
Полная версия:
Песнь Иссохшего Сада

Юрий Адаменко
Песнь Иссохшего Сада
Был сад — и не стало сада,
лишь пыль на ладонях серых.
Мы звали это наградой,
а это был счёт — за веру.
— Гимн поверженного мира, Песнь первая
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПЕПЕЛ ВАЛЛАРИИ
Глава первая
ГОРОД ТРЁХ ЛЕСТНИЦ
Говорят, Актавиум заложили в год Победы на камнях, привезённых с развалин Клыка, — чтобы город стоял на костях Тьмы. Летописцы позднейших времён находили в этом горькую справедливость. Город и вправду стоял на костях. Только не на тех.
— Летопись Серой Стражницы. Книга Свидетельств, I
I. Дождь над Актавиумом
Дождь над Актавиумом не начинался и не кончался. Он просто был — как был старый камень под ним, как была река Ахерон, тёмная и неторопливая, что пятьсот лет несла к далёкому морю городскую копоть, и как были три великие лестницы, по которым город поднимался от воды к небу, будто человек, всю жизнь карабкающийся из ямы и так и не решивший, что будет делать наверху.
Старики в Брюхе говорили, что когда-то дождь шёл только по осени, а весной над Ахероном стояли туманы — белые, тихие, пахнущие яблоневым цветом из заречных садов, — и рыбаки выходили в них на лодках с фонарями, и казалось, будто по реке плывут звёзды. Старики говорили, что тогда в Ахероне водились серебряные угри длиной в человеческий рост и что их ловили только в ночь Победы, по одному на улицу, и съедали всем кварталом, с хлебом и тёмным пивом, распевая песни, которых теперь никто не помнит. Старики много чего говорили. Им не верили, как не верят всякому, кто помнит лучшее время, — потому что лучшее время всегда кончается ровно тогда, когда рождаешься ты сам.
Но книги говорили то же самое, а книги не бывают стариками.
В Городском хранилище Срединного Града, в зале, куда не пускали никого, кроме переписчиков и мышей, лежала «Хроника Основания» — тяжёлый том в переплёте из потемневшей бычьей кожи, с медными уголками, позеленевшими от времени. Её начал писать брат Аврелиан Тихий, монах Ордена Трёх Светил, в первый год после Падения Клыка, когда на месте нынешнего Актавиума ещё стоял военный лагерь победителей: палатки, коновязи, походные кузни и длинные ряды свежих могил вдоль реки. Брат Аврелиан записал, что в тот год над Ахероном было так много солнца, что вода в реке казалась золотой, и что солдаты, вернувшиеся с севера, плакали, когда видели, как в заречных лугах цветёт клевер. «Ибо, — писал он своим ровным, круглым почерком, — шли мы в землю Тьмы, где не растёт ничего, кроме пепла, и вернулись в землю, где всё растёт. И думали мы, что так будет вечно, ибо Тьма повержена, и некому больше отнимать у нас свет».
Брат Аврелиан ошибся, как ошибаются все, кто пишет слово «вечно». Но об этом позже.
Город заложили на третий год после Победы. Первые камни его стен — так утверждала «Хроника» и так учили в каждой приходской школе Империи — привезли на телегах с развалин Железного Клыка: чёрный северный базальт, оплавленный в последнем штурме, тяжёлый, как грех, и холодный даже в летний полдень. Первый Регент, Луций Великодушный, велел положить эти камни в основание городских стен, «дабы город стоял на костях Тьмы и напоминал всем грядущим поколениям, на чём зиждется их мир». Детям в школах читали эти слова вслух, и дети повторяли хором, и учителя кивали, и никто никогда не спрашивал, хорошо ли это — строить свой дом на чужих костях.
Камни Клыка и теперь можно было увидеть — если знать, где искать. Они лежали в самом низу, у воды, в фундаментах старых шлюзов и в стенах затопляемых подвалов Брюха: чёрные, гладкие, без единой прожилки мха, хотя всё остальное в Брюхе покрывал мох, плесень, ржавчина и та особая зеленовато-бурая слизь, которую местные называли «городским салом». На камнях Клыка ничего не росло. Ни за пятьсот лет. Ни за один день. Брюховские дети на спор прижимались к ним щекой и говорили, что камни гудят — тихо, низко, как струна, которую задели в соседней комнате. Взрослые над этим смеялись. Взрослые вообще не любили говорить о камнях Клыка.
* * *
Город стоял на трёх ярусах, и каждый ярус смотрел на нижний сверху вниз.
Выше всех, над облаками смога, поднимались Шпили — белые мраморные башни Коллегии Равновесия, Палаты Регентов, Академий и старых аристократических родов, тонкие и высокие, как кости птицы. Их начали возводить во втором веке Победы, когда Империя разбогатела на хлебе Валларии, на железе Вересковых Марок и на торговле эфирными кристаллами, которые гномы добывали в горах на востоке и продавали людям втридорога. Мрамор для Шпилей возили с юга, из каменоломен Белой Гряды, по двадцать телег в день на протяжении семидесяти лет. На строительстве погибло, говорят, четыре тысячи каменщиков. Их имена нигде не записаны. Зато на каждой башне высечено имя Регента, при котором её закончили.
Над Шпилями висело искусственное солнце.
Это был огромный эфирный кристалл в бронзовой оправе, поднятый на тонком шпиле Башни Света и зажжённый в восемьдесят седьмом году Победы, при Регенте Галлиане Светоносном. Кристалл привезли из гномьих недр Казад-Грума за баснословные деньги — говорили, за него было заплачено урожаем всей Валларии за три года, — и шлифовали его девять лет. Когда его зажгли, весь город вышел на улицы, и люди плакали от счастья, потому что под ним наступило вечное утро. С тех пор над Шпилями всегда сияло ясное, тёплое, золотое утро — летом и зимой, днём и ночью. Тучи расступались перед кристаллом, как слуги перед господином. Там не знали дождя, и дамы в платьях цвета сливок гуляли по висячим садам и не пачкали подолов.
Ниже лежал Срединный Град — красный кирпич, медные крыши, позеленевшие от дождей, колокольни ремесленных гильдий, конторы, мануфактуры, полицейские участки с решётками на окнах, банки с колоннами, похожими на ножки перевёрнутых столов, рынки, театры, трактиры, лавки, где продавали всё, что можно продать честно, и половину того, что нельзя. Здесь жили купцы, мастера, чиновники, учителя, лекари, отставные офицеры и вдовы отставных офицеров. Здесь дождь шёл, но вежливо: по водостокам, по желобам, в аккуратные чугунные решётки мостовых с вензелями городского совета. Здесь жили люди, у которых было что терять, и потому они очень боялись тех, кто жил ещё ниже. И очень завидовали тем, кто жил выше. И то и другое они называли «порядком».
А ниже было Брюхо.
Брюхо лежало у самой воды, в старых затопляемых подвалах и полуподвалах первого города — того, что строили победители, ещё пахнущие кровью Войны. Когда Срединный Град начал расти вверх, он рос прямо на крышах первого города, как новый лес растёт на старом валежнике, и старые улицы постепенно оказались под землёй: тёмные, сырые, с низкими сводами, по которым ползли трубы, и с мостовыми, которые дважды в год заливала вода. Над Брюхом смыкались арки акведуков и сточные трубы двух верхних ярусов, и всё, что текло сверху, текло сюда. Здесь жили грузчики и прачки, лодочники и мусорщики, рабочие эфирных фабрик и их дети, воры, нищие, гадалки, шлюхи, беглые подмастерья, орки из квартала у Чёрных ворот, которых не пускали выше, и эльфы-изгнанники из квартала Мокрых Фонарей, которые сами не хотели подниматься. Здесь горели фонари на суррогатном эфире — дешёвом, мутном, зеленоватом, от которого у людей к сорока годам серели лёгкие. Здесь всегда пахло рекой, дымом, жареной рыбой, мокрой шерстью и чем-то сладковато-гнилым, к чему привыкаешь на третий день и чего не замечаешь до конца жизни.
В Актавиуме была поговорка, которую не записывали ни в одну книгу, но знал каждый ребёнок:
Всё, что падает в этом городе, падает в Брюхо — вода, деньги и люди.
В то утро, весной пятисотого года от Падения Клыка, в Брюхо упало ещё одно тело.
* * *
Оно висело на решётке Третьего шлюза, зацепившись воротником за ржавый прут, и вода — бурая, маслянистая, с радужной плёнкой суррогатного эфира — перекатывалась через его плечи, будто пыталась разбудить. Течение раскачивало его медленно, мерно, из стороны в сторону, как маятник больших часов, и в этом движении было что-то почти торжественное, словно мёртвый отбивал время, которое у него кончилось.
Над шлюзом горели два кристаллических фонаря на кованых кронштейнах. Один — мутно-зелёный, на суррогате, — шипел и потрескивал под каплями. Другой — старый, настоящий, ещё с тех времён, когда город не экономил на свете для Брюха, — почти погас, и его голубой огонёк дрожал в глубине стекла, как последний вздох. В их смешанном свете лицо утопленника казалось удивлённым. Так бывает почти всегда: люди умирают с таким видом, будто смерть — это последнее, чего они от жизни ожидали.
На каменных мостках над шлюзом стоял человек в тёмном плаще, подняв воротник, и курил.
Он был худ той худобой, которая бывает у людей, слишком долго питавшихся кофе, табаком и чужими бедами. Лицо резкое, словно вырезанное ножом, который немного дрожал в руке мастера, — особенно у левой скулы, где от виска к углу рта тянулся старый белый шрам, тонкий, как трещина на фарфоре. Виски седые, хотя ему не было и сорока. Глаза серые и очень усталые — глаза человека, который давно знает конец всех историй и всё равно дочитывает каждую до последней страницы, потому что так положено. Плащ, длинный, тёмный и вечно мокрый, топорщился карманами — их было, если считать внутренние, четырнадцать: в одних лежали блокноты, карандаши, мел и складная лупа, в других — то, что в служебных протоколах называлось «служебными артефактами», а в разговорах с самим собой — «хламом, который однажды спасёт тебе жизнь».
Его звали Валериан. Фамилии у него не было — точнее, была, но он не любил её вспоминать, и в Коллегии давно привыкли звать его просто по имени, как зовут старую собаку при участке или городские часы на башне. Он был старшим инспектором Коллегии Равновесия, и в Брюхе его знали все: одни — по имени, другие — по шраму, третьи — по запаху.
Запах был особый. Самокрутка в его пальцах тлела горьким сизым огоньком, и над мостками стлался тяжёлый, пряный, чуть дурманящий дым. «Чёрная Полынь» — трава, которую курили грузчики, висельники и старухи-знахарки; трава, которую в Срединном Граде считали признаком дурного воспитания, а в Шпилях вообще не знали. Валериан предпочитал её всем сигарам Шпилей. Во-первых, она стоила три медяка за кисет. Во-вторых, она прочищала голову, как холодная вода. А в-третьих — и об этом он не рассказывал никому, — дым от неё, если подумать как следует, имел привычку застывать в воздухе.
Валериан подумал как следует. Над шлюзом, в мокром, неподвижном воздухе, дым медленно, неохотно свернулся в маленький кривой вопросительный знак и повис над утопленником, слегка покачиваясь, как вывеска над дверью трактира.
— Не умничай, — сказал Валериан дыму.
Знак качнулся — и не исчез.
II. Клик и Кодекс
Из внутреннего кармана, того, что у самого сердца, Валериан достал металлический портсигар — старый, помятый, с вытертой гравировкой на крышке, от которой осталось только полслова: «…ВЕЧНО». Что было вечно и кому, давно стёрлось о сукно его плащей. Он купил этот портсигар двенадцать лет назад на аукционе конфиската в подвалах Коллегии, вместе с тем, что лежало внутри, — за шесть медяков, потому что никто, кроме него, не захотел платить за «заводную игрушку неизвестного назначения, неисправную».
Он щёлкнул крышкой и вытряхнул на ладонь мышь.
Мышь была заводная: латунное тельце размером с половину ладони, гладкое, отполированное пальцами до тёплого блеска; медные ушки, тонкие, как лепестки; хвост из цепочки мелкого плетения, какое делают только гномьи ювелиры; четыре лапки на крохотных шарнирах, каждая с тремя коготками. А вместо глаз — две бусины мутного кристалла, в глубине которых жил слабый, ровный голубой огонёк, похожий на свет звезды, видимой со дна колодца.
Её звали Клик, потому что ничего другого она не говорила.
Двенадцать лет назад, когда Валериан принёс её домой и впервые завёл крошечным ключиком, мышь не шевельнулась. Он завёл её снова. И снова. Неделю он разбирал и собирал её механизм на кухонном столе, при свечах, с лупой и пинцетом, и не нашёл ни одной поломки — пружина была цела, шестерёнки чисты, оси смазаны. Мышь просто не хотела двигаться. А потом однажды ночью, когда он заснул над Кодексом, уронив голову на руки, его разбудил тихий, настойчивый стук. Мышь сидела на раскрытом томе и стучала лапкой по металлической застёжке переплёта — тук, тук-тук, тук. Старым кодом телеграфистов. Одно слово, повторённое трижды:
«Масло. Масло. Масло».
С тех пор он капал ей в шарниры часовое масло каждый вечер. А она с тех пор служила ему лучше, чем любой судебный алхимик Коллегии. Откуда в ней взялся кристалл, умевший видеть остаточную магию, кто сделал её и зачем, почему она выбрала его, — этого Валериан не знал. Он однажды спросил. Мышь ответила: «Не твоё дело», и он больше не спрашивал. В конце концов, у всякой старой жены есть право на прошлое.
— Подъём, старуха, — сказал он, доставая из кармана пипетку и капнув масла в шарнир её передней лапы. — Работа.
Клик повернула голову, щёлкнула, недовольно дёрнула цепочкой хвоста и спрыгнула на мокрые мостки. Она добежала до края, постояла, словно пробуя воздух, — Валериан знал, что на самом деле она слушает, хотя ушей у неё в человеческом смысле не было, — а потом нырнула в бурую воду, вынырнула у мертвеца на груди и скрылась у него под воротником, там, где сквозь мокрую рубаху темнела рана.
Валериан ждал, затягиваясь горьким дымом.
За его спиной, у сходней, переминались двое констеблей Срединной стражи — молодые, бледные, в новеньких синих мундирах с медными пуговицами, которые в Брюхе выглядели так же уместно, как бальные туфли в свинарнике. Их прислали сверху по вызову смотрителя шлюза, и они с первой минуты стояли так, будто их сейчас ограбят, — и, судя по тому, как на них поглядывали лодочники с соседней пристани, это было не так уж далеко от правды.
Клик вынырнула из-под воротника утопленника, отряхнулась — брызги полетели во все стороны, мелкие, как бисер, — взбежала по свисающей руке мертвеца на решётку, по решётке на мостки, по мосткам на сапог Валериана, по сапогу, по колену, по рукаву плаща — на плечо. Уселась на его открытый портсигар и застучала лапкой по металлу.
Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук.
Валериан читал этот стук, как читают письма от давней жены: не глядя, наперёд зная, что там будут упрёки.
— Нож, — перевёл он вслух, и констебли, переглянувшись, придвинулись. — Узкий, длинный, с односторонней заточкой. Удар снизу вверх, под рёбра, левой рукой. Убит на суше, не в воде, — воды в лёгких нет. Около полуночи. Кристаллическая пыль под ногтями… эфирная, синего отлива. Горная, неогранённая. — Он помолчал. — Значит, контрабандист. Нёс необработанные кристаллы, гномьи, мимо таможни. Носил давно — пыль въелась. — Клик стукнула ещё раз, раздражённо. — И ещё ты считаешь, что я вчера пересушил тебе шестерёнки. Я слышал, Клик. Вечером поговорим.
Мышь щёлкнула и отвернулась к реке.
Констебли смотрели на Валериана так, как смотрят на ярмарочного фокусника, который только что достал кролика из их собственной фуражки.
— Это всё… она сказала? — прошептал младший.
— Она сказала гораздо больше. Остальное непечатно. — Валериан присел на корточки у края мостков, вытянул руку и, морщась от холода воды, приподнял левую кисть утопленника.
На внутренней стороне запястья, там, где под кожей бьётся жилка, был выжжен маленький знак: цветок лотоса о пяти лепестках, тёмно-зелёный, словно нарисованный тушью, хотя Валериан знал, что это не тушь, а что-то куда более стойкое. Знак синдиката «Зелёный Лотос». Курьерская метка — лепестки без сердцевины. Мелкая сошка, носильщик, мальчик на побегушках у эльфов из квартала Мокрых Фонарей.
Сам мертвец эльфом не был — человек, лет двадцати пяти, с круглым деревенским лицом и обгрызенными ногтями. Лотос нанимал людей для грязной работы: людям было проще ходить по городу, на людей меньше смотрели. А эльфы потом мстили за своих — даже за наёмных, даже за людей, — так, что об этом ещё долго рассказывали шёпотом.
Валериан опустил руку мертвеца обратно в воду и выпрямился.
— Инспектор, — робко сказал старший констебль, — мы тут… свидетеля нашли. Вроде как.
* * *
Свидетелем оказалась старуха-торговка жареной рыбой, сидевшая под каменной аркой у второго шлюза на перевёрнутой корзине. Перед ней на жаровне шипели в масле мелкие ахеронские уклейки, и запах от них стоял такой, что у Валериана, не евшего со вчерашнего полудня, свело желудок.
Она видела, кто нёс тело. Потом она не видела, кто нёс тело. Потом она видела, но не скажет, потому что ей здесь жить, а констеблям — нет, и пусть господа в синем идут себе наверх, к своим колокольням, и не мешают честным людям торговать.
Валериан не спорил. Он купил у неё кулёк уклеек — горячих, хрустящих, с крупной солью, — съел три штуки, похвалил, а потом положил ей в корзину серебряную полумарку. Монета была большая, тяжёлая, с профилем Регента Галлиана; в Брюхе на неё можно было неделю кормить семью. Старуха посмотрела на монету. Потом на Валериана. Потом, не поворачивая головы, — на насосную будку у дальнего конца шлюза, кирпичную, приземистую, с ржавым маховиком на стене и выбитым окном.
— Здоровый, — сказала она одними губами. — Рыжий. Левша. С ночи там сидит, ждёт, пока вы, синие, уберётесь. Думает, раз тихо — значит, не найдут.
— Спасибо, матушка.
— Не за что, сынок. — Старуха вдруг прищурилась, разглядывая его лицо. — А я тебя знаю. Ты фонарщика Тибальда сын. Того, что на Канатной горел.
— Горел — громко сказано, матушка. Кашлял.
— Все они кашляли, — сказала старуха и спрятала монету куда-то в недра шинели. — Хороший был человек. Мне всегда фонарь первым зажигал. Ступай, сынок. Береги себя.
Валериан кивнул, бросил окурок в воду и пошёл к будке.
Он шёл неторопливо, руки в карманах, как ходят люди, у которых нет причин торопиться, — по скользким от водорослей камням, мимо пришвартованных лодок, мимо мальчишек, удивших с мостков, — и именно поэтому человек, прятавшийся за ржавым маховиком насоса, решил, что у него есть время. Это было его ошибкой. В Брюхе время вообще было ошибкой: его всегда оказывалось меньше, чем думаешь.
Дверь будки распахнулась, когда Валериан был в десяти шагах. На порог вывалился крупный, мокрый, насмерть перепуганный детина — рыжий, небритый, в разодранной куртке портового грузчика, — с длинным узким ножом в левой руке и эфирным самопалом в правой. Самопал был кустарный, собранный из обрезка водопроводной трубы, двух медных колец и треснувшего синего кристалла, примотанного проволокой, и гудел так, будто вот-вот лопнет.
— Стой! — заорал детина, и голос у него сорвался на визг. — Стой, легавый! Стой, или я тебя…
Валериан остановился.
Он посмотрел на самопал. На треснувший кристалл в проволочной обмотке. На нож. На перепуганные, налитые кровью глаза человека, который не спал всю ночь, сидя в сырой будке рядом с местом своего первого убийства. Вздохнул.
— Статья сто двенадцатая Имперского уголовного кодекса, — сказал он ровным, скучным, бесконечно усталым голосом, каким в судах зачитывают опись изъятого имущества. — «Об убийстве, совершённом из корыстных побуждений в черте столичного округа». Часть вторая: «Деяние, совершённое с сокрытием тела в водах общего пользования, отягчает вину». Статья сто сорок девятая: «О вооружённом сопротивлении чину Коллегии Равновесия при исполнении им служебных обязанностей». Статья двести шестая, часть первая: «О незаконном изготовлении и хранении эфирного оружия кустарного образца». Наказание по совокупности — по усмотрению чина, в пределах необходимого.
— Чего?.. — сказал детина. Самопал в его руке опустился на дюйм.
— Это значит, — терпеливо пояснил Валериан, — что сейчас я выстрелю.
Детина нажал на спуск первым.
Самопал кашлянул, плюнул синей искрой, взвыл на высокой ноте — и треснувший кристалл, как и следовало ожидать от треснувшего кристалла, лопнул прямо у него в кулаке, с сухим звоном, словно разбилась рюмка. Синие осколки брызнули во все стороны. Детина заорал, выронил и самопал, и нож, затряс обожжённой рукой. Валериан выстрелил один раз, коротко, почти не целясь, из маленького служебного пистолета, который всё это время держал в кармане плаща, — в правое плечо, чуть ниже ключицы. Детина сел на мокрые камни, как будто у него подломились ноги, и посмотрел на свою кровь с тем же удивлением, с каким, наверное, смотрел ночью на кровь курьера.
Валериан подошёл, носком сапога отбросил нож в воду, достал наручники.
— Пределы необходимого, — сказал он, защёлкивая браслеты. — Это тоже из Кодекса. Статья девятая, общая часть. Его, между прочим, писали неглупые люди.
— Мне заплатили, — выдохнул детина, бледнея. — Мне заплатили, инспектор, я не сам… Сказали — курьер не должен дойти. Не должен дойти до Мокрых Фонарей. Пять марок дали. Пять марок, инспектор…
— Кто дал?
— Не знаю. — Глаза детины забегали. — Не видел лица. В сером… в сером плаще. С капюшоном. Голос тихий такой. Сухой.
Валериан помолчал. Клик, сидевшая у него на плече, вдруг перестала шевелиться — как замирает живая мышь, услышав кошку.
— Что нёс курьер?
— Не знаю! Мешочек какой-то… Тот, в сером, забрал. Я только… только нож…
Валериан выпрямился. Посмотрел через шлюз — туда, где в тумане над водой мерцали зелёные огни квартала Мокрых Фонарей.
Там, на краю дальней пристани, неподвижно стояли трое. Высокие, тонкие, в тёмных длинных плащах поверх чего-то шёлкового, с убранными в узлы серебристыми волосами. Эльфы. Они не двигались, не говорили, не смотрели в его сторону — они смотрели на тело, висящее на решётке. Валериан не знал, давно ли они там стоят. Он подозревал, что дольше, чем он сам.
Один из них — тот, что в середине, — медленно поднял голову и встретился с ним взглядом через сорок шагов дождя.
Валериан коротко кивнул. Эльф ответил таким же коротким кивком — едва заметным, как движение ресниц.
Это был договор. Немой, древний, как само Брюхо: мы видели, что ты взял убийцу. Мы запомним.
Когда Валериан снова посмотрел на пристань, там никого не было.
III. Капсула с фиолетовой печатью
Он не успел даже раскурить новую самокрутку.
Вдоль стены шлюза, от будки смотрителя куда-то вверх, в туман и смог, тянулась латунная труба пневмопочты — позеленевшая, в заплатах, перехваченная ржавыми хомутами. По таким трубам бежали письма и приказы по всему Актавиуму: из Шпилей в Срединный Град, из Срединного Града в Брюхо, — и никогда обратно, потому что в Брюхе приёмники стояли, а отправителей не было. Город не ждал писем снизу.
В трубе что-то зашипело, засвистело, нарастая, — и медная капсула, пролетев последние сажени, звякнула о приёмник и выкатилась в лоток у будки, ещё горячая от трения.
Смотритель шлюза, сухой старик с деревянной ногой, вынул её, посмотрел на печать — и протянул Валериану, держа двумя пальцами, как держат дохлую крысу.
Капсула была медная, отполированная, с фиолетовым сургучом Коллегии на крышке. На сургуче — оттиск весов с двумя равными чашами и под ними три буквы: «Р.Р.Р.» — Равновесие, Разум, Ревность. Девиз Коллегии, который курсанты в шутку расшифровывали иначе, но только шёпотом и только в казармах. Фиолетовый сургуч означал, что капсулу отправили из Шпилей. А двойная печать — что отправили лично ему, и что вскрыть её мог только он.
Внутри лежала узкая полоска плотной бумаги с водяными знаками. Три слова, почерк Магистра-инквизитора Олдрика — мелкий, острый, без единого лишнего росчерка, как стрелки часов:
«Немедленно. Шпили. Лично».
Валериан прочитал. Перечитал. Сложил бумажку вчетверо и спрятал в один из четырнадцати карманов — тот, где лежали все бумажки, которые однажды могли бы ему пригодиться. Там их было уже около сотни, и он ни разу ни одной не воспользовался. Но выбросить не мог.
— Оформите, — сказал он констеблям, кивнув на рыжего детину, которого те уже грузили в лодку смотрителя. — Протокол на моё имя, рапорт сдадите в Третий участок. Курьера не трогайте.
— Как — не трогать, инспектор? Тело же. Его в мертвецкую положено…
— За ним придут.
— Кто придёт?
— Те, кто положено, — сказал Валериан. — И ещё. Отвезите старухе с рыбой ещё полумарку. Скажите, что от города.
— От города? — не понял констебль.
— Город ей должен больше, — сказал Валериан и, подняв воротник, пошёл к лифту.

