
Полная версия:
Песнь Иссохшего Сада
Валериан ничего не ответил. Он смотрел на Олдрика, а Олдрик смотрел на него, и между ними лежали семь полос золотого света, как решётка.
— Поезд отходит в полдень, — сказал Олдрик. — С Южного вокзала. Билеты у Кассиана. Ступайте.
Валериан поднялся. Кресло скрипнуло, отпуская его с явным облегчением. Он пошёл к дверям — по чёрно-белым клеткам мраморного пола, как пешка по доске, — и у самых дверей, сам не зная зачем, обернулся и в последний раз посмотрел на фреску.
На безликую фигуру Малара над чёрными башнями.
И ему вдруг показалось — так бывает от усталости, от бессонной ночи, от горького дыма, от золотого света, бьющего в глаза, — что фигура стоит не над крепостью, а перед ней. Не на башне, а у её подножия, лицом к наступающим армиям. И руки её подняты не к небу в злом заклятье, а в стороны, широко, — как раскидывает руки человек, загораживая собой дверь.
Как будто заслоняет.
Он моргнул. Наваждение прошло. На фреске была крепость, на крепости — Тёмный Лорд, над Тёмным Лордом — солнце.
— Что-то ещё, старший инспектор? — спросил Олдрик из-за стола, не поднимая головы.
— Нет, Магистр.
— Тогда закройте за собой дверь.
Валериан закрыл.
III. Гаспар
Сержант Гаспар Кнелл ждал его внизу, в Зале Двенадцати Весов, у подножия статуи седьмого Магистра — Фабиана Строгого, того самого, что ввёл в Устав статью о «хранении знаний», — и ел пирожок с луком.
Это было святотатство, разумеется. В Башне Равновесия не ели, не пили, не смеялись и не сидели на ступенях. Двое стражей у дверей смотрели на Гаспара с выражением людей, которые видят, как кто-то справляет нужду в храме, но не решаются вмешаться, потому что этот кто-то очень большой.
Гаспар действительно был очень большим. Ростом на голову выше Валериана и вдвое шире в плечах, он напоминал не столько сержанта Коллегии, сколько трактирщика из Срединного Града — из тех, что сами выкидывают пьяных за дверь и сами же потом выносят им опохмелиться. Лицо у него было красное, круглое, добродушное, с пышными рыжеватыми усами, которые он отращивал двадцать лет и которыми гордился больше, чем всеми своими служебными наградами. Нос — картошкой, перебитый в двух местах. Руки — огромные, с толстыми пальцами, руки каменотёса, — он и был когда-то каменотёсом, пока в двадцать пять лет не поступил на службу в Коллегию, потому что там платили регулярно. Синий мундир сержанта сидел на нём так, словно его шили на человека поменьше и подогнали в последний момент, расставив все швы.
Он служил с Валерианом шесть лет. За эти шесть лет он научился трём вещам: молчать, когда начальство курит; не задавать вопросов, на которые не хочешь знать ответа; и всегда носить с собой еду, потому что начальство про еду забывало.
— Пирожок? — предложил он, протягивая промасленный свёрток.
Валериан взял пирожок. Он был ещё тёплый — Гаспар держал их за пазухой, — и пах луком, тестом и почему-то домом.
— Валлария, — сказал Валериан, откусывая. — Полдень. Три дня туда, сколько-то там, три обратно.
— Валлария? — Гаспар перестал жевать. — Это где вишни?
— Это где вишни.
— Три дня туда… — Гаспар погрустнел — медленно, всем лицом, как грустнеют большие добрые собаки. — Господин инспектор, у младшей в четверг именины. Восемь лет. Я ей обещал.
— Что обещал?
— Куклу. — Гаспар понизил голос, словно признавался в преступлении. — Фарфоровую. Со шпилевыми глазами, которые закрываются, когда её кладёшь. Она такую видела в витрине на Медном рынке, у Доминика-игрушечника, и с тех пор только о ней и говорит. Каждый вечер. «Папа, а у Белинды будут глаза, которые закрываются?» Она её уже назвала, понимаете. Белиндой. А у неё ещё и куклы-то нет.
— Купишь в Валларии. Говорят, там делают хороших кукол из соломы. С венками.
— Из соломы, — проворчал Гаспар. — Она хочет фарфоровую, господин инспектор. Белинда не может быть из соломы. Это несерьёзно. — Он вздохнул так, что статуя Фабиана Строгого, кажется, покачнулась. — Три марки, господин инспектор. Три марки за куклу! Знаете, сколько это хлеба? По нынешним-то ценам?
Валериан знал. Три марки — это месячное жалование младшего констебля. Это полтора месяца хлеба для семьи в шесть ртов. Это половина того, что Гаспар получал в месяц, и Валериан знал также, куда уходила вторая половина: на лекаря для тёщи, которая третий год кашляла по ночам серым кашлем, на долги за квартиру, на башмаки для четверых детей, которые вырастали из башмаков быстрее, чем Гаспар успевал их покупать.
Он сунул руку в карман — в тот, где обычно лежали деньги, когда они лежали, — нашёл там полторы марки серебром и горсть медяков. Всё, что осталось до конца недели. Молча вложил в огромную ладонь Гаспара.
— Да что вы, господин инспектор, — смутился Гаспар, и его красное лицо покраснело ещё больше. — Не надо. Я не к тому…
— Остальное добавишь. Купишь до отъезда — Медный рынок по дороге к вокзалу. Отправишь с посыльным.
— Господин инспектор…
— Белинда не может ждать до Валларии, — сказал Валериан. — Это несерьёзно. Пошли.
* * *
До полудня оставалось два часа. Они спустились Мраморным лифтом в Срединный Град — Гаспар всю дорогу молчал и смотрел в пол, сжимая в кулаке монеты, — и пошли через площадь Девяти Мостов к Медному рынку.
Медный рынок занимал целый квартал под стеклянной крышей, почерневшей от копоти, — огромный, гулкий, бесконечный лабиринт лавок, прилавков, палаток, ларьков, где торговали всем, что сделано из металла, и многим, что сделано из чего-нибудь ещё. Медники стучали молотками. Точильщики крутили колёса, рассыпая искры. Продавцы кристаллов зазывали покупателей, держа над головой светящиеся камни — голубые, белые, розовые, — и Валериан машинально отметил, что камни светят тусклее, чем год назад. Или ему показалось.
Лавка Доминика-игрушечника пряталась в дальнем углу рынка, между мастерской гравёра и лавкой подержанных шпаг. Это была узкая, тёмная, тёплая щель, сверху донизу заставленная игрушками: оловянные солдатики целыми полками — люди в золочёных латах и эльфы в серебряных плащах, идущие на приступ картонного Клыка; заводные лошадки; кораблики; волчки; деревянные гномы с настоящими крошечными молоточками; и — на самом видном месте, в стеклянной витрине, на подушечке из красного бархата — куклы. Фарфоровые. С кудрями из настоящих волос, в кружевных платьях, с румяными щёчками и глазами из голубого стекла, которые закрывались, если куклу положить.
Гаспар выбирал долго. Он брал каждую куклу в свои огромные руки так осторожно, словно она была живой и могла заплакать, клал её на спину, смотрел, как опускаются ресницы, снова поднимал, смотрел, как они открываются, и что-то бормотал себе под нос. Доминик-игрушечник — сухонький старичок с пушистыми бакенбардами — смотрел на него с умилением и не торопил.
Наконец Гаспар выбрал. Кукла была в голубом платье, с белыми кудрями и с родинкой над губой.
— Вот эта, — сказал он. — Это Белинда. Это точно она.
Он отсчитал три марки — полторы своих, полторы Валериановых, — и Доминик завернул куклу в розовую бумагу и перевязал лентой.
— Именины? — спросил игрушечник.
— Восемь лет, — гордо сказал Гаспар.
— Поздравьте от меня, — сказал Доминик. — Восемь лет — хороший возраст. В восемь лет ещё веришь, что у кукол закрываются глаза, потому что они спят.
Гаспар вышел из лавки, прижимая свёрток к груди, и долго стоял у входа, не говоря ни слова. Потом вдруг сказал, не глядя на Валериана:
— Знаете, господин инспектор, мне иногда кажется, что я не на той стороне.
Валериан посмотрел на него.
— В каком смысле?
— Не знаю. — Гаспар пожал плечами. — Не в смысле — преступником стать. Нет. А просто… Мы же служим Равновесию, так? Порядку. Чтобы всё было как надо. А как надо — это когда моя тёща кашляет серым, потому что мы живём у самой Пелены и дышим этой дрянью, а в Шпилях у людей розы круглый год? Это равновесие? — Он помолчал. — Простите. Глупости говорю. Это от недосыпа.
— Это не глупости, Гаспар.
— Глупости, — твёрдо сказал сержант. — Мне нельзя такое думать. У меня четверо детей. Тот, у кого четверо детей, должен думать только об одном: чтобы у них были башмаки. Остальное — для тех, у кого детей нет. — Он вдруг смутился, поняв, что сказал. — Простите, господин инспектор. Я не про вас.
— Про меня, — сказал Валериан. — И ты прав.
* * *
Гаспар жил в Кирпичном переулке, на самой границе Срединного Града и Брюха — там, где Пелена опускалась ниже всего и где дома стояли, наполовину утонув в смоге, как сваи в болоте. Это был узкий, тёмный, сырой переулок, где кирпич давно стал чёрным, а бельё на верёвках никогда не высыхало до конца.
Квартира Кнеллов занимала две комнаты на третьем этаже облезлого дома с покосившимся балконом. Когда Гаспар открыл дверь, на него сразу налетели дети — трое, нет, четверо, — повисли на руках, на шее, на ногах, закричали все разом. Старший, лет четырнадцати, высокий и угловатый, с отцовскими руками; две девочки погодки, лет одиннадцати и десяти, в одинаковых передниках; и младшая — маленькая, светловолосая, с серьёзными глазами, — которая не кричала, а стояла в стороне и смотрела на свёрток в розовой бумаге.
— Это не тебе, — сказал ей Гаспар строго. — Это в четверг.
— Я знаю, — сказала девочка. — Я просто смотрю.
Из второй комнаты вышла жена — Марта Кнелл, полная, румяная, с мокрыми руками и усталым лицом, — и, увидев Валериана, торопливо вытерла руки о передник и поклонилась.
— Господин инспектор. Проходите, проходите. Чаю?
— Спасибо, сударыня. Мы на минуту.
Из-за занавески в углу донёсся кашель — сухой, долгий, надрывный, с тем особым скрежещущим присвистом, который в Брюхе знал каждый. Серый кашель. Марта на мгновение замерла, прислушиваясь, — и Валериан увидел, как у неё на лице промелькнуло выражение, которое он знал слишком хорошо: страх, усталость и стыд, всё вместе.
— Мама, — сказала она тихо. — Третий год уже. Лекарь говорит — нужен воздух. Горный. Или хотя бы верхний, над Пеленой. А где ж его взять, этот воздух.
Гаспар собирал вещи молча, быстро, по-солдатски: смена белья, бритва, фляга, запасная обойма для пистолета. Свёрток с куклой он отдал жене, и та спрятала его на верхнюю полку, за горшками.
Уже в дверях младшая дочь вдруг подбежала к Валериану, дёрнула его за полу плаща и спросила:
— Господин инспектор, а правда, что у вас есть живая железная мышка?
Клик, высунувшись из-за воротника, посмотрела на девочку голубыми огоньками глаз. Девочка ахнула.
— Её зовут Клик, — сказал Валериан.
— Она кусается?
— Только меня.
Девочка серьёзно подумала и сказала:
— Значит, она вас любит.
Клик выстучала по пряжке воротника что-то короткое. Валериан не стал переводить.
IV. «Ахеронская стрела»
Эфирный поезд «Ахеронская стрела» уходил с Южного вокзала ровно в полдень — как уходил последние восемьдесят лет, без единого опоздания, о чём с гордостью сообщала медная табличка у входа на перрон.
Южный вокзал был одним из чудес Срединного Града — огромный зал под арочной крышей из стекла и чугуна, похожий на перевёрнутый скелет кита. Под его сводами гуляло эхо: гудки, свистки, крики носильщиков, стук колёс багажных тележек, голоса разносчиков газет — «Листок Срединного! Хлеб снова дорожает! Посольство эльфов у Регента!» — и над всем этим, ровно, низко, неумолчно — гул эфирных кристаллов, похожий на гудение огромного улья.
«Стрела» стояла у четвёртой платформы. Длинный, обтекаемый состав из тёмно-зелёных вагонов с медной отделкой, с круглыми окнами, как у корабля, и с бронзовой фигурой летящей цапли на носу головного вагона. Под каждым вагоном, в бронзовых гнёздах, горели эфирные кристаллы — по четыре на вагон, голубые, ровные, — и от них по перрону расходилось холодное сияние. Колёс у «Стрелы» не было. Она парила над рельсами на высоте ладони, едва заметно покачиваясь, как лодка у причала.
Валериан и Гаспар ехали третьим классом — Коллегия не баловала инспекторов. Третий класс был в хвосте поезда: деревянные скамьи, железные полки для багажа, запах табака, лука и мокрой шерсти, крестьяне с корзинами, солдаты в отпуску, бродячий лудильщик со своим скарбом, монахиня Ордена Трёх Светил с чётками.
Но, проходя вдоль состава к своему вагону, Валериан замедлил шаг у первого класса.
У дверей головного вагона — бархатные занавески, позолота, кресла с высокими спинками — стояли люди в серых мантиях. Четверо. Длинные, до пят, мантии из тонкой серой шерсти, капюшоны опущены на плечи. Лица — молодые, бледные, гладко выбритые, неподвижные. Они ничего не делали — просто стояли у вагона, сложив руки, как стоят монахи во время службы, — и все пассажиры, проходившие мимо, невольно ускоряли шаг и отворачивались.
На плече у каждого была фиолетовая печать Коллегии.
Валериан не знал этих людей. Двадцать лет в Коллегии — он знал всех инспекторов, всех секретарей, всех стражей, всех судебных алхимиков, всех писарей и даже всех уборщиков Башни Равновесия. Этих он не знал. И печать на их плечах была не такой, как у всех: не весы с двумя чашами, а что-то другое, что он не мог разглядеть издалека.
Один из них — тот, что стоял ближе всех к двери, — повернул голову и посмотрел на Валериана. Глаза у него были светлые, сухие, без блеска — как стёкла пустых окон.
Валериан выдержал этот взгляд. Он умел выдерживать взгляды — убийц, шантажистов, безумцев, вдов, Магистров. Обычно люди отводили глаза первыми, потому что в его глазах было то, что в Брюхе называли «фонарщицкой тоской»: усталость, которая ничего не боится, потому что ей уже всё равно. Но человек в сером не отвёл глаз. Он смотрел на Валериана так, как смотрят на предмет, — не враждебно, не настороженно, а с ровным, скучающим вниманием счетовода, сверяющего опись. И Валериан вдруг с отвратительной ясностью понял, что его уже посчитали. Внесли в какую-то графу. Поставили напротив его имени какой-то знак.
Клик под воротником сжалась в комок и не шевелилась до самого вагона.
Валериан отвернулся и пошёл к своему вагону.
— Кто это? — тихо спросил Гаспар, догоняя его.
— Не знаю.
— Наши?
— Не знаю, — повторил Валериан. — Но они едут в нашем поезде.
* * *
Гудок — долгий, низкий, вибрирующий — прокатился под стеклянными сводами. «Стрела» дрогнула, качнулась и пошла — бесшумно, плавно, без единого толчка, словно не поезд тронулся с места, а вокзал медленно поплыл назад.
Валериан сел у окна. Гаспар напротив развернул «Листок Срединного Града», прочитал заголовок, вздохнул, сложил газету на коленях — и через три минуты уснул, уронив голову на грудь и тихо, басовито захрапев. Он умел засыпать где угодно и когда угодно — на посту, в засаде, в трясущейся телеге, — и Валериан ему всегда завидовал.
Город остался позади. Последние фабрики Брюха — длинные кирпичные корпуса с трубами, похожими на воздетые пальцы. Последние трущобы, последние свалки, последние огороды на пустырях, где старухи в чёрных платках выращивали капусту на отравленной земле. Потом — городская стена, старая, полуразрушенная, с проломами, в которых паслись козы. А потом — открытое пространство, широкое, зелёное, мокрое.
Дол Ахерона.
Здесь, в широкой речной долине, тысячу лет назад родилась Империя — когда ещё не было ни Империи, ни Коллегии, ни Шпилей, а были только люди, пришедшие к реке с юга, с топорами, сетями и надеждой. Об этом рассказывали старые сказания, которые Валериан когда-то читал в курсантской библиотеке, — сказания Эры Истока, тёмные и путаные, полные имён, которые ничего не значили, и событий, которые никто не мог проверить. Люди пришли к Ахерону, говорили сказания, потому что здесь была добрая земля и тихая вода, и здесь они поставили первые деревни, и первые курганы своих королей, и первые сторожевые башни против северных кочевников, которых тогда ещё не называли орками.
Всё это было видно из окна поезда, если знать, куда смотреть.
Старые деревни с каменными мельницами на ручьях — серые, приземистые, с соломенными крышами, такие древние, что казались частью пейзажа, как валуны. Курганы — длинные зелёные холмы, похожие на спящих зверей, с одинокими дубами на вершинах; на некоторых стояли камни с рунами, которые никто уже не умел читать. Разрушенные сторожевые башни — круглые, без крыш, увитые плющом, глядящие на север пустыми глазницами бойниц, — к ним никто не ходил, и местные говорили, что там живут совы и призраки. Каменные мосты через ручьи, горбатые, без перил, построенные неизвестно кем и неизвестно когда. Межевые столбы с полустёртыми гербами исчезнувших родов.
Дождь здесь шёл тише — не сплошной стеной, как в Брюхе, а мелкой, тёплой моросью, сквозь которую иногда проглядывало бледное солнце. И здесь даже пахло иначе: сквозь щели в оконной раме тянуло землёй, прелой листвой, свежей травой, дымом из печных труб, навозом, яблоневым цветом. Валериан приоткрыл окно и вдохнул полной грудью — и закашлялся, потому что его лёгкие, привыкшие к Брюху, не знали, что делать с чистым воздухом.
Он смотрел на поля и сначала не мог понять, что его тревожит.
Поля были красивы — по-весеннему, юно, ярко. Молодая пшеница поднималась ровными зелёными рядами, как щетина. Озимые рожь и ячмень уже колосились. На лугах паслись коровы, рыжие и пёстрые. Вдоль межей цвёл шиповник. Всё было так, как и должно быть весной в Доле Ахерона. Почти всё.
Потом он понял.
Поля были не везде одного цвета.
Посреди молодой весенней зелени, то тут, то там, лежали пятна. Неровные, бесформенные, словно кто-то пролил на землю пепел из огромного котла. Серые. Сухие. Неподвижные. Над ними не качалась трава — хотя вокруг ветер гнал по пшенице зелёные волны. В них не копались птицы — хотя рядом, на зелёном, целые стаи грачей бродили по бороздам. Иные пятна были размером с крестьянский двор, иные — с целое поле. Одно, совсем близко к дороге, захватило половину яблоневого сада: с одной стороны деревья стояли в белом цвету, а с другой — серые, словно отлитые из золы, с серыми цветами на серых ветках.
Дождь падал на эти пятна, и Валериан готов был поклясться — хотя поезд шёл быстро и он не мог разглядеть точно, — что капли исчезали, касаясь серого, не оставляя на нём ни тёмного пятнышка, ни блеска.
Он смотрел, и смотрел, и считал. Одно пятно. Второе. Третье, у самой реки. Четвёртое — на склоне холма, у кургана, и серым был сам курган, и серым был одинокий дуб на его вершине. Пятое. Шестое. Седьмое.
Он перестал считать на двадцать третьем.
Самокрутка у него в пальцах — он не помнил, когда успел её зажечь, — тлела, и дым от неё, уносимый сквозняком из приоткрытого окна, вдруг задержался на стекле, распластался по нему и свернулся в вопросительный знак — маленький, чёткий, сизый на фоне серого пятна за окном.
Валериан не стал его отгонять.
* * *
Около трёх часов пополудни в вагон вошёл кондуктор — пожилой, грузный, с усами, похожими на две метлы, — и пошёл между скамьями, проверяя билеты. У скамьи Валериана он задержался, посмотрел на жетон, потом на спящего Гаспара, потом в окно, на очередное серое пятно, проплывавшее мимо.
— Видите, господин инспектор? — сказал он тихо, наклонившись. — Видите?
— Вижу.
— Год назад их не было. Ни одного. Я по этой линии тридцать лет езжу, я каждое поле знаю, каждое дерево. Год назад — ни одного. Полгода назад — три. А теперь… — Кондуктор покачал головой. — Говорят, это зараза. С юга. Говорят, скотина, которая туда забредает, — не возвращается. Говорят, если ступить на это серое ногой, то нога… — Он не договорил. — Вы ведь из Коллегии, господин инспектор. Вы не знаете, что это?
— Не знаю.
— А в Коллегии знают?
Валериан посмотрел на него — на старое, усталое, испуганное лицо, — и ответил:
— Наверное, знают.
Кондуктор кивнул, как будто это его успокоило, выпрямился и пошёл дальше. Валериан смотрел ему вслед и думал о четырёх людях в серых мантиях, сидевших в бархатных креслах первого класса.
Наверное, знают.
V. Кто был стеной
На станции Вересковый Брод «Стрела» стояла пять минут.
Это была маленькая станция на границе Дола Ахерона и Вересковых Марок — одноэтажный домик из серого камня под черепичной крышей, деревянный навес над перроном, водокачка, которая давно не качала воду (эфирным поездам вода была не нужна), и колокол на столбе, в который никто не звонил. За станцией начинались холмы — пологие, бурые, поросшие вереском, ещё не зацветшим, и дроком, уже цветущим ярко-жёлтыми огоньками. Над холмами низко висели тучи. Где-то далеко лаяла собака.
Гаспар всё ещё спал. Валериан встал, потянулся — спина затекла от деревянной скамьи, — и вышел на перрон размять ноги.
Под навесом, на перевёрнутом ящике, сидела старая крестьянка в чёрном платке и продавала мочёные яблоки из деревянной кадки. Яблоки были маленькие, жёлтые, сморщенные, плавали в мутном рассоле с листьями смородины и пахли так, что у Валериана сразу заурчало в животе: пирожок Гаспара был давно, а с утра он ел только уклеек. Он подошёл, купил шесть штук — для Гаспара, когда проснётся, и для себя.
Старуха отсчитывала ему сдачу медленно, по одной монетке, шевеля губами, — и, не поднимая глаз, тихо напевала что-то себе под нос. Старую песенку, детскую, на мотив колыбельной — простой, качающийся, из трёх нот.
— Что поёте, матушка? — спросил Валериан.
Она подняла на него глаза — выцветшие, светло-голубые, как небо над Брюхом в редкий ясный день, — и посмотрела долго, внимательно, словно решала, стоит ли ему отвечать.
— То, что бабка пела, господин, — сказала она наконец. — А ей — её бабка. А той — её. Так и поём. Детям на ночь.
— Спойте мне.
Старуха помолчала. Потом пропела — негромко, чисто, неожиданно молодым голосом, совсем не похожим на её сморщенное лицо:
Серая пыль — к серой зиме,
серая пыль — к пустой суме,
серая пыль придёт за тобой,
если забудешь, кто был стеной.
Валериан стоял неподвижно, с кульком яблок в руках.
— Кто был стеной? — переспросил он.
Старуха пожала плечами.
— А кто ж его знает, господин. Песня старая. Слова в ней — что зубы у меня: какие остались, те и жуют. Бабка говорила, раньше там было больше. Куплетов пять или шесть. И все про стену. А потом забыли. Одно это и осталось.
— А серая пыль? Вы знаете, что это?
Она посмотрела на него — и вдруг, впервые, отвела взгляд, посмотрела куда-то за станцию, на холмы.
— Знаю, господин, — сказала она тихо. — Теперь знаю. Раньше думала — сказка. Для детей. Чтобы слушались. А теперь вон — у Мельникова ручья, за вторым холмом. С зимы. Овцы туда ходили — и нету овец. Пастушонок за ними пошёл — и нету пастушонка. — Она замолчала. — Ваши приезжали. В серых плащах. Ходили, смотрели. Сказали — болезнь почвы. Сказали — не ходить туда и не болтать. А я и не болтаю. Я пою.
Гудок «Стрелы» прорезал воздух — долгий, тоскливый.
— Ступайте, господин, — сказала старуха. — Поезд ждать не будет. Он никого не ждёт.
Валериан вернулся в вагон, положил яблоки на столик перед спящим Гаспаром и сел у окна. Поезд тронулся. Станция поплыла назад — серый домик, навес, водокачка, маленькая чёрная фигура на перевёрнутом ящике.
Он долго смотрел в окно, повторяя про себя последнюю строку. Слова перекатывались в голове, как камешки в ручье.
Если забудешь, кто был стеной.
Стеной. Не «кто построил стену». Не «кто стоял на стене». Кто был стеной. Как будто стена — это не камень, а кто-то живой. Кто-то, кого можно забыть.
Дым его самокрутки свернулся на стекле в странную фигуру — длинную горизонтальную линию, а над ней — изогнутую дугу, как купол. Валериан смотрел на неё, пока она не растаяла.
* * *
К вечеру «Стрела» вошла в Валларию.
Это было видно сразу, даже не глядя на станционные вывески: земля изменилась. Холмы стали мягче, круглее, ниже. Вереск и дрок сменились виноградниками — ровными рядами низких, ещё безлистных лоз на подпорках, взбегающих по южным склонам. Между виноградниками стояли белые фермы под красной черепицей, с кипарисами у ворот. Вдоль дороги потянулись сады — яблони, груши, сливы, абрикосы, — и все они цвели: белым, розовым, бледно-лиловым, и цвет их стоял над землёй лёгким облаком, сквозь которое пробивалось закатное солнце. Здесь было теплее. Дождь кончился. Небо на западе очистилось и горело золотом и медью.
Валериан никогда раньше не был в Валларии. Он смотрел на неё и понимал, почему её называли житницей Империи — и почему поэты Срединного Града, ни разу здесь не бывавшие, писали о ней стихи. Это была земля, которая хотела жить. Земля, которая рожала — щедро, жадно, без устали, — пшеницу, вино, хлеб, плоды, цветы. Даже сейчас, весной, когда ещё ничего не созрело, от неё исходило ощущение изобилия, тёплой, сытой, глубокой силы.

