Читать книгу Песнь Иссохшего Сада (Юрий Адаменко) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Песнь Иссохшего Сада
Песнь Иссохшего Сада
Оценить:

3

Полная версия:

Песнь Иссохшего Сада

* * *

До лифта Третьей лестницы было полторы мили — через самое сердце Брюха, по улицам, которые днём были темнее, чем ночью в Срединном Граде.

Он мог бы взять лодку или свистнуть рикшу. Но он пошёл пешком. Он всегда ходил по Брюху пешком. Это был его город — не тот, что сиял наверху, а этот: мокрый, тёмный, вонючий, честный в своей нечестности. Здесь, по крайней мере, никто не притворялся, что живёт в вечном утре.

Улица Канатная тянулась вдоль старой городской стены, той самой, первой, сложенной из камней Клыка. В Брюхе она была одной из немногих широких улиц — когда-то по ней волокли канаты для речных барж, и с тех пор здесь остались крюки в стенах, чугунные тумбы и запах пеньки, который не выветрился за триста лет. Над улицей, через каждые сорок шагов, стояли фонари — высокие, кованые, с узорными колпаками в виде пламени. Их ставили при Регенте Галлиане, в тот же год, что зажгли искусственное солнце, — «дабы и в нижнем городе был свет». Тогда в них горел настоящий эфир, голубой и чистый. Теперь — суррогат, мутный, зеленоватый, чадящий, и колпаки почернели от копоти.

У четырнадцатого фонаря Валериан замедлил шаг.

Он всегда замедлял шаг у четырнадцатого фонаря, хотя никогда не останавливался. Фонарь ничем не отличался от остальных — разве что на его чугунном столбе, на высоте человеческого роста, был нацарапан маленький кривой знак: круг с лучами. Солнце. Его нацарапал гвоздём семилетний мальчик тридцать один год назад, сидя на плечах у отца, пока тот менял фонарю кристалл.

— Зачем тут солнце? — спросил тогда отец, увидев.

— Чтобы ему было не скучно, — сказал мальчик. — Наверху ведь есть солнце. А тут — нет.

Отец засмеялся. Он редко смеялся — фонарщики вообще редко смеются, у них работа одинокая и ночная, — но тогда засмеялся, и закашлялся, как всегда, и долго не мог остановиться, держась рукой за столб.

Тибальд-фонарщик служил городу двадцать шесть лет. Каждый вечер он выходил из дома на Канатной с лестницей на плече, с сумкой кристаллов на боку и с длинным медным крюком в руке, и зажигал сто двенадцать фонарей — от Третьего шлюза до Чёрных ворот. Каждое утро гасил. Он знал каждый фонарь по имени — да, у них были имена, он сам их дал: Старый Ворчун у пристани, Кривая Марта у трактира, Близнецы у моста, Сторож у ворот. Он пел им песни, которые пели все фонарщики Актавиума, — длинные, протяжные, с припевом, похожим на вздох:

Гори, гори, огонь на столбе,

за всех, кто во тьме, — гори.

Я ночь зажигаю — не для себя,

для тех, кто дойдёт до зари.

Он верил в Империю так, как верят только те, кому больше не во что верить. Каждый год в День Победы он брал сына на плечи и шёл с ним наверх, в Срединный Град, на площадь Девяти Мостов, к Арке Героев Клыка, и стоял там в толпе, и смотрел на стёртые имена, и говорил одно и то же:

— Вот тут, сын, начинается мир. Здесь люди сказали Тьме «нет». Без них не было бы ни фонарей, ни города, ни нас с тобой. Запомни.

Мальчик запомнил.

Тибальд-фонарщик умер на сорок втором году жизни, зимой, от того, что лекари называли «серыми лёгкими», а фонарщики — «фонарной чахоткой». Суррогатный эфир, которым городской совет за восемь лет до того велел заправлять фонари Брюха, стоил в четыре раза дешевле настоящего. Экономия для городской казны составила, как потом писали в отчёте, «значительную сумму, направленную на благоустройство Срединного Града». Когда Тибальд умирал, он попросил сына открыть окно, чтобы видеть, зажёг ли его сменщик фонари на Канатной. Сменщик зажёг. Тибальд кивнул, сказал: «Хорошо», — и больше ничего не сказал.

Мальчику было двенадцать. Через шесть лет он поступил в курсантскую школу Коллегии Равновесия — единственное место в Империи, куда сына фонарщика из Брюха принимали без взятки, если он сдавал экзамен по Кодексу на высший балл. Он сдал. Он выучил Кодекс наизусть — все двенадцать томов, четыре тысячи шестьсот статей, — потому что ему казалось, что, если знать закон целиком, можно понять, почему один человек живёт под вечным солнцем, а другой умирает, зажигая фонари для других.

Он так и не понял. Но Кодекс помнил до сих пор.

Валериан прошёл мимо четырнадцатого фонаря, не останавливаясь, и только чуть коснулся пальцами нацарапанного солнца — как касаются дверного косяка, уходя из дома.

* * *

У Кривого переулка, где Канатная делала изгиб, стояла часовая мастерская.

Это была крохотная лавка, втиснутая между прачечной и заколоченной пивной, с витриной, в которой на бархате, давно выцветшем до цвета пыли, лежали десятки часов — карманных, каминных, настенных, с кукушками и без, с боем и с музыкой, целых и разобранных. Все они шли. И все показывали разное время. Над дверью висела вывеска — медная шестерёнка размером с тележное колесо, а под ней надпись мелкими рунами Дурката и крупными имперскими буквами: «ФРАР. ЧАСЫ. ЗАМКИ. ВСЁ, ЧТО ТИКАЕТ».

Валериан жил над этой мастерской девять лет.

Дверь была открыта. Из глубины лавки, из-за верстака, заваленного шестерёнками, пружинами и крошечными винтиками, высунулась голова — огромная, лохматая, с рыжей бородой, заплетённой в три косы и заправленной за широкий кожаный пояс, с лупой, вставленной в правый глаз, и с носом, похожим на картофелину, пережившую тяжёлую зиму.

Фрар был гномом. Точнее, бывшим гномом, как он сам говорил: сто двадцать лет назад его изгнали из Казад-Грума за то, что он, по словам Совета Старейшин, «прислушивался к камню без дозволения». Что это значило, Фрар не объяснял. Он осел в Брюхе, выучил имперский язык, научился пить людское пиво, которое презирал, и чинить людские часы, которые презирал ещё больше, и за сто двадцать лет так и не привык к небу, хотя здесь, в Брюхе, неба почти не было видно.

— Уже? — прогудел Фрар. Голос у него был такой, будто говорил колодец. — Рано ты сегодня. Солнце ещё не встало.

— Тут оно не встаёт, Фрар.

— Это ты так думаешь. — Гном вынул лупу из глаза и посмотрел на Валериана, прищурившись. — Ты бледный. Бледнее, чем обычно. Это хорошо, значит, будет работа. А мышь опять на тебя дуется — вон, хвостом дёргает.

Клик на плече Валериана выстучала что-то короткое по пряжке воротника. Фрар понимал её код не хуже Валериана и хмыкнул в бороду.

— Говорит, ты опять её пересушил. Слушай жену, человек. Жена плохого не скажет.

— Меня вызывают наверх, — сказал Валериан. — К Олдрику.

Фрар перестал улыбаться.

Он положил лупу на верстак, вытер огромные руки о кожаный фартук и вышел из-за верстака — маленький, широкий, как дверной проём, на коротких толстых ногах в подкованных сапогах. Подошёл к двери, выглянул наружу, посмотрел вдоль улицы, сначала налево, потом направо. Потом вернулся и сказал, понизив голос до глухого рокота:

— Камни гудят, Валериан.

— Камни Клыка?

— Они самые. Вчера ночью. Я сорок лет слушаю этот город — я знаю, как он звучит. Как скрипят его сваи, как поёт вода в трубах, как ворочаются фундаменты, когда Ахерон поднимается. А камни Клыка всегда молчали. Мёртвые они, понимаешь? Пятьсот лет мёртвые. — Фрар покачал лохматой головой. — А вчера они загудели. Тихо. Вот так. — Он издал низкий, едва слышный звук, похожий на гудение шмеля в закрытой банке. — Будто кто-то далеко-далеко ударил в колокол, а они ответили.

— И что это значит?

— Не знаю. — Гном снова посмотрел на него — долго, тяжело, по-гномьи. — В Казад-Груме, когда я был молодым, Хранители Печати говорили: если старый камень заговорит — значит, где-то оборвалась струна. Мы смеялись над ними. Хранители были старики и сказочники.

— А теперь?

— А теперь я сам старик, — сказал Фрар. — И мне не смешно. Иди, человек. Иди к своему Олдрику. И держи мышь при себе — она умнее вас обоих.

Валериан кивнул и пошёл дальше.

* * *

У нижней станции лифта Третьей лестницы, как всегда по утрам, стояла очередь.

Здесь были рабочие эфирных фабрик Срединного Града — серолицые, молчаливые, в одинаковых брезентовых куртках, с жестяными коробками для обеда под мышкой; прачки с огромными узлами чужого белья, которое они поднимали наверх чистым и спускали вниз грязным; мальчишки-посыльные; торговка цветами с корзиной бледных тепличных фиалок; двое орков в рабочих фартуках, стоявших чуть поодаль от остальных, так, чтобы ни к кому случайно не прикоснуться. Орков пускали в лифт последними, если оставалось место. Обычно не оставалось.

Валериан прошёл мимо очереди — инспекторам Коллегии было положено проходить первыми, — и у самой решётки остановился. Обернулся. Посмотрел на орков. Один был старый, седой, с обломанным клыком; другой — молодой, почти мальчик, с упрямой складкой между бровей.

— Вы двое, — сказал Валериан. — Со мной.

Очередь загудела. Смотритель лифта — толстый, в засаленном мундире с медными пуговицами — открыл было рот.

— Статья триста четвёртая, — сказал Валериан, не повышая голоса. — «Инспектор Коллегии вправе привлекать любых лиц для сопровождения при исполнении». Они меня сопровождают.

— Куда сопровождают, господин инспектор?

— Наверх, — сказал Валериан. — На работу. Они опаздывают.

Старый орк посмотрел на него глубоко посаженными жёлтыми глазами — долго, внимательно, без благодарности и без страха, — и вошёл в клетку. Молодой — за ним.

Решётка лязгнула. Кристалл в основании лифта загудел, и клетка дрогнула и пошла вверх.

IV. Лифт сквозь три неба

Эфирный лифт Третьей лестницы был стар, как сама Империя, и, как сама Империя, всё ещё работал — со скрежетом, с перебоями, с долгими необъяснимыми остановками между ярусами, когда кабина вдруг замирала в пустоте и начинала тихо раскачиваться, а пассажиры замолкали и смотрели друг на друга, — но работал.

Его построили в сто сорок девятом году Победы, при Регенте Оттоне Строителе, и тогда он считался чудом света. На его открытие приехали гномьи мастера из Казад-Грума; они, как рассказывают, долго щупали тросы, цокали языками и сказали в конце концов, что «для людей неплохо». В те годы мастера ещё любили украшать то, что служило всем, и кабину лифта сделали в виде клетки из чёрного кованого железа, увитой бронзовыми листьями — дубовыми, вишнёвыми, виноградными, — а на верхней решётке поставили бронзовую птицу с раскрытыми крыльями. Птица когда-то держала в клюве кристалл, светивший пассажирам в пути. Кристалл давно украли. Птица осталась — с пустым клювом и позеленевшими крыльями, похожая на старуху, которая забыла, что хотела сказать.

Кристалл в основании лифта, огромный, с бочку размером, светился блёкло-голубым и гудел, и этот гул отдавался в подошвах, в коленях, в зубах. Клетка шла вверх вдоль отвесной стены Брюха — той стены, что отделяла нижний город от среднего и была сложена из того же чёрного базальта Клыка, только поверх него за пятьсот лет наросли кирпич, штукатурка, трубы, балконы, лестницы, вывески, бельевые верёвки и целые дома, прилепленные к камню, как ласточкины гнёзда.

Валериан стоял у решётки и смотрел вниз.

Брюхо уходило из-под ног, как дно, видимое сквозь мутную воду. Крыши притонов, крытые ржавым железом и просмолённой парусиной. Узкие, как трещины, переулки, где горели зелёные огоньки суррогатных фонарей. Сточные каналы — чёрные, медленные, с пятнами радужной плёнки. Шлюзы, мосты, баржи. Отблеск изумрудных фонарей в квартале Мокрых Фонарей, где на крышах, как говорили, растут бамбуковые рощи в кадках и где ночью поют на языке, которого никто в Брюхе не понимает. Дальше — Чёрные ворота, низкие и кряжистые, а за ними оркский квартал: кибитки, вросшие в землю, дымы костров, пёстрые полотнища на верёвках. И за всем этим — Ахерон. Тёмная, медленная, огромная гладь реки, уходящая на юг, в дождь, в туман, в никуда.

Старый орк стоял рядом с ним и тоже смотрел вниз.

Он был очень стар — для орка, конечно; орки редко доживают до девяноста, а этому было никак не меньше семидесяти. Кожа серо-зелёная, задубевшая, в мелких морщинах, как кора старого дуба. Левый клык обломан у самого корня. Седые волосы заплетены в одну толстую косу, перехваченную костяным кольцом. На руках, от запястий к локтям, тянулись старые, выцветшие татуировки — узоры, похожие на письмена, только Валериан не знал такого письма.

— Ты не должен был этого делать, человек, — сказал вдруг орк. Голос у него был низкий, хриплый, с тем рокочущим акцентом, с которым орки говорили на имперском, — словно каждое слово перекатывали по камням.

— Чего — этого?

— Брать нас. Они запомнят. — Орк кивнул вниз, на очередь, на смотрителя. — Скажут: инспектор водит с собой зелёных. Скажут: инспектор любит пепельников.

— Пусть говорят.

— Тебе будет плохо.

— Мне уже плохо, — сказал Валериан. — Я сорок лет живу в Брюхе.

Орк коротко хмыкнул — то ли смешок, то ли кашель.

— Тридцать восемь, — сказал он.

Валериан повернулся к нему.

— Что?

— Тебе тридцать восемь. Не сорок. Я помню, как тебя носили на плечах. Фонарщик. Тибальд. Он давал нам огонь, когда наши костры гасли от дождя. Бесплатно. — Орк смотрел вниз, не мигая. — Мы помним, кто давал огонь.

Валериан молчал. Клетка дрогнула, проходя какой-то стык в направляющих, и бронзовая птица над головой качнулась.

— Как тебя зовут? — спросил он наконец.

— Здесь — Грем. Грем-грузчик. — Орк помолчал. — Дома звали иначе. Но дома нет.

— А дом — это где?

Старый орк поднял глаза — не вниз, на Брюхо, и не вверх, на Шпили, а куда-то на север, сквозь стены, сквозь камень, сквозь пятьсот миль дождя и степи.

— Там, где ветер, — сказал он. — Мой дед говорил: ветер помнит всё. Кто строил стены, кто их разбил. Ветер не врёт, люди врут. — Он помолчал и добавил что-то на своём языке — гортанное, ритмичное, похожее одновременно на песню и на стук копыт. Молодой орк, стоявший у дальней решётки, вскинул голову и посмотрел на деда так, словно тот сказал что-то запретное.

— Что это значит? — спросил Валериан.

— Старая песня. Глупая. — Грем отвернулся. — Про то, что первым пал не враг.

— А кто?

Но орк больше ничего не сказал.

* * *

Потом клетка вошла в смог.

На минуту, на две — Валериан никогда не считал — не стало ничего, кроме бурой мглы. Она была плотной, как войлок, и тёплой, как дыхание больного, и пахла серой, мокрым железом, горелым маслом и суррогатным эфиром. Здесь, на середине пути, между Брюхом и Срединным Градом, висела вся копоть, которую выбрасывали в небо сотни фабричных труб, тысячи печей, десятки тысяч фонарей. Смог не поднимался выше — его держала невидимая граница тёплого воздуха, — и не опускался ниже, потому что внизу всегда шёл дождь, и дождь прибивал его к земле. Так он и висел между ярусами, как грязная простыня, натянутая между двумя мирами, и в Брюхе его называли «Пеленой», а в Срединном Граде — «Брюховым потолком».

В Пелене лифт всегда замедлялся. Кристалл гудел натужнее, клетка вздрагивала, и бронзовые листья на решётке покрывались мелкими каплями грязной росы. Молодой орк закашлялся. Прачка с узлом белья, стоявшая в углу, натянула платок на рот и нос. Клик у Валериана на плече недовольно зашевелилась и спряталась за воротник.

Потом смог поредел, расступился — и внизу открылся Срединный Град.

Красные крыши под дождём. Тысячи красных крыш — черепичных, жестяных, медных, — сбегающих по склонам холма, как волны, застывшие в момент удара о берег. Колокольни ремесленных гильдий — каждая со своим флюгером: золотой ключ у Гильдии Замочников, серебряная рыба у Гильдии Рыботорговцев, железная наковальня у Кузнецов, бронзовая книга у Переписчиков. Дымы мануфактур — белые от эфирных, чёрные от угольных. Купола банков. Зелёный квадрат Ботанического сада, где под стеклянными колпаками росли деревья со всего света, кроме тех, что росли в Брюхе. Длинная колоннада Земельной гильдии. Каменные мосты через каналы — девять мостов на одной площади, сходившихся к её центру, как спицы колеса.

А в центре площади Девяти Мостов стояла Арка Героев Клыка.

Её построили в сорок третьем году Победы — тёмная, тяжёлая громада из того же северного базальта, высотой в двенадцать человеческих ростов. На её столбах были высечены рельефы: штурм Железного Клыка, падение чёрных башен, бегство тёмного воинства. А под рельефами — имена. Сто восемь имён тех, кто первым поднялся на стены Клыка. Люди, эльфы, гномы — по тридцать шесть от каждого народа. Время, дождь и копоть стёрли почти все. Каждую весну городские власти обещали обновить надписи. Каждую весну находились дела поважнее. Из ста восьми имён теперь можно было прочесть только девятнадцать, и никто уже не помнил, кем были остальные.

На вершине Арки стояла статуя — женщина в доспехах, с поднятым к небу мечом. Её называли Победой. Меч у неё когда-то был золочёным; теперь он почернел, а у самой статуи откололся нос, и с тех пор она выглядела так, будто вечно морщится от какого-то неприятного запаха.

Валериан смотрел на Арку, пока она не скрылась за колокольней Переписчиков.

Вот тут, сын, начинается мир.

— Срединный ярус! — объявил смотритель, и клетка, лязгнув, остановилась у широкой каменной площадки, где пахло мокрой мостовой, жареными каштанами и конским навозом.

Орки вышли первыми. Старый Грем, проходя мимо Валериана, на мгновение остановился, коснулся двумя пальцами своего обломанного клыка, а потом — лба. Валериан не знал, что значит этот жест. Он узнал это гораздо позже — далеко отсюда, у костра под открытым небом, — и тогда ему стало стыдно, что он не ответил.

* * *

Лифт Третьей лестницы шёл только до Срединного Града. Выше ему ходу не было.

Чтобы подняться в Шпили, нужно было пересечь площадь, пройти по Галерее Регентов — длинному крытому мосту с витражами — и выйти к Мраморному лифту. Это был совсем другой лифт. Белая кабина из полированного камня, отделанная серебром; бархатные скамьи; хрустальный плафон под потолком; лифтёр в ливрее с белыми перчатками и такой прямой спиной, словно его в детстве привязали к доске. У входа стояли двое гвардейцев Палаты в серебряных кирасах и проверяли пропуска.

Валериан показал служебный жетон. Гвардеец посмотрел на жетон, потом на мокрый плащ, потом на шрам — и, чуть заметно поморщившись, отступил.

В кабине уже кто-то был.

У дальней стены, на бархатной скамье, сидел высокий эльф — неподвижный, прямой, в длинном серебристо-сером одеянии, расшитом мелкими листьями. Лица его не было видно: его закрывала маска из прозрачного стекла, тонкая, как мыльный пузырь, сквозь которую проступали только смутные очертания черт, будто смотришь на лицо сквозь воду. Рядом с ним стояли двое слуг — тоже эльфы, тоже в масках, но попроще, — и держали между собой небольшой ларец из чёрного дерева, окованный серебром.

Валериан знал, кто это. Посольство Парящих Садов Сильв-Эрин прибыло в столицу три недели назад, и о нём много писали в листках: эльфы приехали обсуждать торговлю кристаллами и пошлины на шёлк. Посол был из какого-то Высшего Дома — Валериан не запомнил, из какого. Эльфы из Садов редко спускались к людям. Говорили, что они не выносят запаха людских городов, что они носят маски, чтобы не дышать человеческим воздухом, и что за последние сто лет никто из людей не видел лица высокорождённого эльфа.

Решётка закрылась. Кабина бесшумно, мягко, без единого толчка пошла вверх — так, как скользит по воде лебедь.

Клик на плече Валериана вдруг замерла.

Потом очень тихо, почти неслышно, застучала по пряжке воротника. Валериан опустил глаза, будто разглядывая пол, и прочитал:

«Ларец. Внутри — живое. Много. Не дышит».

Он медленно поднял глаза на ларец. Тот был закрыт, заперт на серебряный замок в виде листа. Из-под крышки не просачивалось ни звука, ни света. Но Клик никогда не ошибалась.

Эльф в стеклянной маске повернул голову. Сквозь мутное стекло Валериан не видел его глаз, но почувствовал взгляд — холодный, внимательный, как прикосновение лезвия к шее.

— Вы смотрите на мой ларец, человек, — сказал посол. Голос у него был певучий, чистый, с долгими гласными, — красивый голос, как у хорошей скрипки. И совершенно пустой.

— Простите, ваше высочество, — сказал Валериан. — Профессиональная привычка. Я смотрю на всё, что заперто.

— Это дар, — сказал эльф. — Дар Лорду-Регенту от моего Дома. В знак дружбы между нашими народами. Дружбы, скреплённой пятьсот лет назад кровью под стенами Тьмы.

— Тогда я тем более не смею смотреть, — сказал Валериан и отвёл глаза.

Посол помолчал. Потом отвернулся. Остаток пути они проехали в тишине.

Кабина поднималась, и в её хрустальном плафоне свет становился всё ярче, всё теплее, всё золотее — пока наконец не стал таким ярким, что Валериану пришлось зажмуриться.

V. Под искусственным солнцем

Лифт вышел из облаков, и сразу ударило солнце.

Оно ударяло всегда, хотя Валериан поднимался сюда сотни раз за двадцать лет службы. Он знал, что это случится; он готовился; он щурился заранее. И всё равно каждый раз это было как удар в лицо — золотой, сухой, тёплый, бесстыдный свет, обрушивающийся сверху, как вода из опрокинутого ведра. После Брюха, после Пелены, после красных мокрых крыш Срединного Града этот свет был почти непристойным. Он ничего не скрывал и ничего не прощал. Он высвечивал каждую пылинку на рукаве, каждое пятно на плаще, каждую морщину у глаз, — и делал это с таким равнодушным великолепием, с каким солнце в пустыне высвечивает кости павших верблюдов.

Двери Мраморного лифта бесшумно разошлись. Эльфийский посол поднялся со скамьи, не взглянув на Валериана, и вышел, а за ним — слуги с чёрным ларцом. Валериан подождал, пока они отойдут, достал из кармана тёмные очки в тонкой стальной оправе — специальные, для Шпилей, купленные у слепого оптика на Медном рынке, — надел их и вышел следом.

Он стоял на Террасе Прибытия.

Это была широкая площадка из белого мрамора, огороженная балюстрадой с вазонами, в которых цвели розы — алые, белые, золотые, — и кусты жасмина, подстриженные в форме шаров. Под ногами был мрамор, такой чистый, что в нём отражалось небо. Над головой было небо — ясное, глубокое, прозрачно-голубое, без единого облака, какого никогда не бывало в Брюхе и почти никогда в Срединном Граде. А посреди этого неба, на тонком, как игла, шпиле Башни Света, сиял кристалл.

Искусственное солнце. Его невозможно было разглядеть — только почувствовать: огромный сгусток золотого сияния в бронзовой оправе, от которого во все стороны расходились лучи, тёплые, ровные, неподвижные. Настоящее солнце движется, встаёт и садится. Это — не двигалось никогда. Четыреста тринадцать лет оно висело на одном и том же месте, светило одним и тем же светом, и под ним всегда было одно и то же время дня: девятый час утра, ясный и тёплый, когда роса уже высохла, а жара ещё не пришла.

Валериан подошёл к балюстраде и посмотрел вниз.

Внизу было облако. Ровное, белое, плотное, как взбитые сливки, оно лежало у подножия Шпилей бескрайним полем, и сквозь него ничего не было видно — ни Срединного Града, ни Брюха, ни реки. Только белое. Из облака поднимались белые башни, и казалось, что Шпили стоят не на земле, а на небе, что под ними нет никакого города, никаких людей, никаких фонарей и шлюзов, и никогда не было. Дождь шёл где-то там, под облаком. Здесь его не существовало.

Чем выше — тем суше, подумал Валериан. И чем суше — тем меньше помнят, откуда берётся вода.

Самокрутка, которую он, забывшись, всё ещё держал в пальцах — погасшая, размокшая, — вдруг выпустила последнюю тонкую струйку дыма. Дым поднялся над балюстрадой, помедлил, словно раздумывая, — и свернулся в маленькую чёткую стрелку, остриём вниз. Туда, под облако.

— Знаю, — сказал Валериан тихо. — Не напоминай.

Стрелка растаяла в золотом свете.

* * *

Путь к Башне Равновесия лежал через Висячие сады.

Их разбили на мраморных террасах между башнями, на мостах, на балконах, на крышах — везде, куда можно было насыпать земли. Землю для них, как говорили, привезли когда-то из Валларии, самую лучшую, самую чёрную, и каждую весну подсыпали свежую. Здесь росло всё, что может расти под вечным утренним солнцем: апельсиновые деревья в кадках, кипарисы, лавры, тюльпаны, лилии, плющ, виноград, гранаты, розы — бесконечные розы, сотни сортов, — и редкие южные цветы с длинными именами, которые садовники Шпилей выписывали из-за моря. В садах журчали фонтаны. Пели птицы в золочёных клетках. По аллеям, посыпанным белым песком, прогуливались люди.

Люди Шпилей. Валериан всегда смотрел на них с тем странным, отстранённым любопытством, с каким смотрят на рыб в аквариуме. Они были красивы — почти все. Высокие, стройные, с гладкой кожей, никогда не знавшей ветра; с волосами, уложенными в сложные причёски; в лёгких одеждах светлых тонов — кремовых, жемчужных, лавандовых, бледно-золотых. Дамы с кружевными зонтиками, которые им были не нужны. Господа с тростями, на которые им не нужно было опираться. Дети в белых костюмчиках, играющие в серсо на лужайке. Старики, которые не выглядели стариками. Где-то играла лютня — медленную, сладкую, бесконечно приятную мелодию. Где-то смеялись — тихо, мелодично, как звенят хрустальные бокалы.

bannerbanner