Читать книгу Песнь Иссохшего Сада (Юрий Адаменко) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Песнь Иссохшего Сада
Песнь Иссохшего Сада
Оценить:

3

Полная версия:

Песнь Иссохшего Сада

Валериан ждал, что он растает. Дым «Чёрной Полыни» держался в воздухе минуту, иногда две, когда мысль была особенно тяжёлой; однажды, в ночь, когда он раскрыл дело Морна, — пять минут. Потом всегда таял, расползался, уходил вверх.

Этот знак не таял.

Он висел над террасой, неподвижный, чёткий, ни на волос не изменив формы. Минуту. Пять. Десять. Солнце — невидимое за серой пеленой — садилось где-то на западе, и свет медленно тускнел, серое становилось темнее, — а знак висел. Ничто не могло его рассеять. Здесь не было ничего, что могло бы его рассеять. Ни ветра, ни звука, ни движения, ни жизни. Здесь дым не умирал, потому что здесь не было ничего, что делает смерть возможной.

Валериан смотрел на него, пока самокрутка не догорела до пальцев.

* * *

Лука не дождался их у креста. Они спустились туда на закате, как договаривались, — креста было не видно в сумерках, только его тёмный силуэт на фоне неба, — и никого не нашли. На мягкой земле остались следы двуколки: она приезжала, постояла, развернулась и уехала. Может быть, Ромашка не захотела ждать. Может быть, Лука.

Возвращаться в Лиссу пешком, десять миль в темноте, не было смысла. Они вернулись в поместье.

Ночевать в доме Валериан не стал. Ночевать в доме, где семеро сидели за столом, — нет. Они остались на террасе. Гаспар принёс из конюшни — серой, с серыми лошадьми в серых денниках, — охапку соломы, которая была не серой, потому что её привезли позавчера, судя по всему, люди пристава, и бросили у ворот. Расстелил её на плитах. Достал из саквояжа хлеб, сыр, флягу. Они ели молча. Валериан не чувствовал вкуса.

Ночь пришла быстро — непроглядная, беззвёздная, тихая, как вода на дне колодца. Луна поднялась над холмами поздно, бледная, ущербная, мутная за пеленой облаков, и в её свете серые террасы стали похожи на застывшие волны пепельного моря, а Старая Вишня — на огромный серый призрак, раскинувший руки над домом.

Знак вопроса всё ещё висел над балюстрадой. В лунном свете он казался серебряным.

Гаспар уснул около полуночи — даже здесь, даже сейчас. Валериан сидел, прислонившись спиной к серой стене дома, и не спал.

Он не знал, сколько прошло времени, когда почувствовал это.

Не увидел. Не услышал — здесь нечего было слышать. Почувствовал — так, как чувствуешь, что кто-то вошёл в тёмную комнату у тебя за спиной.

Клик за воротником сжалась в комок.

Внизу, на третьей террасе от дома, среди серых вишен, что-то двигалось.

Он не мог бы сказать — что. Там не было ничего — ни тени, ни очертаний, ни силуэта. Но лунный свет, падавший на террасу, в одном месте… прерывался. Не так, как прерывается свет, когда его заслоняет тень, — а так, словно в этом месте не было ничего, на что свет мог бы упасть. Пятно отсутствия. Размером с человека — может быть, чуть больше. Оно медленно, очень медленно ползло между деревьями, вверх по террасам, к дому.

Там, где оно проходило, серая пыль на земле не шевелилась. Но и не лежала. Её просто не было — на одно мгновение, пока оно проходило, — а потом она снова была.

Валериан не двигался. Он не дышал. Он смотрел, как это поднимается — с третьей террасы на вторую, со второй на первую, — к пруду, к Старой Вишне, к дому. К террасе. К нему.

Оно остановилось у самой балюстрады. В десяти шагах.

Валериан не видел его. Совсем. Он смотрел прямо на то место, где оно было, — и видел балюстраду, вазон, лимонное деревце, лунный свет, — но там, в середине, было что-то, на что его глаза отказывались смотреть. Как будто взгляд соскальзывал. Как будто в мире была прорезана дыра, и мир не хотел её замечать.

Над балюстрадой висел дымный вопросительный знак — серебряный в лунном свете.

Пятно отсутствия медленно поднялось к нему.

Знак исчез. Не растаял, не рассеялся — исчез. Только что был — и нет.

А потом исчезло и пятно. Валериан моргнул — и балюстрада снова была просто балюстрадой, а лунный свет падал на неё ровно, и ничто не прерывало его.

Он сидел неподвижно до самого рассвета. Клик дрожала у его шеи.

На рассвете, когда серое небо на востоке стало чуть светлее, Гаспар проснулся, потянулся, огляделся и спросил хриплым со сна голосом:

— Господин инспектор, а где ваш знак? Который висел?

— Его съели, — сказал Валериан.

Гаспар посмотрел на него и не стал переспрашивать.

Глава четвёртая

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПЫЛИ

«…установка смонтирована в погребе согласно чертежу. Заказчик полагает, что речь идёт о мелиорации. Пусть полагает. Если опыт удастся, мы вернём земле то, что у неё отняли. Если нет — да простит меня тот, кто держал небо».

— Обгоревший лист из лабораторного журнала, найденный в поместье Вишнёвый Дол

I. Люк под кухней

Утро не наступило — оно просочилось.

Над Вишнёвым Долом не было рассвета: не было розовой полосы на востоке, не было первого луча, не было птичьего гомона, которым в Валларии встречают солнце. Просто серое небо стало чуть менее тёмным, потом ещё чуть-чуть, потом ещё — так медленно, что невозможно было уловить мгновение, когда ночь кончилась. Серые террасы проступили из темноты, как проступает изображение на старой фотографической пластинке, — сначала смутные очертания, потом контуры, потом подробности. Старая Вишня над прудом. Серая беседка на острове. Серые лебеди. Всё было на своих местах. Всё было таким же, как вчера. Ничего не изменилось и никогда больше не изменится.

Гаспар разжёг костерок из той соломы, что не была серой, и вскипятил воду в жестяной кружке. Чай из Брюха — горький, крепкий, чёрный, как дёготь, — пах в этой тишине так оглушительно, что Валериан чуть не заплакал. Запах. Хоть какой-то запах. Он пил медленно, держа кружку обеими руками, и смотрел на пустое место над балюстрадой, где ночью висел его дымный знак.

Он не рассказал Гаспару о том, что видел. Не потому, что не доверял. Потому, что не знал, как об этом рассказать. Я видел, как ничто подошло ко мне на десять шагов и съело мою мысль. Это звучало как бред сумасшедшего с Мельничной улицы.

— Что будем делать, господин инспектор? — спросил Гаспар.

— Работать.

— А что тут работать? — Сержант обвёл рукой серую террасу, серый сад, серое небо. — Протокол осмотра? «Всё серое, все мёртвые, причина неизвестна»?

— Причина всегда известна, Гаспар. Просто не всегда нам. — Валериан поставил кружку на плиту. — Двенадцатый год Устава, курсантская лекция магистра Фаэ: «Нет события без причины, нет причины без следа, нет следа без того, кто умеет его видеть». Мы ищем след. Где-то в этом доме кто-то что-то делал. Мастер Корвин с бородкой клинышком привёз зимой машину на трёх подводах. Машину нужно где-то поставить. Большую машину нельзя поставить в гостиной.

— Сарай? Конюшня?

— Проверь конюшню и сараи. Я — дом. Не трогай ничего, что серое. Если что-то найдёшь — не заходи, зови.

* * *

Валериан обошёл дом за час.

Это был старый дом — очень старый, построенный, как он понял по толщине стен и форме сводов, в первый век после Победы, и с тех пор не раз перестроенный, расширенный, украшенный. Самая древняя его часть — приземистая, с узкими окнами-бойницами, со стенами в два локтя толщиной — примыкала к старой сторожевой башне на краю обрыва; позднейшие — светлые, с высокими окнами, с колоннадой — выходили на сад. Всё было серым. Всё было на своих местах.

Гостиная с камином, в котором лежали серые недогоревшие поленья. Библиотека — сотни серых книг на серых полках, и на столе раскрытый серый атлас Валларии с серой лупой поверх. Кабинет лорда: серые бумаги на серой конторке, серые счёты, серая чернильница с застывшим серым пером. Спальни наверху. Детская — нет, комната девочки, тринадцатилетней: серые куклы на серой полке, серый мольберт с неоконченным серым рисунком — Старая Вишня в цвету, — серые ленты, разложенные на подоконнике по цветам, которых больше не было. Комната с белой — серой — кроватью под балдахином, аккуратно застеленной, с подушкой, на которой лежал засушенный цветок: комната, где, видимо, когда-то жила Лира и куда её ждали.

В кабинете лорда, на стене над конторкой, висела карта Валларии — старая, рукописная, раскрашенная от руки акварелью. На ней кто-то — наверное, сам лорд — отмечал что-то булавками с цветными головками. Булавок было много: красные, синие, жёлтые. Красные стояли тесно, кучками, вдоль реки и на холмах вокруг Вишнёвого Дола. Карта была серой, булавки — серыми, и Валериан не мог уже различить, какая из них какого цвета. Но он запомнил расположение. Двадцать восемь булавок. И одну — большую, с головкой в виде вишни, — воткнутую в сам Вишнёвый Дол, в изгиб реки.

Валериан ничего не трогал. Он только смотрел — и запоминал. Это было его ремесло: смотреть и запоминать. Где что лежит. Что сдвинуто. Чего не хватает. Он не нашёл ничего, что было бы сдвинуто. Ничего, чего бы не хватало. Дом умер так, как умирает человек во сне: не заметив.

Он спускался по главной лестнице, когда снизу, из глубины дома, донёсся голос Гаспара — глухой, едва различимый, как из-под воды:

— Господин инспектор! Сюда! На кухню!

Валериан пошёл на голос.

Кухня была в старой части дома — огромная, сводчатая, с очагом, в котором можно было зажарить быка, с медными котлами на крюках, с длинным дубовым столом, со связками серого чеснока и серого лука под потолком, с серыми хлебами в серой корзине. Серая кошка спала на серой лежанке у очага, свернувшись клубком, — Валериан обошёл её стороной.

Гаспар стоял на коленях у дальней стены, у двери в кладовую, и смотрел в пол.

— Вот, — сказал он, не поднимая головы. — Глядите.

Сержант не любил думать — это все знали, и он сам первый говорил об этом, без стыда, как говорят о росте или о цвете глаз. Зато он умел искать. Особенно еду, выпивку и всё, что прятали от него с наибольшим усердием. В Третьем участке ходила шутка, что если Гаспара Кнелла запереть в пустой комнате, через час он найдёт в ней тайник, бутылку и спрятанный пирог, даже если их там нет. Это была преувеличенная шутка. Но не очень.

На полу у кладовой, вдоль стены, лежали серые плиты — такие же, как везде на кухне. И серая пыль на них лежала так же, как везде: тонким, ровным, нетронутым слоем. Почти везде.

У одной плиты — квадратной, чуть крупнее соседних, — пыль лежала неровно. По самому краю плиты, по всем четырём сторонам, тянулась тончайшая щель — тоньше волоса, — и вдоль этой щели пыль не лежала, а словно стекала внутрь, как песок в песочных часах. Медленно, едва заметно.

— Под ней пусто, — сказал Гаспар. — Я постучал. Звук есть. — Он поднял на Валериана глаза. — Понимаете? Звук. Здесь, на кухне, — нет. А под ней — есть.

Валериан опустился рядом на колени. Постучал по плите костяшкой пальца. Звука не было. Постучал по соседней — не было. А когда он приложил ухо к щели, то услышал — далеко, слабо, как шум крови в ушах, — гул. Низкий, ровный гул. Что-то там, внизу, гудело.

Он нащупал на краю плиты железное кольцо, утопленное в камень, — серое снаружи, но, когда он подцепил его ногтем и вытянул, под серым налётом блеснуло обычное, тёмное, чуть ржавое железо. Он потянул. Плита была тяжёлой, но подалась — медленно, со скрипом, который они оба услышали, — настоящим, живым, железным скрипом петель, — и откинулась вверх, открывая квадратный чёрный провал.

Из провала пахнуло.

Сыростью. Плесенью. Землёй. Холодом. Мокрым камнем. И ещё чем-то — едким, металлическим, кисловатым, — алхимическим. Запахом, который Валериан знал по подвалам Коллегии, где работали судебные алхимики: смесь серы, купороса, ртути и озона, как после грозы.

Запах. Настоящий, живой, вонючий, прекрасный запах.

Гаспар вдохнул его полной грудью и вдруг засмеялся — коротко, хрипло, почти всхлипнув.

— Пахнет, — сказал он. — Господи Светлый, оно пахнет.

* * *

Вниз вела каменная лестница — узкая, крутая, винтовая, уходящая в темноту. Ступени были старыми, стёртыми посередине до ложбинок сотнями ног за сотни лет, и — Валериан наклонился и провёл пальцем — влажными. Влажными. На ступенях блестели капли. На стенах рос мох — тёмный, бархатный, зелёный. По углам висела паутина, и в паутине сидел паук — живой, чёрный, мохнатый, который при свете фонаря испуганно поджал лапы.

Валериан смотрел на паука так, как не смотрел, наверное, ни на одно живое существо в жизни.

— Здесь его нет, — сказал он. — Того, серого. Здесь оно не тронуло.

— Почему?

— Не знаю. — Он зажёг фонарь — масляный, маленький, походный, — и поднял его над головой. Свет упал на ступени, уходящие вниз, и на стены — и Валериан увидел, что стены здесь другие. Не такие, как в доме. Не кирпич, не тёсаный камень, а чёрный, гладкий, плотный базальт, без единой трещины, без единого шва, словно лестницу не сложили, а прорезали в цельной скале. Он провёл по стене ладонью. Камень был холодным. И — Валериан замер — едва заметно гудел. Как камни Клыка в Брюхе, о которых говорил Фрар.

— Это старше дома, — сказал он тихо. — Намного старше. Дом построили на этом. На этом погребе. На этой лестнице.

Говорили, место дурное, тут когда-то, ещё до Войны, стояла чья-то башня, и её снесли.

Он достал пистолет. Взял фонарь в левую руку. Поставил ногу на первую ступень.

— Иди за мной. Отставай на три ступени. Если я скажу «назад» — не спрашивай, беги.

— А если вы не скажете?

— Тогда тоже беги.

Они начали спускаться. Лестница вилась вниз — один оборот, второй, третий, — и с каждым оборотом становилось холоднее, и запах алхимии — серы, купороса, озона — становился гуще, и гул нарастал: низкий, ровный, едва слышный, похожий на гудение огромного улья или на дыхание спящего зверя. На четвёртом обороте фонарь начал мигать. На пятом лестница кончилась, и перед ними открылась арка — низкая, тяжёлая, из того же чёрного базальта, — а за аркой темнота.

Валериан поднял фонарь и шагнул под арку.

Внизу был не погреб.

Внизу была лаборатория.

II. Медное сердце

Она занимала огромное помещение — гораздо больше, чем весь дом наверху. Круглый зал с низким куполообразным сводом, вырубленный в цельном базальте, без единой колонны, без единой опоры, — такой правильный, такой гладкий, такой совершенный, словно его не вырубили, а выдули, как стеклодув выдувает шар. Стены уходили вверх плавной дугой и смыкались в центре свода, где чернело круглое отверстие — отдушина или окно, давно заложенное. Пол был ровным, тоже базальтовым, и по нему от центра к стенам расходились тонкие бороздки — желобки, вырезанные в камне, — образуя узор, похожий на паутину. Или на корни дерева. Или на ветви.

Валериан узнал этот узор. Он видел его вчера — на старом каменном кресте у развилки.

Вдоль стен стояли машины.

Это были не гномьи машины — Валериан достаточно повидал гномьей работы в мастерской Фрара, чтобы отличить её с первого взгляда: гномы делали всё основательно, грубо, на века, с заклёпками размером с кулак. И не эльфийские — эльфы вообще не любили машин. Это была людская работа. Хорошая, дорогая, столичная людская работа, какую делали в мастерских Срединного Града по заказу Академий и Коллегии. Бронзовые цилиндры высотой в человеческий рост, оплетённые медными трубками, как виноградными лозами. Манометры с треснувшими стёклами, стрелки которых застыли за красной чертой. Стеклянные колбы на штативах — одни пустые, другие с тёмным осадком на дне. Перегонные кубы. Реторты. Тигли. Верстаки, заваленные инструментами, чертежами, свитками, склянками. Полки с книгами. Походная койка у стены, со скомканным одеялом. Медный котелок на спиртовке. Недоеденный кусок хлеба на тарелке.

Хлеб был не серым. Он зачерствел, позеленел по краю — заплесневел. Обычная, живая, честная плесень.

Здесь ничего не было серым.

А в центре зала, точно там, где сходились все бороздки на полу, на низком круглом постаменте из того же чёрного базальта, возвышалась главная установка.

Она была уродлива. Громоздкая, неуклюжая, сварная, склёпанная из разнородных частей, — она походила на огромное медное сердце, вынутое из груди какого-то чудовища: бугристый, бочкообразный корпус в полтора человеческих роста, весь в заклёпках, в швах, в латках, и из него во все стороны, как артерии и вены, расходились трубы — толстые, в руку толщиной, медные, обмотанные просмолённой тканью. Одни трубы уходили вверх, в заложенное отверстие свода. Другие — вниз, в пол, прямо в базальт, в просверленные в нём отверстия, и дальше — в землю, глубоко, туда, где лежали корни сада. На боку корпуса темнела латунная табличка, выбитая чеканом:

«Ахеронское товарищество ирригации и мелиорации. Модель III. Пробная. Не для продажи».

Все трубы были разорваны.

Не перерезаны, не сломаны, не прогнили — разорваны. Изнутри. Края толстой меди были вывернуты наружу, отогнуты, раскрыты, как лепестки цветка, — так, словно что-то, что текло по этим трубам, однажды вдруг потекло в обратную сторону с невообразимой силой и разорвало их, вырываясь наружу. Медь вокруг разрывов почернела. Нет — не почернела. Посерела. Это было единственное серое во всём подвале: тонкие серые ободки вокруг каждого разрыва, словно иней.

А у постамента, прислонившись спиной к медному сердцу машины, сидел человек.

* * *

Он тоже был серым.

Но не так, как те, наверху. Наверху серое было ровным, мягким, спокойным, словно уснувшим. Наверху люди не знали, что умирают. Здесь — нет.

Здесь человек в кожаном алхимическом фартуке, прожжённом в нескольких местах, сидел на полу, вжавшись спиной в медный корпус машины, — вжавшись так, словно хотел уйти в него, спрятаться внутри, — с запрокинутой головой, с широко раскрытым ртом, с вытаращенными глазами. Его ноги были поджаты к груди. Его левая рука была выброшена вперёд, растопыренные пальцы — словно он отталкивал что-то, заслонялся от чего-то. А вся его поза, всё его тело было одним застывшим, беззвучным, бесконечным криком.

Он увидел. Он единственный во всём Вишнёвом Доле успел увидеть, что происходит. И понять.

Валериан подошёл к нему, поставил фонарь на постамент и присел на корточки. Долго смотрел в серое лицо — немолодое, лет пятидесяти, с аккуратной бородкой клинышком, с высоким лбом, с глубокими морщинами у глаз. Лицо учёного. Лицо человека, привыкшего много думать и мало спать. На носу — очки в тонкой оправе, серые; одно стекло треснуло.

Мастер Корвин. Тихий такой, вежливый, с бородкой клинышком. «Хозяйка, а вы верите, что землю можно вылечить?»

— Кто ты такой? — спросил Валериан вслух. Здесь, в подвале, звук был — его голос отразился от базальтового свода гулким эхом. — Что ты сделал?

Серый человек не ответил.

Его правая рука была сжата в кулак и прижата к груди, к сердцу — так крепко, что костяшки пальцев выпирали острыми серыми буграми. И из кулака, между пальцами, пробивался тусклый отблеск. Не серый. Другой.

Валериан протянул руку. Помедлил. Потом осторожно, очень осторожно, кончиками пальцев, взял мёртвого за запястье.

Рука держалась. Пока. Серая кожа под его пальцами не осыпалась — только чуть-чуть, тончайшим налётом, как пыльца с крыльев бабочки. Он начал разжимать пальцы — один за другим, по одному, медленно, как разжимают пальцы спящему ребёнку, чтобы вынуть из его кулака игрушку. Мизинец. Безымянный. Средний. Серая пудра сыпалась с каждого сустава, оседала ему на колени, на сапоги, — но пальцы не рассыпались. Как будто держались за то, что лежало в ладони, — держались изо всех сил, даже после смерти, даже став прахом.

Указательный.

Большой.

В ладони лежала сфера.

* * *

Она была размером с крупное яблоко. Идеально круглая, гладкая, без единого шва, без единой царапины, без единого изъяна. Сделанная из чего-то, похожего на матовое серое стекло — или на камень, или на очень старый металл, потемневший от времени, — Валериан не мог сказать. Цвет у неё был серый — но это был не тот серый, что наверху. Наверху серое было пустым, плоским, мёртвым — цветом отсутствия. Сфера была серой, как бывает серым грозовое небо, или сталь клинка, или глаза старика: глубоким, плотным, настоящим серым. Она отражала свет фонаря тусклым, приглушённым, мягким блеском — как жемчуг. А в её глубине — Валериан наклонился ближе, — если смотреть долго, не мигая, медленно двигалось что-то похожее на дым. Тёмные прожилки, клубы, завитки, — медленно поворачивающиеся, переплетающиеся, расходящиеся, — как тучи на очень далёком небе.

Когда он разжал последний палец, рука алхимика всё-таки не выдержала. Она осыпалась — разом, вся, от кисти до локтя, — беззвучным серым облаком. Сфера, лишившись опоры, скатилась с исчезнувшей ладони и упала бы на базальтовый пол, — Валериан подхватил её.

И чуть не выронил.

Она была тяжёлой. Невозможно тяжёлой — вдвое, втрое, вчетверо тяжелее, чем должна быть вещь такого размера. Словно внутри было свинцовое ядро. Нет — тяжелее свинца. Словно внутри было что-то, что не хотело, чтобы его поднимали. Его рука опустилась под её весом, как опускается рука, в которую неожиданно положили гирю. Он перехватил её второй рукой и прижал к груди.

И она была холодной.

Не ледяной — ледяное обжигает, ледяное быстро нагревается в руке. Холодной так, как бывает холоден колодезный камень в жаркий полдень, — глубоким, внутренним, древним холодом, который идёт не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины, и который нельзя согреть, сколько ни держи. Этот холод проник сквозь кожу перчаток, сквозь кожу ладоней, в кости, — и кости заныли, как ноют в сырую погоду.

Валериан держал её обеими руками, прижав к груди, и вдруг почувствовал, как холод меняется.

Он стоял лицом к машине — к разорванным трубам, уходящим в пол. Он медленно повернулся спиной к ней, лицом к лестнице, — и сфера потеплела. Не стала тёплой — нет, никогда, — но холод ослабел, отступил, словно сфера вздохнула с облегчением. Он повернулся обратно, лицом к машине, к разорванным трубам, к серым ободкам вокруг разрывов, — и холод вернулся. Сильнее прежнего. Так, что заныли не только пальцы, но и запястья, и локти, и где-то глубоко в груди заныло сердце.

Он сделал шаг к машине. Холоднее. Ещё шаг. Ещё холоднее. Он поднял сферу к разорванной трубе — к серому ободку вокруг разрыва — и сфера стала такой холодной, что он охнул и отдёрнул руки.

— Ты чувствуешь, — сказал он тихо, глядя в её дымную глубину. — Ты чувствуешь, где мёртвое. Где это.

Сфера молчала. Дым в её глубине медленно поворачивался, словно она прислушивалась.

* * *

За воротником зашевелилась Клик.

Всю ночь и всё утро она не вылезала — сидела у самой шеи, сжавшись в комок, и только изредка, когда он поворачивался, вздрагивала. А теперь высунула мордочку, посмотрела на сферу — и её голубые глаза, потускневшие со вчерашнего вечера, вдруг вспыхнули ярко, как не вспыхивали никогда. Она уставилась на сферу, не мигая, и вдруг застучала по пряжке воротника — так быстро, так сбивчиво, так беспорядочно, что Валериан не разобрал ни слова. Это было похоже не на код, а на дрожь. На лепет. На то, как бормочет человек во сне.

— Медленнее, — сказал он. — Клик. Медленнее.

Мышь замерла. Потом снова застучала — медленно, раздельно, с паузами между словами:

«Старое».

«Очень старое».

«Не наше».

— Что значит — не наше? Не из Коллегии? Не из Империи?

«Не людское. Не эльфье. Не гномье».

Пауза. Долгая.

«Я его знаю».

Валериан опустил глаза на мышь.

— Знаешь? Откуда?

Клик не ответила. Она смотрела на сферу, и голубые огоньки в её глазах мерцали — то ярче, то тусклее, — как мерцает свет маяка в тумане. Потом она медленно, словно нехотя, выстучала:

«Не помню. Знаю — и не помню. Как запах из детства».

И спряталась обратно за воротник.

Валериан долго стоял неподвижно, держа сферу обеими руками у груди. Гаспар, всё это время стоявший под аркой с пистолетом наготове, кашлянул.

— Господин инспектор?

— Да.

— Что это за штука?

— Не знаю, Гаспар.

Это была правда. Он не знал. Но он знал другое: что сфера в его руках была единственным предметом во всём Вишнёвом Доле, который выжил. Нет — не выжил. Который держался. Который не дал тому, серому, войти в этот подвал. Может быть. Может быть, именно поэтому здесь пахло, и звучало, и жил паук на лестнице, и плесневел хлеб. Может быть, именно поэтому мастер Корвин сжимал её в кулаке так, что даже прах не мог её отпустить.

Или наоборот. Может быть, она и была причиной.

Валериан не знал.

Он медленно, очень медленно — словно его руками двигал кто-то другой — завернул сферу в свой носовой платок, клетчатый, выцветший, пахнущий табаком, и положил во внутренний карман плаща. Туда, где лежали бумажки, которые однажды могли бы пригодиться.

1...56789...12
bannerbanner