P.S.Развода не будет

Или я её не знаю?

Задумался даже.

— Несколько месяцев всего здесь, с тех пор как бывший участковый в больницу попал. Вроде вменяемый, но за дело вцепился, скучно ему по-видимому в этой дыре…

Пусть в цирк сходит…повеселится. Скучно ему…

— Что ещё, кроме того, что ему скучно. Тридцатник почти мужику…Увлечения, слабости…

Вряд ли понадобится, но мало ли, да и привычка многолетняя сказывается…

— Придерживается здорового образа жизни. Массаж там, баня-сауна… — усмехается.

А вот это уже интересно. Молодец парень, соображает. Нравится.

— Можешь, если что, на массаж к его любимой массажистке сходить, за счёт заведения, разрешаю…

— Да у меня жена, — пожимает плечами, — мне не надо…

А, ну да. Забыл.

— Ладно, жди в машине, через час не вернусь, звони Люции Ралифовне, — жду его кивка, чтобы убедиться, что понял. Выхожу.

Знаю это место, как свои пять пальцев. С Гимаевым-младшим не раз в детстве тусили тут у его отца.

— О, Ринат Муратович! Добрый вечер! — встречает меня дружелюбный голос Раечки.

Сколько себя помню, столько она здесь и сидит секретарём. Участковый поменялся, а она всё такая же — неувядающая, пышущая здоровьем и с неизменным гнездом на голове. Люблю постоянных женщин.

— Раиса, прекрасно выглядите, — отвешиваю ей комплимент. Улыбаюсь, естественно.

— Ой, скажете тоже…— отмахивается она, но щёки алеют. Губы счастливо в улыбке растягиваются. — Эх, где мои семнадцать лет…

— Как новое начальство? — не даю ей углубиться в воспоминание.

Знаю, знаю, что помнит она, как я под стол пешком ходил. С памятью у неё всё в порядке.

— Не поняла пока, — переходит на шепот, — пока вроде не уволили, но жду. Новая метла знаете же, по-новому метёт…А я привыкла к этой работе, знаю всё, да и где я в деревне работу найду, а дома сидеть не хочется…Тут общение, люди живые…

— У себя? — перебиваю, иначе до утра не закончим.

— Ой! — испугано таращится, — заболтала я вас… Это ужасно, конечно…

— Там они? — киваю подбородком в сторону кабинета участкового.

В котором несчетное количество раз в детстве бывал.

— Он просил никого не пускать.

— Скажете, что в туалет отлучились. Больше же никого сегодня тут нет? — оглядываюсь по сторонам.

Раиса несколько минут напряжённо думает, и, приняв решение в мою пользу, машет рукой, хватает кружку со стола и по-чесноку бежит в туалет.

— Я прочитаю сначала… — говорит Лейла, когда я открываю дверь. Без стука.

По центру кабинета старый обшарпанный стол стоит, такой же обшарпанный книжный шкаф, несколько, не первой свежести стульев, выстроились вдоль стены, куча папок с бумагами на полу. Из нового — чайник на холодильнике.

Стол из натурального дуба, прошлый участковый по-видимому унёс с собой. И шкаф. И кресло. И всё остальное. Хорошо, хоть новые окна и полы оставил.

Лейла сидит к входу спиной, в одной тоненькой водолазке, мышцы её спины заметно напрягаются на моё появление.

Окно открыто, жалюзи колышутся от ветра, стучат друг о друга. Ей не холодно вообще раздетой, на улице всё ещё не май месяц?

С торца стола сидит её отец. Глаза его, при виде меня, вспыхивают, губы дёргаются в подобии улыбки.

— Вы кто? — участковый, который перед моим появлением нависал над Лейлой, выпрямляется и оказывается почти одного роста со мной.

А я не маленький, метр девяносто шесть, на минуточку.

Лейла вытягивает мышцы спины, как будто от тяжести избавляется. Но не оборачивается. Выдержка, однако.

Достаю удостоверение, открываю, чуть приближаю к его глазам. Даю несколько минут посмотреть, переварить информацию.

— И… муж, — добавляю, когда он отрывает глаза от удостоверения и переводит взгляд на меня.

Подхожу к выстроенным в ряд вдоль стены стульям, осматриваю их, выбираю самый чистый, ставлю его рядом с Лейлой.

— Её? — показывает он пальцем, охренев не на шутку, судя по выражению лица.

— Да, Денис Витальевич, её, — беру со стола лист с показаниями, пробегаю по нему взглядом. — Что, опять эта сволочь до тебя домогалась? — интересуюсь у Лейлы таким тошнотворно-заботливым голосом, что аж самому блевануть захотелось.

Я почти рогоносец. Гимаеву — крышка. Ничего его больше не спасёт. Ни жена, ни дети. Лейлу буду пороть до красных рубцов на жопе…

Мне вот даже интересно сейчас: она сама это придумала или кто подсказал?

Лейла едва заметно кивает. Глаза распахивает. Нет, не глаза, — глазища. На пол лица блюдца. Длинные угольные ресницы взмывают вверх. Я смотрю на подрагивающие ресницы и не могу понять… они у неё свои такие чёрные или это очки такой эффект дают? Приближаюсь к её лицу чуть ближе… А оправа-то у неё модная. Дорогая. На какие шиши она такие вещи себе покупает, если денег не берёт?

— Ринат М-м.. — отчество забыл, и это хорошо. Волнуется, значит.

— Минуту, Денис Витальевич, отвлекся. Показалось, что у жены на лице синяк, нет? Вам так не кажется? Дорогая, поверни-ка голову, вот так, чтобы свет падал. — Беру её за подбородок двумя пальцами, разворачиваю, чтобы свет из окна на скулу падал. — Ну, точно синяк, смотрите….

Пульсирующая венка на её шее того и гляди порвет тонкую кожу. Дико хочется её пальцем зажать, чтобы этого не случилось.

Щёчки Лейлы миленько так розовеют. Или это свет опять же?

Обожаю свою работу за разнообразие и неожиданные повороты. Ехал, прибить её хотел, а теперь вот сижу, веселюсь…

Лейла прикусывает губу, и, чуть приподнимая плечи, смотрит мне в глаза виновато, будто хочет сказать: “ извини, не хотела я, так получилось”.

Глава 12

Взгляд Рината изучающе ощупывает моё лицо. Пульс частит. Взгляд его выдержать непросто.

Я, честно говоря, в полном, диком, звенящем в ушах ужасе. Понятия не имею, что меня ждёт дальше, и как Ринат отреагирует на моё наплевательское отношение на наши с ним договорённости. Просчитать его шаги — невозможно. И если он меня сегодня отвезёт в лесок и прикопает там где-нибудь под развесистым деревом, даже сопротивляться не буду. Справедливая кара за всё то дерьмо, в которое он по моей милости вляпался. Опять.

Но какие у меня были варианты?

В тот момент о папе думала. Показалось, если буду настаивать, что Гимаев до меня домогался, а я вилами размахивала исключительно защищаясь, то шансов выкарабкаться из всего этого с наименьшими потерями, больше. Тем более, у нас с ним прошлое есть. Кто угодно может это подтвердить. Всё в сарае у нас произошло, мы там раньше часто с ним встречались, кстати. И звонил он мне опять же, зачем-то…

Мой подбородок безвольно падает, ударяясь о грудь, когда Ринат отпускает его.

Вздрагиваю всем телом. Вытягиваюсь в струнку, зажимая подрагивающие пальцы в кулаки.

Дальнейшие действия перед глазами фоном уже мелькают…

Ринат звонит. Какой-то парень с бумагами прибегает, потом женщина заходит. Её я знаю, местная, сидит здесь с тех времён когда я ещё с Гимаевым-младшим шашни крутила.

Перевожу взгляд на папу — молчит. Молодец.

А то поначалу никак заткнуть его не могла. Я — и всё тут! Хоть тресни!

Замолк только когда я ему сказала, что он имеет право отказаться от дачи показаний, потому что: “Никто не может свидетельствовать против себя и своих близких” — без понятия откуда это в моей голове взялось. Не уверена, что так оно и есть. Но подействовало. С того момента, как воды в рот набрал. Сидит насупившись. Голову в плечи вжал.

Понимание произошедшего догоняет не сразу, постепенно. Начинает поддавливать своей тяжестью. С каждой секундой я всё в большем ужасе от себя самой. От последствий.

В какой-то момент вдруг становится холодно. Обнимаю себя руками, чтобы согреться. И вздрагиваю, когда Ринат накидывает на мои плечи свою куртку. Заворачиваюсь в неё, благодарно ему киваю.

Я бы поняла, если бы он не приехал. Но он здесь, рядом. Его присутствие вселяет надежду и уверенность в том, что всё будет хорошо. Не знаю почему. Но так всегда было. С той самой злополучной ночи. Объяснить это невозможно.

Спустя какое-то время, Ринат встаёт со стула и кивком головы показывает мне на дверь. Реагирую, только когда папа подскакивает со своего места и рысцой мчит на выход. От долгого сидения, ноги занемели, чтобы не грохнуться приходится схватиться за локоть Рината, который он мне любезно подставляет. Но выйдя на улицу руку отдёргиваю. Не стоит злоупотреблять его добротой. Он итак уже много для меня сделал.

— В машину идите, — даёт указания, протягивая мне ключи. Сам идёт к “Ниссану”, стоящему рядом.

Папу прошу сесть на переднее сиденье, он не возражает, шустро устраивается в кресле. Сама лезу назад. Волнение внутри нарастает растёт, сердце из груди того и гляди выпрыгнет.

Невидящим взглядом втыкаюсь в окно, пытаясь собрать мысли в кучку и принять неизбежное коль уж изменить ничего не в силах. Но колотит так, что зубы лязгают друг о друга. Я опять его подставила…

— Ну, что жена, рога мне наставляешь? — летит в мою сторону, как только трогаемся с места.

Невольно вскидываю взгляд, и вспыхиваю, столкнувшись с его глазами в зеркале.

Я ведь специально назад села, чтобы подальше от него, а получилось только хуже. Насквозь меня своим взглядом прожигает.

Прикусываю щёку изнутри, с трудом сдерживая дрожь в теле.

— Ринат, всё не так…ты не подумай…— встаёт на мою защиту папа, пока я растерянно пытаюсь проанализировать смысл сказанного.

— Тихо, я с женой разговариваю, — обрывает его Ринат. Не грубо вроде, но так, что папа замолкает на полуслове, поперхнувшись и закашлявшись.

Боюсь представить себе, что ждёт меня сегодня вечером. Сгинуть бесследно в лесочке, может быть лучшим выходом из всех возможных в сложившейся ситуации.

Вся деревня поди уже косточки нам перетирает — дочь по стопам матери пошла, наставляет мужу рога…

Щёки вспыхивают. Сердце отчаянно молотит о рёбра, перекрывая доступ кислорода.

Вдохнуть нормально получается только когда взгляд Рината из зеркала исчезает, переключаясь с меня на дорогу.

— И что это за фингал у тебя под глазом, а? — заставляет он меня опять вздрогнуть, прилипая к моей щеке взглядом.

— Это я …— опережает меня папа.

— Ты?! — переводит на него взгляд Ринат.

А я делаю глубокий вдох, пользуясь передышкой.

— Я, — подтверждает папа, — вилы у неё выдёргивал, нечаянно черенком шандарахнул…

— Бойцы невидимого фронта… — “блядь” — читаю по губам.

Перевожу опять взгляд в окно. Сумерки. Время, в которое мои внутренние демоны и страхи по-прежнему вырываются наружу, чтобы меня помучить.

Надо будет посетить психотерапевта. После сегодняшнего дня опять надо.

Делаю очередной судорожный вдох, борясь с удушьем.

— Приехали, — сообщает Ринат, останавливаясь напротив светящейся вывески единственного в селе супермаркета. — Выходим…

Смаргиваю, гоня прочь тягостные мысли.

— Зачем? — идиотский вопрос.

— За продуктами, конечно, зачем ещё в магазин ходят…

— А… — соглашаюсь, продолжая сидеть на жопе ровно, вглядываясь в лица людей собравшихся у входа в магазин, которые в этот момент, все, как один, повернули головы в нашу сторону. — Выходи давай…— Ринат открывает мне дверь, кивком головы приглашая на выход.

Мы никогда с ним вместе в магазин за продуктами не ходили. У него что продуктов дома нет? Быть такого не может!

— А дома ты не можешь сходить или один? — нет никакого желания рисоваться перед толпой сейчас.

Мне тупо страшно.

— Где ты была последний час, расскажешь? — Ринат чуть наклоняет голову на бок, щурится, а я не могу понять чего он от меня услышать хочет. Молчу поэтому. Моргаю. — Тебя под подписку о невыезде отпустили, под мою ответственность. Так что, теперь мы здесь с тобой живём…Ты же не будешь меня голодом морить? — объясняет подробно, как дурочке.

Я вроде это поняла, но как-то по-другому всё это себе представляла. Я не могу надолго. У меня работа.

— А когда можно будет? — сейчас он меня прибъёт.

— Что можно будет?

— Уехать…

— Не знаю, — качает он головой. Тяжело вздыхает. — Это не от меня теперь зависит.

Врёт! Врёт и не краснеет. Он же Дамиров! Все знают, что он не проигрывает, если за дело берётся. А он же взялся?

— Мне на работу… — лепечу.

— Ну так в следующий раз, прежде чем свидания на сеновале назначать, думать будешь…

Он серьёзно мне это сейчас заявляет?

Кровь в голову ударяет, пульс начинает в висках ритм отстукивать.

Он же не мог подумать, что это я назначила встречу Гимаеву в сарае?

Или мог?

Таращусь на него во все глаза.

— Выходи… — наклоняется он к моему лицу. — Говорят, сейчас у нас острый дефицит клоунов образовался, пусть народ повеселится…

Охренеть!

Он что, смеется?

Выпрыгиваю из машины. Ринат берёт меня за руку. Я восхищаюсь им в очередной раз.

Папа бы на его месте носа из дома не высунул после такого. Сидел бы где-нибудь с бутылкой в обнимку, судьбу свою незавидную оплакивал. А Ринату на всех плевать. Что для других — смерть, для него — благо! Чем громче кричат о его похождениях, тем больше баб вокруг него вьётся.

На нашей свадьбе, помню, я чуть со стыда не умерла, думала постоянно о том, что все гости знают, по какой причине он на мне женился. А ему будто похрен на всех было. Они с друзьями такое шоу устроили, до утра куролесили. Вся деревня потом ещё несколько месяцев нашу свадьбу обсуждала. Все девчонки мне завидовали. Замухрышка, дочь падшей женщины и спившегося конюха такого жениха себе отхватила…

Мы впервые идём с ним вместе в магазин. Он держит меня за руку. Его ладонь такая горячая, что мои заледеневшие пальцы вмиг согреваются. На мне его куртка. От неё безумно вкусно пахнет Ринатом.

Дыхание то и дело сбивается от переполняющих меня эмоций. Перед глазами плывёт. Плевать на всех, когда он рядом…

— Добрый вечер! — громко приветствует зрителей Ринат, открывая мне дверь.

Он великолепен.

Глава 13

Невероятное облегчение чувствую, когда в дом входим. Проще пару раз огород лопатой перекопать чем с Ринатом по магазинам ходить под пристальными взглядами десятков односельчан.

У всех разом дома закончился хлеб, коровы перестали давать молоко, и все ломанулись в единственный супермаркет деревни, создав на кассе невиданную доселе очередь.

Магазин за вечер сделал недельную выручку.

Прикладываю одну ладонь к всё ещё пылающей щеке, пальцем второй показываю папе в направлении кухни, чтобы он отнес туда пакеты с продуктами. Иду в свою комнату, переодеться. Ринат с папой уж как-нибудь сами разберутся, не маленькие, а мне надо выдохнуть, да в себя немного прийти.

Пока иду, углы разглядываю, чтобы ничего лишнего не валялось, гость как-никак у нас сегодня в доме. Дорогой.

Для мужчины, который один живёт, у папы довольно чисто, если не присматриваться, конечно. А если присмотреться: в углах и на мебели пыль, вещи кое-где разбросаны, к ногам мусор прилипает. Всегда, когда приезжаю к нему, первым делом, убираюсь и что-нибудь вкусненькое готовлю. Сам-то ведь он ленится, хоть и умеет. Да это и понятно, я тоже для себя бывает неделями не готовлю ничего, полуфабрикатами перебиваюсь. Для себя ведь не особо и хочется…

В комнату вхожу, вдруг мысль осеняет: где Ринат будет спать?

Дом не маленький, только у братьев в комнате кровати узкие, для такого лося, как Ринат, маловаты будут. У меня кровать большая. В комнате родителей ещё.

Я так-то и на узкой поспать могу, папа может и не заметить, он у нас такой, летящий немного.

Морщусь.

Папа вполне может и догадываться, что мы с Ринатом не живём вместе, просто виду не показывать. Он же не дурак, прикидывается только.

Надеюсь, это всё надолго не затянется, мне через два дня на работу. У нас с пропусками строго, церемониться никто не будет, быстро во второй состав отправят. И будешь потом опять по деревням да сёлам с концертами всё лето кататься вместо заграниц, как в первые годы.

Ладно, накормлю, напою, может добрее станет, попробую поговорить.

Натягиваю леггинсы, спортивный топ, сверху длинную футболку. Закручиваю в тугую гульку волосы. Вещи убираю в шкаф. Иду готовить. Убираться потом буду, сначала надо решить чем мужиков накормить.

— Вот не могли подождать?! — хлопаю себя ладошками по бёдрам, глядя на разбросанные по столу пластиковые упаковки от нарезок, хлебные крошки, открытую банку с соленьями.

Я тоже так-то голодная и ничего, — терплю.

Упираю руки в бока, смотрю на бардак на столе и вдруг смешно становится: “ну, так-то разобрались, че…”.

Со стола убираю уже мурлыча себе под нос какую-то незамысловатую мелодию. И решаю вдруг растопить печь. Газовая плита у нас есть, но мясо в печи намного вкуснее получается, а мне же хочется впечатление произвести на гостя. Сгладить острые углы.

Продуктами мы затарились будто и правда месяц здесь жить собираемся. “Синюю птицу”, что в супермаркете продаётся, Ринат, оказывается, не ест. Вот кто бы знал?! Пришлось ехать за мясом отдельно.

Разобрав пакеты с продуктами и сложив всё необходимое на стол, иду на улицу за дровами.

— Давай Наиль, смелее, а то нагреется невкусной будет… — слышится из открытой двери в зал голос Рината.

Это он о чём?

— Ещё по одной и расскажешь мне, как Лейла умудрилась Гимаеву ногу вилами проткнуть…

Что за следственный эксперимент без моего ведома?

Подкрадываюсь тихонечко к двери, заглядываю внутрь.

Ёкарный бабай! Да они бухают сидят!

— Папа не пьёт! — противно взвизгиваю, когда Ринат, ловко опрокинув в себя рюмку водки, ставит её на стол.

— Цыц, женщина, — говорит он мне, выдохнув. — Занимайся-ка пока своими делами, не мешай нам. — Спокойно делает себе бутер, закусывает. — С тобой у нас отдельная беседа будет… без свидетелей…

Сердце в груди: тыг-дык, тыг-дык.

Перевожу взгляд на папу, который, виновато на меня глянув, повторяет тот же трюк что и Ринат, зараза такая.

Для меня, вид выпивающего папы, как красная тряпка для быка. По ощущениям глаза кровью наливаются. Руки в кулаки сами собой сжимаются.

Я столько сил потратила, столько нервных клеток угробила безвозвратно, чтобы вытащить папу из того запойного состояния, в котором он после развода пребывал, а тут пришёл Ринат и одним махом мне всё перечеркнул.

От бессилия и злости начинает потряхивать.

Зато Ринат, более чем, спокоен. Привычно меня игнорируя, разливает водку по рюмкам.

— Дзынь, — говорит он, дотрагиваясь до папиной, словно насмехаясь надо мной.

Папа тоже на меня больше не смотрит. Почти бутылку уже вылакали на двоих…

Хлопаю дверью так, что стёкла в окнах звенят. Дверь, после удара, отскакивает, распахиваясь вновь.

— Ничего себе…ангелочек … — реагирует на мой демарш Ринат, чем ещё сильнее меня злит.

Припечатываю дверь пяткой, держу её несколько минут, чтобы она уже точно не открылась.

— Чтоб глаза мои вас не видели! — рычу от бешенства и бессилия.

Кроме как рычать, что я могу? — ни-че-го!

Я ему никто. Ещё и благодарна должна быть за то, что приехал.

Могу их спать сегодня вместе положить, пусть дышат друг на друга перегаром. Вот, что я могу!

На улице дров набираю столько, что еле волоку. Коленки подгибаются, руки отваливаются, зато мозг переключается на преодоление искусственно созданных трудностей.

А уж вид горящих поленьев, когда огонь разжигаю, успокаивает окончательно.

Раньше мы с Рафой часто сидели вечером у печки, пока мама или бабушка готовили. Смотрели на огонь, рассказывали друг другу страшилки. Иногда бабушка или родители к нам подключались…

Хорошо было. В детстве. Пока сюда не переехали…

Даю себе мысленно волшебный пендель, чтобы взбодриться, и иду готовить. Я когда с Ринатом в маленькой его квартирке жила, часто готовила. Он, наверное, не догадывался, но готовила я для него и только то, что он любил. И, кажется, ему нравилась моя стряпня. Хвалить не хвалил, но спасибо говорил всегда.

Пока мясо подготавливаю, маме набираю — звонки проходят, но отвечать она мне не особо торопится.

Только хочу Рафу набрать, сообщение от мамы приходит:

“Ринат написал, что забрал вас. Позвоню позже, мы на концерте”

“На каком концерте?”

Почему я не в курсе?

“Ринат отправил нервы успокоить”

Да? А почему меня не отправил? Мне тоже надо нервы успокоить так-то. Они у меня ни к чёрту, нервы эти. Завожусь опять.

“Они бухают!” — жалуюсь.

Не одной же мне страдать.

“Пусть расслабятся мужики, не мешай им, тебе меньше достанется”.

Моя мама…

Как она умудряется быть всегда на позитиве при всех её проблемах? Мне бы так…

Делаю себе чай, бутерброды, забираюсь с ногами на стул. Глаз цепляет папин старый фотоальбом, на подоконнике. Поди смотрел, когда один был, тосковал, на место не отнес.

Вставать не хочется, наклоняюсь, цепляю его пальцами, тяну на себя. Из альбома вылетает не прикрепленная фотография и, кружась, мягко ложится на пол. С фотографии на меня смотрят большие, на пол-лица глаза, то ли папиного дяди, то ли какого-то брата, которого я ни разу не видела.

Наклоняюсь ближе, присматриваюсь…

Молодой парень, с огромными глазами, как у Акила, нашего младшенького, который ни на кого из нас не похож. Ни на маму, ни на бабушку… Да вообще ни на кого из наших, кого я знаю.

А какие глаза у старосты? У Амиры большие, красивые. Ринат же не просто так её выбрал когда-то. А у отца её какие глаза?

Размышления прерывает шум в коридоре одновременно с ожившим на столе телефоном. Бросаю взгляд на экран — коллега звонит. Выключаю звук и переворачиваю телефон экраном вниз. Перезвоню потом. Достал он меня уже немного.

Быстро поднимаю с пола фото, прячу её в альбом, и, подойдя к двери, выглядываю тихонечко в коридор.

Кого это нелегкая принесла?

Глава 14

В коридоре нет никого, только тапочки на коврике…женские.

Захлопываю резко дверь. Зажмуриваюсь.

Чёрт возьми! Зулечка прибежала, бабушка Рината.

Позорищееее…

Бабушка его — самый светлый и чистый человек, каких я когда-либо в своей жизни встречала. Она единственная на всём белом свете, кто безоговорочно верит в наш брак, невзирая на слухи. Единственная из его родственников, кто принял меня с распростертыми объятиями сразу и ни разу, за прошедшие годы, не поменял своего мнения. С его старшими братьями я не общаюсь. Недолюбливают они меня. Отца его боюсь, как огня. Хорошо ещё, что общаться с ним нет необходимости. Ринат и сам-то с ним все контакты практически оборвал. Непримиримые разногласия у них. Из всех его родственников с мамой его созваниваюсь, ну и с Зулечкой.

Захожу к ней всегда, когда приезжаю. Помогаю чем могу, подарки передаю, говорю, что от нас, не хочу чтобы она лишний раз переживала. Нельзя ей переживать, возраст уже солидный, хотя шустрая…

Правнуков ждёт от нас. В открытую не говорит, но намекает. Я делаю вид, что не понимаю её намёков, рассказываю ей про работу. Что вот ещё несколько годков поработаю, а потом можно будет и в декрет лет на шесть уйти, а там и до пенсии недалеко, если ничего не поменяют за это время и не вынудят танцоров с палочкой на сцену выходить.

А что, есть у нас и такие. Еле ходят, а хрен выгонишь. Родственники потому что чейные-то.

И каждый раз, когда встречаюсь с ней, начинаю верить, что всё у нас с Ринатом по-настоящему.

Эта многолетняя жизнь во лжи, она затягивает. Постоянное вранье…себе, другим. Иногда вживаешься в роль настолько, что перестаёшь понимать: где правда, а где ложь…