
Полная версия:
Песнь Иссохшего Сада
Никто из них никогда не видел дождя. Валериан это знал точно — он однажды допрашивал юную графиню из Шпилей, свидетельницу по делу о краже фамильных жемчугов, и она спросила его, правда ли, что внизу «вода падает прямо с неба, сама по себе», и правда ли, что от этого не умирают.
На него смотрели. Он чувствовал взгляды — короткие, брезгливые, мгновенно отведённые. Мокрый плащ. Сапоги в брюховой грязи. Запах полыни, реки и жареной рыбы. Шрам. Какая-то дама прижала к носу надушенный платочек. Какой-то господин демонстративно перешёл на другую сторону аллеи. Двое мальчиков в белых костюмчиках перестали играть в серсо и уставились на него, раскрыв рты, — так, как дети в Брюхе уставились бы на живого единорога.
Валериан шёл, глядя прямо перед собой. Он привык.
На повороте аллеи, у фонтана с бронзовыми дельфинами, он остановился.
Там стояло дерево — молодая вишня, тонкая, изящная, в большой мраморной кадке с вензелем Регентов. Таких вишен в Висячих садах было много: их привозили из Валларии, саженцами, и они цвели здесь круглый год под вечным солнцем, не зная ни зимы, ни осени. Эта вишня тоже цвела — облако бело-розовых лепестков, тонкий медовый запах.
Но одна её ветка — нижняя, обращённая к фонтану, — была серой.
Не сухой. Не мёртвой. Не больной. Серой — ровного, мягкого, пепельного цвета, словно её окунули в золу. Серыми были листья, серыми — бутоны, серой — кора. Серые лепестки на серых цветах. Ветка не шевелилась, хотя от фонтана тянуло лёгким ветерком и все остальные ветки покачивались.
Валериан шагнул к дереву.
— Не трогайте, господин!
Из-за кустов жасмина выскочил садовник — пожилой человек в зелёном фартуке, с испуганным лицом, — и встал между Валерианом и вишней, раскинув руки, словно защищал ребёнка.
— Не трогайте, пожалуйста! Нам велено… велено никого не подпускать. Это болезнь. Грибок. Это пройдёт.
— Давно это?
— Три дня, господин. — Садовник оглянулся через плечо, понизил голос. — Три дня как. Сначала один листок. Потом ветка. Нам сказали — грибок с юга, с новыми саженцами завезли. Сказали — накрыть и молчать. Вот, я сейчас накрою…
Он торопливо достал из кармана фартука кусок зелёной ткани и набросил на ветку. Ткань легла на серые листья — и Валериан увидел, как несколько из них беззвучно осыпались вниз, в кадку, мелкой серой пудрой, тоньше муки.
— Кто велел молчать? — спросил он.
Садовник посмотрел на его жетон, потом в лицо, — и побелел.
— Простите, господин инспектор. Ваши велели. Из Коллегии. Люди в серых мантиях.
Клик на плече Валериана выстучала по пряжке два коротких удара. «Пусто».
Валериан долго смотрел на зелёную ткань, под которой пряталась серая ветка. Потом кивнул садовнику и пошёл дальше. Он не знал ещё, что это значит. Но он знал, что запомнит это место — фонтан с бронзовыми дельфинами, мраморную кадку, зелёную ткань, — так же, как запомнил четырнадцатый фонарь на Канатной.
* * *
Башня Равновесия была самой высокой в Шпилях, если не считать Башни Света, и самой строгой.
Она поднималась из белого облака, как поднимается из воды белая кость: гладкая, без украшений, без балконов, без статуй, с узкими окнами-бойницами, расположенными в строгом порядке, как строки в книге. Её построил архитектор Северин Безликий — он подписывал свои чертежи не именем, а знаком весов, и никто не знал, как он выглядел, — по заказу первого Магистра Коллегии, и с тех пор её никогда не перестраивали. Над входом, на высоте трёх этажей, был высечен девиз Коллегии, каждая буква в человеческий рост: «РАВНОВЕСИЕ ЕСТЬ ВЫСШЕЕ БЛАГО».
У дверей стояли двое стражей Коллегии в тёмно-фиолетовых плащах, с алебардами. Они знали Валериана в лицо и пропустили молча.
Внутри было прохладно и тихо, и пахло мрамором, ладаном и старой бумагой. Центральный зал Башни — Зал Двенадцати Весов — уходил вверх на высоту десяти этажей, и по его стенам спиралью поднималась бесконечная лестница, а вдоль лестницы стояли статуи: двенадцать Магистров Коллегии, по одной на каждый век — нет, на каждые сорок лет, — каждый со своими весами в руках. Последняя ниша — двенадцатая — была пуста. Её оставили для нынешнего Магистра-инквизитора. Для Олдрика.
Валериан поднимался по лестнице, и его шаги гулко отдавались под сводами. Сорок два этажа. Лифт в Башне был, но им пользовались только Магистры. Остальные ходили пешком. «Путь к Равновесию, — говорил Устав, — должен быть трудным, дабы каждый, кто идёт по нему, имел время подумать».
Валериан думал.
Он думал о курьере с лотосом на запястье, которого убили, чтобы он не дошёл до Мокрых Фонарей. О человеке в сером плаще с тихим сухим голосом. О старом орке Греме и его песне про то, что первым пал не враг. О Фраре и камнях Клыка, которые вдруг загудели. О ларце эльфийского посла, в котором было что-то живое, что не дышало. О серой ветке под зелёной тканью.
Ничто из этого не было связано. Ничто из этого не было делом. Двадцать лет службы научили его, что мир полон случайных совпадений, и тот, кто ищет связь во всём, кончает в лечебнице для умалишённых на Старой Мельничной, рисуя углём на стенах схемы заговоров. Он это знал.
Но дым его самокрутки, когда он остановился передохнуть на тридцатом этаже у узкого окна и закурил, выстроился в воздухе в странную фигуру: пять маленьких кружков, соединённых тонкими линиями, как звёзды в созвездии. А в центре — шестой, пустой.
Валериан долго смотрел на эту фигуру. Потом рассеял её ладонью и пошёл дальше.
На сорок втором этаже лестница кончалась у высоких дверей из чёрного дерева, окованных серебром. Перед дверями была приёмная — маленькая, строгая комната с одним окном, одной скамьёй и одним столом, за которым сидел секретарь Олдрика, старый, сухой, бесцветный человек по имени Кассиан, служивший здесь, кажется, со времён постройки Башни.
— Старший инспектор, — сказал Кассиан, не поднимая глаз от бумаг. — Магистр ждёт вас. Уже сорок минут.
— Меня задержали в Брюхе. Убийство.
— Магистр знает, — сказал Кассиан. — Магистр всегда знает.
Он встал, подошёл к чёрным дверям и, прежде чем открыть их, помедлил. Впервые за двадцать лет Валериан увидел, как секретарь Олдрика поднял на него глаза — бледные, водянистые, старые.
— Будьте осторожны, старший инспектор, — сказал Кассиан очень тихо. — Магистр сегодня очень спокоен.
И открыл двери.
Из глубины длинного холодного зала, из-под огромной фрески, на которой светлые воины трёх народов шли на приступ чёрной крепости, раздался голос — ровный, сухой, без малейшего оттенка чувства:
— Входите, Валериан. Закройте дверь. И, ради всего святого, погасите эту мерзость.
Валериан затушил самокрутку о каблук, спрятал окурок в карман и вошёл.
Двери за ним закрылись с мягким, тяжёлым, окончательным звуком — как закрывается крышка ларца.
Глава вторая
ПОРУЧЕНИЕ БЕЗ БУМАГ
Статья первая. Равновесие есть высшее благо Империи. Всякое знание, способное нарушить его, есть знание опасное и подлежит хранению, а не распространению.
— Устав Коллегии Равновесия, ред. 212 года П.К.
I. Фреска
Кабинет Магистра-инквизитора Олдрика был длинным и холодным залом, похожим на неф пустого храма, и окна его выходили на восток, туда, где искусственное солнце стояло выше всего.
Окон было семь — высоких, узких, стрельчатых, с переплётами из тёмной бронзы, — и сквозь них падали семь одинаковых полос золотого света, ровных, неподвижных, как прутья решётки. Свет ложился на пол из чёрного и белого мрамора, выложенного шахматной клеткой, и в нём не плясало ни одной пылинки. Пыли здесь не было. Олдрик не терпел пыли так же, как не терпел беспорядка, опозданий, лишних слов и запаха «Чёрной Полыни».
Пахло здесь ладаном, чернилами и холодным камнем.
А стены — от пола до сводчатого потолка, по всей длине зала — покрывала фреска.
Её знала вся Империя. Её копии висели в каждой ратуше, в каждой школе, в каждом полицейском участке, её печатали на календарях и на обёртках праздничного печенья, и дети с трёх лет умели узнавать на ней героев, как узнают буквы. «Победа над Тьмой» кисти мастера Ульпиана Златоглазого, писанная в двухсотый год от Падения Клыка по заказу Регента Северина Благочестивого и признанная — так сказано в каждом учебнике — «величайшим творением человеческого гения». Мастер Ульпиан писал её одиннадцать лет. Говорят, он ослеп, заканчивая последний фрагмент, и последние мазки клал на ощупь, со слов учеников. Говорят, перед смертью он попросил, чтобы его похоронили у её подножия. Регент отказал: Башня Равновесия — не кладбище.
Фреска начиналась у дверей и шла вдоль левой стены, через торцовую, к правой — так, что входящий оказывался внутри неё, как внутри сражения.
Слева шли люди. Сотни людей в золочёных латах, под алыми знамёнами, с копьями, мечами, арбалетами, — нескончаемые колонны, спускающиеся с холмов Дола Ахерона, и впереди всех — первый Регент, Луций Великодушный, на белом коне, с лицом, полным такой благородной скорби, что у школьников наворачивались слёзы. Справа шли эльфы — в серебряных плащах, с длинными луками, с белыми цветами в волосах, лёгкие и прекрасные, как сон, — а над ними, в облаках, парили их Сады, сияющие, как созвездия. Снизу, из-под земли, из тёмных проёмов в скалах, поднимались гномы — коренастые, бородатые, в рогатых шлемах, с молотами и секирами, — и казалось, что сама земля разверзается, выпуская их на битву.
А впереди, на торцовой стене, на чёрном холме под чёрным небом, стояла крепость.
Железный Клык. Мастер Ульпиан никогда его не видел — к его времени от Клыка оставались только руины в далёкой степи, куда не ездил никто из людей, — и написал его таким, каким его описывали в старых хрониках: чёрные башни, острые, как клыки, сплетённые между собой мостами и цепями, огонь в бойницах, багровые тучи над шпилями, и вокруг — орды. Орды существ с серо-зелёной кожей и звериными лицами, в грубых шкурах, с костяными топорами, искажённые злобой так, что было трудно поверить, будто это когда-то были живые существа. Мастер Ульпиан писал орков по рассказам. Он никогда не видел орка вблизи.
Над крепостью, на самой высокой башне, стояла фигура.
Тёмный Лорд. Малар Проклятый. Высокий, тонкий, в чёрном плаще, развевающемся на ветру, с поднятыми к небу руками, — и без лица. Там, где должно было быть лицо, мастер Ульпиан оставил пустоту: ровное тёмное пятно, гладкое, как вода в колодце ночью. Когда ученики спросили его почему, мастер ответил: «У Зла нет лица». Ученики записали. Эта фраза вошла во все учебники риторики.
А над всем этим, над тремя народами, над крепостью, над безликой фигурой, сияло солнце. Огромное, золотое, — такое же, как то, что висело сейчас за окнами кабинета, — и лучи его, острые, как копья, падали на чёрные башни и прожигали их насквозь.
Валериан видел эту фреску сотни раз. И каждый раз, глядя на неё, удивлялся одному и тому же: как сильно она лжёт. Не в фактах — факты, наверное, были верны: была крепость, был штурм, был Тёмный Лорд, была Победа. Она лгала в свете. На ней было слишком много солнца. Ни одна битва в истории не происходила под таким солнцем. Битвы происходят в грязи, в дыму, в крови, в темноте, под дождём. Валериан видел достаточно мелких битв в Брюхе, чтобы знать: свет в них никогда не падает так красиво.
* * *
Под фреской, у торцовой стены, за массивным столом из чёрного дерева, сидел Олдрик.
Он был высок — даже сидя, он казался выше любого стоящего перед ним, — сух, сед и аскетичен до той степени, когда аскетизм превращается в разновидность гордыни. Ему было шестьдесят три года; выглядел он на пятьдесят — или на сто, в зависимости от освещения. Ряса Магистра — тёмно-фиолетовая, почти чёрная, из грубой шерсти, без единого украшения, кроме маленьких серебряных весов на груди, — лежала на нём без единой складки, словно её отлили из металла. Лицо узкое, бледное, с высоким лбом, с глубокими бороздами от крыльев носа к уголкам рта, с тонкими, бескровными губами. Волосы, совершенно белые, коротко острижены. Руки — длинные, худые, с выступающими суставами — лежали на столе ладонями вниз, симметрично, неподвижно, по обе стороны от единственной бумаги.
Это было лицо человека, который много лет назад решил, что знает, как устроен мир, и с тех пор только подтверждал это решение. Лицо без сомнений. Лицо, в котором не осталось места ни для радости, ни для гнева, ни для страха — только для порядка.
Глаза у него были светлые, почти бесцветные, серо-голубые, как зимнее небо над рекой, и очень спокойные.
Валериан служил под началом Олдрика одиннадцать лет. За эти годы он научился читать его лицо — не по выражению, выражения на нём не бывало, а по мелочам: по тому, как лежат руки, как дышит, как часто моргает. И главное правило он вывел давно: чем спокойнее у Олдрика глаза, тем хуже новости.
Об Олдрике в Коллегии рассказывали многое, и почти всё — шёпотом. Говорили, что он родился в Шпилях, в одном из старейших домов, но отказался от родового имени в шестнадцать лет, когда принёс курсантскую присягу, — и с тех пор подписывался одной буквой. Говорили, что он ни разу не был женат, не держал прислуги, спал по четыре часа на жёсткой койке в келье при кабинете и ел раз в день — хлеб, сыр и воду. Говорили, что он лично допрашивал вересковых мятежников в четыреста семидесятом и что ни один из них не солгал ему дважды. Говорили, что в молодости он был другим — смеялся, писал стихи, любил какую-то девушку из Академии, — и что девушка эта умерла, а он перестал смеяться. Ничего из этого Валериан не мог проверить. Олдрик не оставлял следов, как не оставляет их нож, вытертый о бархат.
Одиннадцать лет назад именно Олдрик вытащил его наверх. Валериан тогда был младшим инспектором Третьего участка Брюха, без связей, без покровителей, без надежды на повышение, — сын фонарщика, знавший Кодекс лучше, чем прокуроры, и потому раздражавший всех. Он раскрыл дело об отравленных кристаллах на эфирной фабрике Морна — дело, которое начальство велело закрыть, а он не закрыл. Его должны были выгнать со службы. Вместо этого его вызвали на сорок второй этаж Башни Равновесия, и человек с бесцветными глазами сказал ему: «Вы упрямы, неудобны и не умеете подчиняться. Это очень плохо для инспектора и очень хорошо для меня. Мне нужен кто-то, кто будет находить правду. Решать, что с ней делать, буду я». С тех пор Валериан находил. А Олдрик решал.
Иногда — всё чаще в последние годы — Валериан ловил себя на том, что не знает, что именно Олдрик решает. Дела, которые он приносил на сорок второй этаж, уходили туда, как вода в песок: без приговоров, без процессов, без следа. Он не спрашивал. Он знал первую статью Устава.
Сейчас глаза Магистра были спокойны, как вода подо льдом.
— Старший инспектор, — сказал Олдрик, не поднимаясь, не поднимая головы, не меняя положения рук. — Вы пахнете Брюхом.
— Я пришёл оттуда, Магистр.
— Это я понимаю. — Олдрик чуть повернул голову, и семь полос золотого света легли на его лицо, как шрамы. — Я не понимаю другого: почему вы продолжаете туда ходить. Я трижды предлагал вам кабинет в Срединной канцелярии. С окном. С секретарём. С жалованием на треть выше нынешнего. Трижды вы отказались. Объясните мне, Валериан, — я спрашиваю не как начальник, а как человек, который ценит рациональность. Что вы там находите?
— Преступников, Магистр.
— В Срединной канцелярии тоже есть преступники.
— Там есть только бумаги о них, — сказал Валериан. — А преступники — внизу. Они пахнут, кричат, стреляют, лгут и иногда раскаиваются. Бумаги не раскаиваются никогда.
Олдрик позволил себе тень улыбки — тонкую, как трещина на фарфоре, и такую же холодную. Она появилась и исчезла в одно мгновение, словно её никогда не было.
— Садитесь.
Перед столом стояло одно кресло — высокое, жёсткое, с прямой спинкой, обитое тёмной кожей, и такое неудобное, что, просидев в нём четверть часа, человек начинал ёрзать, как школьник на экзамене. Валериан подозревал, что Олдрик выбирал кресла для посетителей так же тщательно, как слова, — и с той же целью. Он сел.
Клик под воротником замерла. Она всегда замирала в этом кабинете. Валериан однажды спросил её почему; мышь не ответила.
Олдрик некоторое время молчал, глядя на него. Потом опустил глаза на единственную бумагу, лежавшую на столе между его руками.
— Вы знаете провинцию Валлария, — сказал он. Это был не вопрос.
II. Устав
— Житница Империи, — сказал Валериан. — Три дня пути на юго-запад. Пшеница, виноград, сады. Река Лисса. Земельная гильдия держит там половину угодий, вторую половину — старые рыцарские дома, которые получили землю после Войны. В детстве я ел валларийские вишни на празднике Победы. Их раздавали бесплатно на площади Девяти Мостов, по горсти на ребёнка. Это был единственный день в году, когда я ел вишни.
— Их ели все, — сказал Олдрик. — Двести лет вишни к столу Регентов — и на праздник Победы, к народу — поставлял один дом. Веллоры. Поместье Вишнёвый Дол, в изгибе Лиссы. Основатель рода, Гаэль Веллор, был сотником в армии Луция Великодушного; он поднялся на стены Клыка в первой волне, получил девять ран и был жалован землёй в Валларии. Его имя — одно из девятнадцати, что ещё можно прочесть на Арке Героев. Нынешний глава рода — лорд Аврелий Веллор. Вдовец, пятидесяти шести лет. Член Земельной гильдии, почётный попечитель Ботанической академии. Человек уважаемый, умеренно богатый, политически безупречный. Никогда не участвовал ни в одной фракции, никогда не подписывал петиций, никогда не задолжал казне ни медяка.
Олдрик говорил ровно, без интонаций, как читают опись. Он не заглядывал в бумагу. Он помнил всё — Валериан знал это. Олдрик помнил имена, даты, суммы, статьи, лица, родословные, адреса и слабости тысяч людей, и никогда ничего не забывал. Курсанты говорили, что в голове у Магистра хранится второй Архив Коллегии — и что он полнее первого.
— Девять дней назад, — продолжал Олдрик, — в Коллегию пришло донесение от местного пристава. Пневмопочтой из Лиссы, через станционный приёмник. Две строки. Вот они.
Он не протянул бумагу. Он прочитал её по памяти, не опуская глаз, тем же ровным голосом:
— «Сад умер. Люди тоже. Прошу прислать кого-нибудь, кто поймёт».
В кабинете стало очень тихо. Семь полос света неподвижно лежали на мраморе. Где-то далеко, за окнами, пела птица в золочёной клетке.
Валериан молчал. Он машинально достал из кармана погасшую самокрутку и вертел её в пальцах, не поднося ко рту. В кабинете Олдрика курить было запрещено — это знали все, — и Валериан ни разу за одиннадцать лет не нарушил этого правила. Но сейчас ему очень хотелось.
— Что значит «умер»? — спросил он наконец.
— Именно это вы и выясните.
— Сад не может умереть за ночь, Магистр. Даже если его отравить — деревья сохнут неделями. А «люди тоже»…
— Я сказал: именно это вы и выясните. — Олдрик сложил руки на столе — медленно, аккуратно, пальцы к пальцам. — Поедете в Валларию со своим сержантом. Сегодня. Посмотрите. Поговорите с приставом. Составите мнение.
— Отчёт?
— Устный, — сказал Олдрик. — Мне. Лично. Ни слова на бумаге.
Валериан поднял глаза.
Двадцать лет службы. Тысячи дел — убийства, кражи, подлоги, контрабанда, запрещённая магия, бунты, пропажи. И у каждого дела был номер. Каждое дело начиналось с бумаги и заканчивалось бумагой: рапорт, протокол, опись, заключение, приговор. Коллегия Равновесия стояла на бумаге, как Актавиум — на камнях Клыка. Бумага была её кровью, её памятью, её законом. «То, что не записано, — говорил Устав, — не существует для Равновесия».
— Дело без номера? — спросил он медленно.
— Дело без бумаг, старший инспектор. — Голос Олдрика не изменился ни на йоту. — Вы понимаете, что происходит в провинциях?
— Урожаи падают.
— Урожаи падают третий год подряд. Это не секрет, об этом пишут даже листки Срединного Града, хотя мы и просили их писать меньше. В Валларии собрали на четверть меньше пшеницы, чем пять лет назад. В Вересковых Марках — на треть. Цены на хлеб в Брюхе выросли вдвое за два года. — Олдрик говорил всё так же ровно. — Если на этом фоне по городу пойдут слухи о «мёртвых садах», о людях, которые умирают за ночь, о какой-то неведомой заразе, — начнётся паника. Купцы придержат зерно. Хлеб подорожает втрое. И Брюхо выйдет на улицы. Как в четыреста восемьдесят втором. Вы помните четыреста восемьдесят второй, Валериан?
Валериан помнил.
Весна четыреста восемьдесят второго года. Хлебный бунт. Тогда цены поднялись в полтора раза — всего в полтора, — и через неделю Брюхо поднялось по всем трём лестницам. Толпы шли наверх с факелами, с баграми, с камнями из мостовой; горели склады на Медном рынке; горела контора Хлебной гильдии; стражу выбили из Срединного Града за одну ночь. На третий день Коллегия ввела в город гвардию Палаты, и гвардия стреляла эфирными залпами в толпу на площади Девяти Мостов, прямо под Аркой Героев, и камни мостовой потом три дня отмывали от крови. Погибло четыреста одиннадцать человек. Это по официальным данным. В Брюхе говорили — две тысячи.
Валериану тогда было двадцать. Он был младшим инспектором, и его поставили командовать оцеплением на Канатной улице — той самой, где жил его отец, — с приказом никого не пропускать вверх. Он никого не пропустил. И никого не застрелил. Он стоял шесть часов перед толпой своих соседей, бывших друзей, бывших одноклассников, и зачитывал им статьи Кодекса — одну за другой, без остановки, монотонно, хриплым от дыма голосом, — пока они не разошлись. Не от страха. От скуки, сказали потом. Или от жалости.
Это был первый раз, когда он читал Кодекс вслух в смертельной ситуации. С тех пор это вошло в привычку.
— Я его разгонял, Магистр, — сказал он.
Олдрик чуть наклонил голову, словно ждал продолжения. Продолжения не было. Тогда он сказал — тихо, почти задумчиво, и это было так непохоже на него, что Валериан насторожился:
— Я стоял тогда на балконе Палаты. Над площадью. Рядом с Регентом. Я видел, как вы стоите на Канатной. Мне доложили, что младший инспектор читает толпе Кодекс. Регент смеялся. Он сказал: «Этот мальчик либо святой, либо идиот». Я сказал ему: «Ни то, ни другое, ваша светлость. Он просто верит, что закон — для всех». Регент спросил: «А это не одно и то же?» — Олдрик помолчал. — Я до сих пор не знаю ответа, Валериан.
— Тогда вы понимаете. — Олдрик снова стал прежним и кивнул, будто это решало дело. — Вы поедете, посмотрите и вернётесь с выводом, что ничего необычного не произошло. Или — что произошло нечто естественное. Болезнь почвы. Отравленный колодец. Неудачный опыт с удобрениями — лорд Веллор, насколько мне известно, увлекался агрономией и выписывал из-за границы какие-то новомодные средства. Несчастный случай. Трагедия. Но — понятная.
— А если я увижу что-то непонятное?
Олдрик поднял на него свои светлые, спокойные, бесцветные глаза и посмотрел долгим, внимательным, почти отеческим взглядом. Так смотрят на любимого ученика, который задал глупый вопрос.
— Тогда, старший инспектор, вы вспомните первую статью Устава. Вы ведь её помните?
— «Равновесие есть высшее благо Империи».
— Продолжайте.
— «Всякое знание, способное нарушить его, есть знание опасное и подлежит хранению, а не распространению».
— Хранению, — мягко повторил Олдрик, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то похожее на чувство — не тепло, нет, но некая убеждённость, твёрдая и холодная, как сталь. — Не уничтожению, Валериан. Не сокрытию. Хранению. Мы не враги истины, как думают глупцы в Брюхе и вольнодумцы в Академиях. Мы её хранители. Истина подобна огню: в очаге она греет, на улице — сжигает город. Наше дело — держать её в очаге. Ради всех. Ради вашей старухи с рыбой на Третьем шлюзе, которой нечего будет жарить, если город сгорит.
Валериан вздрогнул. Он не говорил Олдрику о старухе с рыбой.
Олдрик заметил это — конечно, заметил — и позволил себе ещё одну тень улыбки.
— Магистр всегда знает, — сказал он. — Так, кажется, говорит Кассиан.
* * *
Валериан помолчал. Потом сказал:
— Сегодня утром в Брюхе убили курьера «Зелёного Лотоса». Убийца говорит, что его нанял человек в сером плаще. Тихий, сухой голос. Забрал у курьера мешочек.
— Я знаю.
— И в Висячих садах, у фонтана с дельфинами, у вишни посерела ветка. Садовнику велели молчать. Люди в серых мантиях.
— Грибок, — сказал Олдрик. — С южными саженцами завезли. Садовники Шпилей слишком впечатлительны. А убитый курьер — разборки синдиката. Лотос возил нелегальные кристаллы, кто-то из конкурентов решил их перехватить. Серые плащи носит пол-Брюха, Валериан. Не ищите связи там, где её нет. Это первый признак переутомления. Второй — когда начинаешь видеть фигуры в дыму.

