Читать книгу Песнь Иссохшего Сада (Юрий Адаменко) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Песнь Иссохшего Сада
Песнь Иссохшего Сада
Оценить:

3

Полная версия:

Песнь Иссохшего Сада

И посреди этого изобилия лежали серые пятна.

Здесь их было больше, чем в Доле Ахерона. Гораздо больше. Серые виноградники — целые склоны серых лоз, неподвижных на серых подпорках. Серые сады — облака серого цвета на серых ветках. Серые поля. Серая ферма — белые стены стали пепельными, красная черепица стала пепельной, кипарисы у ворот стали пепельными, и над трубой не поднимался дым. Валериан прижался лбом к стеклу и долго смотрел на эту ферму, пока она не скрылась за поворотом. Во дворе, у колодца, стояла телега. Серая. С серой лошадью в оглоблях.

Гаспар проснулся, когда за окном уже темнело. Он потянулся, зевнул, увидел яблоки, обрадовался, съел три подряд — а потом посмотрел в окно и перестал жевать.

— Господин инспектор, — сказал он медленно. — Это что?

— Не знаю, Гаспар.

— Это… это всё там? До самой Лиссы?

— Похоже на то.

Гаспар долго молчал, глядя на проплывающий мимо серый сад. Потом сложил пальцы знаком Трёх Светил и коснулся ими лба — чего Валериан никогда раньше за ним не замечал. Гаспар не был набожным. Гаспар был каменотёсом, а каменотёсы верят в камень, а не в Светила.

— Моя бабка была из Вересковых Марок, — сказал он вдруг. — Она пела нам песню. Про серую пыль.

Валериан повернулся к нему.

— «Если забудешь, кто был стеной»?

Гаспар уставился на него.

— Откуда вы знаете?

— Слышал сегодня. На станции.

Гаспар помолчал. Потом сказал — тихо, словно боялся, что услышат:

— Бабка говорила, это старая песня. Ещё с тех времён. С Войны. Говорила, её пели в деревнях, когда солдаты вернулись с севера, — а потом запретили. Коллегия запретила. За неё вешали. Поэтому слова и забыли — пели только припев, и то шёпотом, детям. — Он покачал головой. — Я думал, бабка выдумывала. Она много чего выдумывала.

— Почему запретили? — спросил Валериан.

— Не знаю. Она не говорила. — Гаспар отвёл глаза. — Говорила только: «Не всё, что победили, было злом, Гасси. И не всё, что победило, было добром». Я тогда не понял. Мне было семь.

Валериан ничего не сказал.

За окном совсем стемнело. В темноте серые пятна были не видны — только тёмные силуэты холмов, редкие огни ферм, и над всем этим — небо, огромное, чистое, усыпанное звёздами. Такого неба Валериан не видел никогда в жизни. В Брюхе звёзд не бывало — их заслоняли смог и дождь. В Шпилях не бывало ночи — её отменило искусственное солнце. Он смотрел на звёзды и думал, что тридцать восемь лет прожил, не зная, как их много.

Гаспар тоже смотрел на звёзды. Потом сказал, не отрываясь от окна:

— Младшая спрашивала меня как-то, сколько их. Звёзд. Я сказал — сто. Больше, говорю, не бывает. Я же их не видел никогда, господин инспектор. Откуда мне знать.

— А сколько на самом деле?

— Не знаю. — Сержант покачал головой. — Тысячи. Тысячи тысяч. Надо было ей сказать — бесконечно. Детям надо говорить, что чего-то бывает бесконечно. Хоть чего-нибудь.

Он замолчал, и Валериан увидел, как в тёмном стекле отражается его большое красное лицо — и как по нему медленно ползёт слеза, которую Гаспар, кажется, даже не замечал.

Около полуночи «Стрела» остановилась на станции Лисса — конечной.

Это был маленький провинциальный городок на берегу реки — тихий, спящий, с одной улицей, одной площадью, одной гостиницей под вывеской «Вишнёвая ветвь» и одной часовней с колокольней. На перроне горел единственный фонарь. Пахло рекой, цветущими садами и свежим хлебом из пекарни, где пекарь уже затопил печь к утру.

Валериан и Гаспар вышли из вагона с саквояжами. Перрон был пуст.

Нет, не пуст. У головного вагона стоял закрытый экипаж — чёрный, без гербов, с задёрнутыми шторками, запряжённый двумя вороными лошадьми. Четверо в серых мантиях молча, не оглядываясь, садились в него. Последний — тот, с пустыми, как окна, глазами, — на мгновение задержался на подножке и посмотрел на Валериана через весь перрон.

Потом дверца захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом, и экипаж покатил прочь, в темноту, по дороге, уходящей на юго-запад — туда, где за холмами, в изгибе Лиссы, лежал Вишнёвый Дол.

Валериан смотрел ему вслед, пока не затих стук колёс.

— Они едут туда же, куда и мы, — сказал Гаспар.

— Они едут туда первыми, — сказал Валериан. — Пошли. Найдём ночлег. Утром наймём двуколку.

— А почему не сейчас?

Валериан достал самокрутку, чиркнул спичкой, закурил. Дым поднялся над пустым перроном, в свете единственного фонаря, и свернулся в маленький, кривой, неуверенный вопросительный знак.

— Потому что я не хочу видеть это в темноте, — сказал он.

Глава третья

ИССОХШИЙ САД

Вишнёвый Дол стоит в изгибе реки Лиссы, на южном склоне, где солнце бывает щедрее, чем где-либо в Валларии. Говорят, первое дерево здесь посадил сам основатель рода, вернувшийся с Войны Ошибки, — в знак того, что после крови пришло время садов.

— «Земельная книга Валларии», 312 г. П.К.

I. «Вишнёвая ветвь»

Гостиница «Вишнёвая ветвь» стояла на площади Лиссы напротив часовни, и была она такой же, как всё в этом городке, — маленькой, старой, тёплой и чуть-чуть сонной. Два этажа белёного камня под красной черепицей, деревянная галерея вдоль второго этажа, увитая прошлогодним хмелем, и над дверью — вывеска: резная вишнёвая ветка с тремя алыми ягодами, выкрашенными так ярко, что они светились даже в темноте при свете единственного фонаря на площади.

Хозяйку звали Берта. Это была широкая, крепкая женщина лет шестидесяти, с руками, красными от горячей воды, с седыми волосами под накрахмаленным чепцом и с голосом, которым можно было останавливать понёсших лошадей. Она открыла им дверь в полночь в ночной рубахе и шерстяной шали, со свечой в руке, посмотрела на мокрые плащи, на саквояжи, на жетон Коллегии — и, не сказав ни слова, отступила в сторону, пропуская их внутрь.

— Комната одна, — сказала она уже на лестнице. — Две кровати. Простыни свежие. Ужин холодный — пирог с ревенём и сыр. Пиво своё. Деньги утром.

— Спасибо, сударыня.

— Не за что. — Она остановилась на верхней ступеньке и обернулась. Свеча освещала её лицо снизу, и от этого оно казалось высеченным из камня. — Вы из-за Веллоров?

— Да.

— Я так и думала. — Берта помолчала. — Вчера ваши тоже приезжали. Не сюда — в контору к приставу. Ночью. Не спали. Свет у него горел до утра, а утром они уехали, и мальчишку Оды-пастушки с собой увезли. Оду трясёт третий день. Сидит у часовни, не ест, не пьёт.

— Ваши — это кто?

— В серых плащах. — Берта посмотрела на Валериана долгим взглядом. — Вы не с ними?

— Нет.

— Это хорошо, — сказала Берта. — Потому что если бы вы были с ними, я бы вам пирога не дала.

Она поставила свечу на подоконник у двери комнаты и ушла, шаркая войлочными туфлями.

Валериан долго смотрел ей вслед.

Значит, серые были здесь не в первый раз. Значит, люди в «Стреле» ехали не первыми — а вторыми. Или третьими. Значит, Коллегия знала о Вишнёвом Доле задолго до того, как Олдрик вызвал его на сорок второй этаж, — и прислала своих людей раньше, чем его. А его отправила потом — зачем? Чтобы он посмотрел и сказал, что ничего не случилось? Чтобы его подпись стояла под словом «естественное»?

Дело без бумаг, вспомнил он. Устный отчёт. Мне. Лично.

Нет. Не подпись. Если бы Олдрику нужна была подпись, он потребовал бы бумаг. Ему нужно было что-то другое.

Может быть, свидетеля. Человека, который потом, если понадобится, скажет перед Палатой: «Я сам там был, я сам всё видел, ничего необычного». Человека с репутацией упрямца, которому поверят именно потому, что он упрямец. Или, может быть, Олдрику нужно было, чтобы кто-то посмотрел на это свежими глазами — глазами, которых ещё не научили не видеть. А может быть — и эта мысль была самой холодной — Олдрику нужно было, чтобы он туда поехал и не вернулся.

Валериан так и не понял — что. Он лёг, не раздеваясь, поверх одеяла, и долго лежал в темноте, слушая, как храпит Гаспар, как тикают часы на часовне, как шуршит в соломенной крыше какая-то ночная птица, — и как непривычно, оглушительно тихо в этом городе, где не шёл дождь.

* * *

Утром Берта накормила их яичницей с салом, свежим хлебом, ещё тёплым, из пекарни напротив, и мёдом в сотах, — и, пока они ели, сидела напротив, сложив красные руки на столе, и рассказывала.

Она рассказывала о Веллорах так, как в маленьких городах рассказывают о тех, кто живёт в большом доме на холме: с гордостью, с завистью, с нежностью и с тем особым знанием, которое бывает только у соседей, — знанием о том, кто когда родился, кто на ком женился, кто от чего умер и кто кому сколько должен.

— Двести лет, — говорила она. — Двести лет они там, на Лиссе. Нет — дольше. Пятьсот. Это вишни — двести лет к столу Регентов, а сами Веллоры — пятьсот. С самой Победы. Старый Гаэль, первый, вернулся с Войны весь израненный, — говорят, девять ран, и одна прямо в сердце, только сердце у него было крепкое, — и Регент Луций дал ему землю. Голый склон над рекой. Камни да чертополох. Никто тут жить не хотел — говорили, место дурное, тут когда-то, ещё до Войны, стояла чья-то башня, и её снесли. А Гаэль взял и посадил вишню.

— Одну вишню?

— Одну. — Берта кивнула. — Это все в Валларии знают. Каждый ребёнок. Гаэль привёз с Войны косточку. Одну-единственную вишнёвую косточку. Говорят, он нашёл её там, на севере, в той проклятой земле, где не растёт ничего, — у самых стен Клыка, в пепле. Будто там, у Тёмного Лорда, был сад. Будто в самой середине его чёрной крепости росла одна вишня, и когда крепость горела, она тоже сгорела, а косточка осталась. Гаэль подобрал её и сказал: «Это единственное живое, что я видел в этой земле. Я посажу его там, где кончится война».

Валериан перестал жевать.

— У Тёмного Лорда был сад?

— Так говорят. — Берта пожала плечами. — Сказки, наверное. Какой сад у Тёмного Лорда? У него ж только огонь да кости. Но вишня-то выросла. Старая Вишня. Первая. Она до сих пор стоит — стояла — у самого дома, над прудом. Пятьсот лет! Таких вишен не бывает, господин инспектор, вишни столько не живут, — а эта жила. Огромная стала, как дуб. Каждую весну цвела первой во всей Валларии, раньше всех. И от неё — все остальные. Все сады Веллоров — от её косточек. Все вишни Валларии, если по правде, — от её косточек. Все вишни, что в Шпилях, в кадках, — тоже от неё. Это знаете как у нас говорят? «Валлария стоит на одной косточке».

Она помолчала, глядя в окно, на площадь, где у часовни, на каменной ступеньке, сидела неподвижная женская фигура в тёмном платке.

— А на Цветение, — продолжала Берта тише, — Веллоры открывали ворота. Всем. Каждый год, весной, когда Старая Вишня зацветала, — три дня праздника. Со всей Валларии съезжались. Столы прямо под деревьями, вино, пироги, музыка, танцы. Детям — вишнёвые венки. Девушкам — ленты. Старый лорд Аврелий выходил к гостям в белом сюртуке, поднимал бокал под Старой Вишней и говорил всегда одно и то же: «За тех, кто посадил, и за тех, кто сохранил». Я сорок лет на это Цветение ездила. С тех пор как девчонкой была. Там я своего Томаса встретила, упокой Свет его душу. Под вишнями.

— В этом году Цветения не было, — сказал Валериан.

Это был не вопрос. Берта посмотрела на него.

— Не было, — сказала она. — Лорд разослал письма. Ещё в начале весны. Что, мол, праздника в этом году не будет: болеют деревья. А вишни-то в Валларии, господин инспектор, болеют уже третий год. Нижние террасы у Веллоров сохли, это все знали. Лорд Аврелий с ума сходил — выписывал каких-то лекарей для деревьев, учёных из столицы, порошки, удобрения. А зимой, говорят, привёз машину. Большую. На трёх подводах везли, через наш мост, под рогожей. И с ней человека. Мастером его звали. Мастер Корвин. Тихий такой, вежливый, с бородкой клинышком. Он у меня обедал раз, когда за почтой приезжал. Всё молчал, а потом вдруг спросил: «Хозяйка, а вы верите, что землю можно вылечить?» Я говорю: «Землю лечат навозом да трудом». Он засмеялся. Грустно так. И сказал: «Если бы».

Берта поднялась, собрала со стола тарелки.

— А девять дней назад, — сказала она, стоя к ним спиной, — Один мальчишка, Пип, побежал к реке за коровами и прибежал обратно белый, как мука. Кричал, что сад «посерел». Что всё посерело. Что в доме никто не отвечает. Пристав пошёл. Вернулся — и заперся у себя, и три дня не выходил, только письмо отправил в столицу. А потом приехали ваши. В сером. И увезли Пипа. — Она обернулась. Глаза у неё были сухие и злые. — Ему одиннадцать лет, господин инспектор. Одиннадцать. Он видел то, чего не должен был видеть. Это что, преступление?

— Нет, — сказал Валериан. — Это не преступление.

— Тогда верните его матери.

Валериан не ответил. Он не знал, сможет ли.

* * *

Двуколку они наняли у кузнеца — старую, скрипучую, с облезлым синим кузовом и кобылой по имени Ромашка, гнедой, смирной, с белой звездой на лбу. Править вызвался кузнецов сын — молчаливый парень лет восемнадцати по имени Лука, с испуганными глазами и обгрызенными ногтями. Он согласился только после того, как Валериан положил ему в ладонь целую марку — последнюю из тех, что оставались у Гаспара, — и только «до креста».

— До какого креста? — спросил Гаспар.

— До старого. На развилке. Дальше Ромашка не пойдёт, — сказал Лука. — Вчера пристав пытался — встала и ни в какую. И серых этих лошади тоже не пошли. Звери чуют.

Перед отъездом Валериан перешёл площадь и подошёл к часовне.

Женщина на ступеньке сидела так же, как утром, — неподвижно, сгорбившись, глядя в одну точку, на мостовую у своих ног. Ей было лет тридцать, но выглядела она на пятьдесят. Руки её лежали на коленях, и в руках она держала маленькую деревянную свистульку — птичку, грубо вырезанную ножом, с дырочкой в хвосте.

— Сударыня Ода, — сказал Валериан.

Она не подняла головы.

— Я из Коллегии. Но не из тех. Я… я постараюсь узнать, куда увезли вашего сына.

Женщина медленно подняла на него глаза. В них не было ни надежды, ни злости, ни страха — ничего, кроме бесконечной усталости.

— Он вырезал её сам, — сказала она, глядя на свистульку. — На прошлой неделе. Для меня. Чтобы я свистела, когда звать его домой. А я теперь свищу, свищу… — Она поднесла свистульку к губам и дунула. Свистулька издала тонкий, жалобный, птичий звук. — Он не приходит.

Валериан стоял перед ней и не знал, что сказать. Потом сказал единственное, что мог:

— Я запомню, сударыня. Пип. Одиннадцать лет. Свистулька-птичка.

Ода снова опустила глаза.

— Все запоминают, — сказала она. — Все.

II. Дорога к Вишнёвому Долу

Дорога из Лиссы в Вишнёвый Дол шла вдоль реки, потом сворачивала в холмы, потом снова спускалась к реке — десять миль петляющего просёлка, разбитого колёсами телег и копытами волов, между каменными оградами, поросшими мхом и плющом, мимо садов, виноградников, мельниц и маленьких белых ферм.

Было утро — настоящее утро, не то, что висело над Шпилями вечным золотым пятном, а живое, движущееся, переменчивое: солнце то пряталось за облака, то выглядывало, и тогда по холмам бежали огромные тени, а цвет садов вспыхивал так ярко, что больно было смотреть. Пахло влажной землёй, цветущими яблонями, конским потом, дымом. На лугах у реки паслись козы. Где-то куковала кукушка — долго, настойчиво, словно кому-то отсчитывала годы. Ромашка шла неторопливой рысцой, помахивая хвостом, и двуколка скрипела на каждой рытвине так, будто жаловалась на жизнь.

Гаспар сидел рядом с Лукой на козлах и пытался его разговорить. Лука отвечал односложно.

Валериан сидел сзади, на узкой скамье, и смотрел по сторонам. И считал.

Серые пятна начались через две мили от Лиссы. Сначала маленькие — с телегу, с сарай, — у самой обочины, словно кто-то просыпал на землю мешок золы. Потом больше. Серый угол виноградника на склоне: половина рядов зелёные, ещё безлистные, с набухшими почками, а половина — серые, неподвижные, словно вылепленные из пепла. Серый луг у ручья, и на нём — три серые козы, застывшие, с опущенными к траве мордами. Серая мельница — колесо стояло, вода под ним текла, живая и прозрачная, а само колесо, и жёлоб, и стены, и черепица на крыше были серыми. Мельник, наверное, был внутри. Валериан не стал проверять.

Чем ближе к Вишнёвому Долу, тем больше становилось серого. Тем меньше — зелёного.

— Тут ещё зимой ничего такого не было, — сказал вдруг Лука, не оборачиваясь. Это была первая длинная фраза, которую он произнёс за всю дорогу. — Ни пятнышка. Я тут в феврале дрова возил. А теперь вон. Растёт. Как плесень по хлебу. Каждый день — больше. — Он помолчал. — Отец говорит, это проклятие. Что кто-то проклял Веллоров, а проклятие на всех перекинулось. Мать говорит — кара Светил. А пристав говорит — молчи и не болтай.

— А ты что думаешь? — спросил Валериан.

Лука долго молчал. Потом сказал:

— Я думаю, что это ничего не думает. Оно просто ест.

* * *

Через три часа они доехали до развилки.

Здесь, на перекрёстке двух дорог — одна уходила вниз, к реке, другая поднималась на холм, — стоял старый каменный крест. Очень старый: такой старый, что его перекладина накренилась, а углы стёрлись до округлости, словно его обсосали. На кресте не было никаких надписей, только у основания можно было различить полустёртые знаки — не буквы, а что-то вроде узора: переплетённые линии, похожие на ветви или на корни. Мох на кресте был зелёным. Валериан почему-то отметил это с облегчением.

Ромашка остановилась.

Не так, как останавливаются лошади, когда устали или когда натягивают вожжи. Она остановилась, как вкопанная, — разом, на всех четырёх ногах, — и её уши, только что лениво поворачивавшиеся из стороны в сторону, прижались к голове. Она задрожала. Мелкой, частой дрожью, от холки до крупа, — так, что задрожала вся двуколка.

— Ну вот, — сказал Лука. — Я ж говорил.

Он слез с козел, подошёл к лошади, взял её под уздцы, погладил по шее, что-то зашептал ей в ухо. Потянул вперёд. Ромашка не двинулась. Она стояла, дрожа, глядя куда-то вперёд, на дорогу, уходящую вверх, на холм, — и в её огромных тёмных глазах стоял ужас. Не страх — ужас. Тот древний, бессловесный ужас, который звери чувствуют перед пожаром или перед землетрясением.

— Не пойдёт, — сказал Лука. — Хоть убей — не пойдёт. Дальше пешком, господа. Полмили. На холм, а там видно.

Он отвязал от двуколки их саквояжи и поставил на землю.

— А ты? — спросил Гаспар.

— А я — назад. — Лука уже разворачивал Ромашку, и лошадь, почувствовав, что её поворачивают прочь от холма, радостно рванула вперёд так, что двуколка подпрыгнула. — Вечером приеду. Сюда, к кресту. До заката. Если вас тут не будет — уеду.

— Подожди. — Валериан шагнул к нему. — Что они чуют, Лука? Звери?

Лука посмотрел на него с козел — сверху вниз, испуганно и почему-то с жалостью.

— Тишину, — сказал он. И, хлестнув Ромашку вожжами, уехал так быстро, что даже забыл попрощаться.

Валериан и Гаспар остались у креста одни.

На мягкой земле у развилки Валериан заметил следы — глубокие колеи от тяжёлых колёс, совсем свежие, и рядом — отпечатки подков, беспорядочные, перемешанные, словно лошади здесь топтались, пятились, бились. Колеи доходили до креста — и разворачивались. Чёрный экипаж серых мантий тоже не проехал дальше.

— Они пошли пешком? — спросил Гаспар.

Валериан присел на корточки и посмотрел внимательнее. От колеи вверх по дороге уходили следы — четыре пары сапог, узких, с острыми носами. Уходили — и возвращались. Возвращались быстрее: шаг был шире, носки глубже вдавлены в землю.

— Они пошли, — сказал Валериан. — И вернулись. Бегом.

Он выпрямился, взял свой саквояж и пошёл вверх по дороге.

* * *

Дождь, который сопровождал их от самого Актавиума и отстал только в Валларии, здесь, на подъёме, вдруг вернулся — мелкой, тихой моросью, почти невидимой, только ощутимой на лице, как прикосновение паутины. Солнце скрылось. Небо затянуло ровной серой пеленой. Ветер стих.

Дорога поднималась на холм. Справа тянулась каменная ограда — старая, сложенная без раствора, из плоских серых камней, поросших мхом. Ограда поместья Веллоров. Мох на ней был зелёным, живым, бархатным, и в нём блестели капли мороси, как роса. Валериан шёл и смотрел на этот мох, и каждый раз, когда он видел зелёное, что-то у него в груди отпускало, — а потом снова сжималось.

Гаспар шёл рядом и молчал. Он молчал с самого креста. Валериан слышал, как он дышит — тяжело, с присвистом, хотя подъём был пологий, а Гаспар мог пробежать с полной выкладкой три мили и не запыхаться.

На полпути к вершине кукушка, куковавшая где-то позади, в долине, замолчала. Валериан не сразу заметил это. Потом заметил — и понял, что не слышит больше ничего. Ни птиц. Ни ветра. Ни журчания ручья, который должен был течь где-то справа, за оградой, — он видел его русло. Ни шороха травы. Только их собственные шаги — и даже шаги звучали как-то странно: глухо, приглушённо, словно они шли по войлоку.

— Господин инспектор, — шёпотом сказал Гаспар. — Вы слышите?

— Нет.

— Вот и я — нет.

Они поднялись на вершину холма.

И мох кончился.

Он кончился не постепенно, а сразу — по ровной, чёткой, будто по линейке проведённой линии. С одной стороны — зелёный, бархатный, в каплях мороси. С другой — серый. Ровного, мягкого, пепельного цвета. Камни ограды по ту сторону линии тоже были серыми — не тем серым, каким бывает камень, а другим, мертвенным, словно из них вынули цвет, — и капли мороси, падая на них, не блестели. Они просто исчезали.

Валериан остановился на самой линии. Посмотрел вниз — туда, куда спускалась дорога, туда, где в изгибе реки лежал Вишнёвый Дол.

И долго не мог сделать ни шагу.

Он видел его на гравюрах — все в Империи видели. На календарях, на открытках, на крышках шкатулок, на праздничных плакатах ко Дню Победы. Десять гектаров вишнёвых террас, спускающихся к реке ровными зелёными ступенями. Белый господский дом с колоннадой, увитой виноградом. Старая сторожевая башня на краю обрыва, оставшаяся от Основания. Пруд с лебедями. И над всем этим — Старая Вишня, огромная, раскидистая, как облако, видная за мили. Весной, говорили, здесь цвело так, что белый туман лепестков видно было со станции Лисса.

Гравюра у него над столом, в квартире над мастерской Фрара, изображала именно это. Он смотрел на неё девять лет.

Теперь всё это было серым.

Не чёрным, как после пожара. Не бурым, как после засухи. Не белым, как под снегом. Серым — ровным, мягким, бесконечно спокойным серым цветом, какой бывает у пепла, давно остывшего в очаге. Серые террасы. Серые деревья — тысячи деревьев, все до одного, со всеми ветвями, со всеми листьями, со всеми бутонами, застывшие так, словно их отлили из пыли. Серая трава. Серая дорога. Серый дом с серой колоннадой и серым виноградом на ней. Серая башня. Серая вода в пруду — неподвижная, тусклая, без единой ряби, словно в пруд налили не воду, а свинец. На воде, у самого берега, сидели два лебедя.

Тоже серые.

А над всем этим, у дома, над прудом, раскинув ветви на полнеба, стояла Старая Вишня — огромная, древняя, как сама Империя, — в полном цвету. Серые цветы на серых ветвях. Миллионы серых цветов.

Над Вишнёвым Долом стояла тишина. Не та тишина, что бывает ночью в деревне или утром в лесу, — живая, полная мелких звуков. Абсолютная. Окончательная. Тишина, в которой не было ничего — даже самой тишины.

Гаспар у него за спиной медленно, неловко, как ребёнок, сложил пальцы знаком Трёх Светил и коснулся ими лба.

— Во имя Победы, — сказал он одними губами. — Что это, господин инспектор?

Валериан не ответил. Он достал самокрутку. Долго чиркал спичкой о коробок — спички отсырели, — пока одна наконец не вспыхнула. Закурил. Затянулся. Выдохнул.

Дым не поднялся. Он повис у его губ сизым облачком, неподвижный, плотный, как вата, — и медленно, неохотно, пополз вниз, к земле, по ту сторону линии, туда, где кончался мох. Словно его что-то тянуло.

Валериан шагнул через линию и пошёл вниз.

III. Вишнёвая аллея

Ворота поместья были открыты.

Это были высокие кованые ворота между двумя каменными столбами, увенчанными каменными вишнями — каждая ягода размером с кулак. Решётку украшал вензель Веллоров: вишнёвая ветвь, обвитая вокруг обнажённого меча остриём вниз. Меч — в память о Гаэле-сотнике; ветвь — в память о том, что он посадил. «После крови — сад» — так гласил девиз рода, выкованный полукругом над вензелем, и буквы его чуть тронула ржавчина.

Ворота не были серыми.

Валериан остановился и долго смотрел на них. Каменные столбы — серые. Каменные вишни на столбах — серые. Земля под воротами — серая. Плющ, обвивавший столбы, — серый. А кованое железо решётки, вензель, меч, ветвь, буквы девиза — тёмные, обычные, чуть ржавые, такие, каким и должно быть старое железо.

1...34567...12
bannerbanner