк, учуявший лису у норы. Голубые огоньки в её кристаллических глазах замигали — быстро, часто, неровно, словно в них дрожало пламя. Хвост-цепочка, обычно подвижный, как у живой мыши, повис неподвижно.

— Ну же, — сказал Валериан. — Ты делала это тысячу раз.

Мышь посмотрела на него. Он не мог прочитать выражения на латунной мордочке — выражений у неё не было, — но мог поклясться, что в этом взгляде был вопрос. И что-то ещё. Что-то, чего он никогда не видел в ней за двенадцать лет.

Страх.

Потом Клик спрыгнула на скатерть.

Она пробежала по столу — между серыми тарелками, мимо серой солонки, к которой тянулась серая рука тётки, обогнула серую вазу с серыми вишнёвыми ветками, перебралась через серый нож, лежащий поперёк дороги. Её лапки бесшумно касались скатерти, и под каждой лапкой серая ткань чуть заметно осыпалась — крошечными облачками пыли, которые поднимались и висели в воздухе.

Она подбежала к руке лорда Веллора — той, что лежала на скатерти рядом с тарелкой, ладонью вниз, расслабленно, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Кольцо было серым. Остановилась перед ней. Помедлила.

И ткнулась в неё мордочкой — так, как делала всегда, когда начинала сканирование. Касание, лёгкое, как поцелуй.

И замерла.

Секунда.

Две.

Пять.

Валериан ждал. Обычно сканирование занимало мгновение — мышь касалась тела, или предмета, или стены, и её кристаллы вспыхивали голубым, и она тут же отскакивала и начинала стучать: кровь, яд, огонь, эфир, магия порядка, кристалл такой-то, давность такая-то. Иногда, когда следов было много или они были очень слабыми, сканирование длилось дольше — секунду, две. Никогда — больше.

Десять секунд.

Клик не двигалась. Её мордочка была прижата к серой руке, и Валериан видел, как голубые огоньки в её глазах медленно, медленно гаснут — тускнеют, сужаются, превращаются в точки, — словно в них кончалось масло. Словно что-то вытягивало из неё свет.

— Клик?

Пятнадцать секунд.

— Клик!

Мышь вздрогнула всем телом — так, словно её ударило током, — отпрыгнула от серой руки, перевернулась в воздухе, упала на скатерть, вскочила и помчалась назад, к Валериану, не разбирая дороги: сквозь серую вазу, которая беззвучно рассыпалась облаком пыли, через серую тарелку, которая осела в пыль, по серому ножу. Она взлетела по его рукаву, на плечо, за воротник — туда, где пряталась только во время грозы, — и забилась у самой шеи, у сонной артерии, и он почувствовал, как дрожит её латунное тельце. Как стучат её маленькие шестерёнки — быстро, сбивчиво, как перепуганное сердце.

Он стоял неподвижно и ждал.

Потом — очень медленно, после долгой паузы — крошечная лапка застучала по медной пряжке его воротника:

Тук. Тук. Тук-тук-тук. Тук.

Валериан закрыл глаза.

Он ожидал прочесть что угодно. «Магия» — любая, светлая или тёмная, эльфийская или людская. «Яд» — какой угодно, даже неизвестный. «Кровь». «Эфир». «Огонь». «Кристалл». «Проклятие». «Демон» — хотя в демонов он не верил. Любое из сотен слов, которые Клик выстукивала за двенадцать лет службы. Мышь могла найти след самого слабого заклинания через неделю после того, как его сотворили. Могла различить почерк мага, как графолог различает почерк писца. Могла сказать, каким кристаллом заряжали оружие, из какой шахты добыт этот кристалл и сколько раз его перезаряжали. Не было места в Империи — ни в Шпилях, ни в Брюхе, ни в провинции, — где не оставалось бы следа хоть какой-нибудь магии. Хотя бы фона. Хотя бы слабого эха кристаллических фонарей. Хотя бы тепла живого дыхания — потому что жизнь сама по себе была разновидностью магии, говорили алхимики, и оставляла свой след.

Клик выстучала одно слово.

«Ничего».

Пауза. Долгая.

И ещё раз, медленнее, словно сама не могла в это поверить:

«Ничего. Совсем».

И ещё — уже тише, сбиваясь:

«Там нет даже нет. Там нет даже пустоты. Там — дыра».

Валериан открыл глаза.

Семеро за столом смотрели друг на друга, улыбались, смеялись, тянулись за солонкой, поднимали бокал. Дыры в форме людей.

Он повернулся и вышел на террасу.

* * *

Терраса шла вдоль всего фасада дома — широкая, вымощенная серыми плитами, с серой каменной балюстрадой, с серыми вазонами, в которых стояли серые лимонные деревца. С неё открывался вид на пруд, на Старую Вишню, на террасы сада, спускающиеся к реке, — серые ступени, уходящие в серую даль.

Гаспар сидел на ступеньках, ведущих в сад, спиной к дому, и смотрел на реку. Лисса текла внизу — единственное, что двигалось во всём Вишнёвом Доле, — и была живой, прозрачной, тёмной, обычной. Граница серого шла по самому берегу. Вода не стала серой. Вода, как и железо, оказалась ему не по зубам — или неинтересна.

Валериан сел на серую каменную скамью у балюстрады, которая, к счастью, оказалась твёрдой. Достал кисет, бумагу. Скрутил самокрутку — медленно, тщательно, как скручивал всегда, когда ему нужно было подумать. Пальцы у него дрожали, и табак сыпался на колени. Он заметил это и удивился. Пальцы у него не дрожали никогда.

Он закурил и затянулся так глубоко, что закашлялся — долго, надрывно, согнувшись пополам, как кашлял когда-то отец. Потом выпрямился. Выдохнул — долго, медленно, думая изо всех сил.

Дым поднялся над террасой и сложился в знак вопроса.

Большой. Чёткий. Сизый на фоне серого неба. Самый большой вопросительный знак, какой он когда-либо выдыхал.

1...45678...12
bannerbanner