P.S.Развода не будет

Как я буду ей в глаза смотреть?

Прижимаюсь ухом к замочной скважине, задерживаю дыхание, чтобы ничего помех не создавало — нифига не слышно.

Зато звук пляшущего от вибрации на столе телефона слышно, наверное, даже на улице.

Как человек-паук, в прыжке, оказываюсь у стола, на котором лежит телефон. И, глянув на экран, автоматически принимаю звонок от коллеги. Не вовремя, но…

— Чего тебе? — спрашиваю шепотом, параллельно снимая крышку с кипящей вовсю уже кастрюли.

Шиплю, обжегшись, хватаюсь пальцами за мочку уха.

Прошляпила пока в разведчика игралась, ещё немного и удивлять гостя дорогого было бы нечем.

— Лёльк, ты где? — почему-то тоже шёпотом спрашивает Рустам.

— В деревне…

— У тебя нормально всё?

— А что?

— Голос такой…

— А, бабушка спит, — врать я умею. — А ты чего хотел?

— Мы с тобой встретиться договаривались?

— Да? — искренне удивляюсь.

— Ну да, вот звоню уточнить…

— Рустам, я сказала: подумаю…

— Ну так весь день думала, вечер уже…— рука с шумовкой зависает над кастрюлей.

Это я дура такая или с мужиками что-то не то творится? — Один не видит ничего, второй видит слишком много.

Мне однозначно нужен врач, самой с такой сложной задачей уже не справиться. Вот выпустят из заточения и займусь сразу же этим вопросом.

— Рустам, у меня это…обстоятельства, у папы помощник уехал… по делам, он попросил меня помочь. Я тут на три дня зависла… — продолжаю отчаянно врать и даже не краснею.

— А давай я в деревню к тебе приеду, я в детстве занимался немного, умею…

— Ай! — взвизгиваю, брызнув себе на стопу кипящего жирненького бульончика, дёрнувшейся рукой.

Отбиваю звонок.

Что за день-то сегодня такой?! — осматриваю ноги.

И только хочу уже написать Рустаму, что перезвоню, потому что убейте меня сейчас, я всё-равно не придумаю, что ещё можно написать, чтобы успокоить и не обидеть человека, в кухню вваливается Зулечка. Не входит, а именно вваливается. Раскрасневшаяся, улыбающаяся, глаза блестят. И несётся прямиком на меня, широко раскинув руки. Дух не успеваю перевести, как она сжимает меня в своих крепких объятиях.

— Хороша моя, — чмок-чмок в щёку, — красавица моя, — чмок-чмок — в другую…

Хлопает по спине, обнимает, отстраняется, смотрит, а потом опять обнимает. Радостно что-то бормоча себе под нос.

Что происходит вообще?

— Нужно бульон процедить, — сообщаю, не понимая, как реагировать на такие бурные проявления любви.

Уверена, она у курсе последних новостей. В деревне с этим просто.

— Дай-ка я на тебя посмотрю, — говорит она, и отстраняется, продолжая держать меня за предплечья.

Смотрит. Глаза блестят радостно. Улыбается во весь рот.

Я в шоке. Нелепая улыбка к губам прилипает.

Но именно в этот момент почему-то отмечаю, что у Рината её улыбка: открытая, искренняя, невероятно красивая.

У Рината обалденная улыбка. Он вообще весь обалденный. Природа так щедро одарила его внешней красотой, что порою думаю: мерзкий его характер — закономерность. Идеальных людей ведь не бывает…

— Иди сядь, отдохни, я сама, — говорит Зулечка, подталкивая меня в сторону стола, и “жух” — пулей летит к печке.

Разбивает головёшки на мелкие угли быстрыми движениями, следом семенит к кастрюле, сдвигая её на край без особого труда.

— Я пойду тогда пока, полы помою…— несмело предлагаю, чувствуя некоторую неловкость.

— Иди, — разрешает она, предварительно осмотрев меня с ног до головы, — только тяжёлое не поднимай…

Ничего не понимаю, но решаю голову себе не забивать, делом заняться.

Полы мою руками, швабры не люблю, с ними углы не промоешь. Но в перчатках. Мама приучила, чтобы руки не портить.

Стою, задрав задницу к потолку, из углов пыль вековую выгребаю…

— О-па! Привет! — раздаётся сзади.

От неожиданности, как стояла так и замерла, только голову повернула.

Ринат стоит позади и странно так на мои тылы пялится. Аж голову наклонил.

— Еда когда будет готова? — Двинул челюстью. Застыл.

Выпрямляюсь так резко, что перед глазами мушки порхать начинают. Моргаю. Одергиваю задравшуюся футболку. Локтём убираю с лица растрепавшиеся волосы.

— Привет! — зачем-то говорю. — Ждите в зале, скоро уже…

Щёки вспыхивают предательски, пылают, как раскаленная сковородка.

— Угу, — говорит он мне и послушно идёт в зал.

Не пойму, он пьяный что ли?

Домываю уже быстро. Наспех ополаскиваюсь, заплетаю вспотевшие волосы в две косы, чтобы высохли на затылке. Переодеваюсь.

Выхожу когда, Зулечка уже вовсю носится из кухни в зал и обратно, на стол накрывает. Улыбается. Тараторит что-то без остановки. Язык я хорошо знаю, моя бабушка тоже совсем почти по-русски не разговаривает, но из-за шума в ушах, ни слова разобрать не могу.

Хочу ей помочь, но она рукой несильно так подталкивает меня в зал. Деваться некуда, послушно иду по заданному её рукой направлению.

Пристраиваюсь на краешек стула, рядом с Ринатом. Сидеть рядом с ним — пытка, тем более, смотрит он сейчас на меня. В упор. Не отрываясь.

Сердце грохочет. Кожа пылает до боли по всему телу. Сама не понимаю, как держусь.

Двигаю к себе тарелку, окидывая быстрым взглядом стол.

По центру почти допитая бутылка водки, рядом вторая стоит. Коньяк тут же. Папа уже весёленький, глаза осоловелые блестят. На голодный желудок много ли надо.

Усилием воли заставляю себя сосредоточиться на еде, голодная, а ароматы сейчас от неё исходят потрясающие. Бабушка у Рината — волшебница.

Цепляю кусочек мяса, открываю рот…

Ой, мама, я любил её дёргать за косички

И на тачке гоняли с ней на речку

Я спросил её, как на личном…— вдруг расслабленно так напевает над моим ухом Ринат.

Зубы противно лязгают друг о друга, кусок мяса, шмякнувшись обратно в тарелку, обдаёт лицо россыпью мелких ароматных брызг, глаза по полтиннику направлены на Рината…

Он сидит, откинувшись на спинку стула, барабанит по столу пальцами, смотрит на меня, рассматривает, песни поёт….

— Ешь, — говорит он мне, странно усмехнувшись.

И, как ни в чём ни бывало, приступает к еде, больше не обращая на меня внимания.

Простреливает, конечно. И не только той болью, которую я в себе за эти годы из-за него взрастила. Но и из-за вот этого его непонятного поведения сегодня.

Если и дальше так пойдёт, до конца сегодняшнего дня рискую не дожить. Сердце не выдержит. Оно у меня сегодня итак уже на износ работает.

Беру салфетку, стираю с лица капельки бульона. Пальцы подрагивают. Аппетита, как ни бывало.

— Не нравится? — подскакивает ко мне Зулечка, заметив моё бездействие за столом. — Что-нибудь другое, может, хочешь?

Натуженно улыбаюсь и только хочу успокоить её, помощь извне приходит.

— Лошадей привели, — реагирует на лай собаки во дворе папа, поднимаясь с места. — Я просил Маркиза привести, думал, вдруг ты покататься захочешь…

— Я сама, сидите, — подскакиваю.

Очень хочу покататься на Маркизе. Весь день сегодня только об этом и мечтала.

— У меня, кстати, Хасим сейчас работает, помнишь может, одноклассник твой? — добавляет папа.

— Правда?! — счастье-то какое — Хасим! — Как он? Пойду поболтаю с ним…— выскакиваю из-за стола так бодро, что никто отреагировать на мой побег не успевает.

Кроме того, что был у нас в классе мелкий парень, которого звали Хасим, я про него ничего и не помню. А, нет, помню, добрый был малый. Когда кто-нибудь чихал, он подбегал всегда и говорил нарочито ласковым голосом: “будь здоров, расти большой как я”.

Хасим в общем-то почти и не изменился с тех пор: всё такой же мелкий и, наверное, добрый, раз Маркиз его к себе подпускает. Просто юмор у него своеобразный.

Маркиз у нас парень с характером, абы кого слушаться не будет. Мама его наполовину арабкой была, весть табун под её дудку плясал.

Отдаю ему Стеллу — кобылицу со звездой во лбу, папину любимицу. Маркиза себе забираю. Конь обиженно фыркает, демонстрируя мне в устрашающем оскале зубы, морду воротит. Придётся заглаживать вину за долгое отсутствие, просто так не простит. Хлопаю его по морде, иду в дальнюю часть сарая за вкусняшками.

Возвращаюсь когда, в сарае уже папа что-то с Хасимом обсуждает. Пьяненький, язык заплетается. Зато Ринат, будто и не пил вовсе, прищурившись, с неизменной ухмылочкой на непозволительно для мужчины, красивом лице, шарит цепким взглядом по сараю. Чего приперся? Зла на него не хватает…

Оставляю их, иду лошадьми заниматься. Увлекшись, не замечаю, как Хасим исчезает не попрощавшись, а рядом со мной Ринат, размахивая вилами, стоит.

Смотрит на меня и издевательски так шепчет:

— Покажи-ка мне жена, как ты вилами Гимаеву ногу проткнула …— вилы мне протягивает.

Внутри словно ядерный реактор взрывается, вышибая взрывной волной из моей головы остатки разума. Обидно до чёртиков. Да, виновата, но издеваться-то зачем? Я не просила его мне помогать. Ни тогда, ни сейчас.

Ненавижу!

______________

В главе использованы слова из песни “На личном” группы “5утра” ( кавер в исполнении Burito ) .

Глава 15

Эти двое морочат мне голову, уверен. Не может Лейла никого пырнуть. Это ведь только кажется, что напасть на человека с оружием в руках просто, на самом деле, не всем дано, не каждый осмелится нанести противнику удар, даже защищаясь. Лейла на такое не способна.

Это был Наиль. Но он, сука, не колется….Надо было пивка ещё взять, одной водки тренированному организму маловато, похоже, будет…

— Чего ты хочешь? — То ли шепчет, то ли шипит — не пойму.

Да это и не важно, другим вопросом я в этот момент озадачен — глаза её, между думами, рассматриваю. Они у неё…красивые… Есть в них что-то такое… Искра какая-то. Глубина…

Наклоняюсь в одну сторону, потом — в другую, чтобы лучше её рассмотреть.

Она никак не реагирует, стоит недвижимо. Даже не дышит похоже.

— На, — протягиваю ей вилы, — покажи, как ты ему ногу проткнула…— настаиваю.

Лейла с шумом втягивает в себя воздух, распахивает глаза, губы пухлые приоткрывает.

Мой взгляд залипает на её губах.

Но в ту же секунду рядом с моей ногой грозный рык раздаётся, а над головой кто-то угрожающе фыркает, шевельнув на макушке волосы.

Я не трус, да и детство в деревне тоже не лёжа на печи у меня прошло, но угрожающий оскал, демонстрирующий мне ряд огромных зубов в сантиметре от моего носа, заставляет напрячься и серьёзно задуматься о позорном бегстве.

— Арчи, сидеть! — останавливает Лейла пса. Второй рукой отодвигает в сторону морду недовольного моими действиями жеребца.

Сторожевой пёс с меня ростом, слушается девочку? Серьёзно?

— Не бойся, он добрый у нас, — успокаивает меня подбежавший к нам Наиль.

Присаживается и, похихикивая сам с собой, начинает трепать пса за ушами.

Лейла, обхватив черенок вил рукой, тянет их на себя, смотрит при этом, на мою руку. Я из-за этого пальцы разжать не могу, они у меня, сука, трясутся…

Перевожу взгляд на её ладонь.

У неё короткие ногти, красивой овальной формы, покрытые бесцветным лаком…

Разжимаю резко пальцы.

Лейла молча забирает у меня вилы, поворачивается ко мне спиной и мягкой, плавной походкой идёт в дальний угол сарая. На провокацию мою не ведётся.

Она не маленькая нифига, оказывается. Сколько в ней? Метр семьдесят? Больше?

Ставит вилы в угол и, также не спеша, идёт обратно, глядя куда-то вдаль.

Я, кажется, чего-то про свою жену не знаю…

— Пап, я прокачусь, — говорит она отцу, и, мазнул взглядом по моему лицу, идёт прямиком к жеребцу.

Не спрашивает разрешения и даже не мне об этом сейчас сообщает, мужу своему, а отцу. Мне это почему-то не нравится.

— Я тоже прокачусь, — перебиваю, начавшего что-то бормотать Наиля.

Лейла вскидывает на меня глаза. Удивленно смотрит.

Усмехаюсь, ладони по сторонам развожу …

А что, я тоже прокатиться на лошади хочу, детство вспомнить. Я, может, только из-за этого сюда и приехал.

Жопа, правда, от воспоминаний зачесалась, но это к делу не относится.

Лейла прикусывает губу, поворачивается к отцу:

— Маркиза, наверное, ему, да? Звезда не даст…— лепечет неуверенно.

— А Маркиз, даст?

— Даст, с ним можно договориться…

— Вы о чём? — вмешиваюсь я в их переговоры, немного напрягаясь.

Даст, не даст…

— Звезда у нас под седлом не ходит, — докладывает охотно Наиль. — Мы её из соседнего села забрали, выкупили, Лёлька помогла. — Кивает подбородком на дочь. — Когда забирали, у неё вся спина в гематомах да шишках была, полгода лечили. Но седло до сих пор не принимает, скидывает. И уздечки рвёт… Перекусывает зараза…

Я смотрю на Лейлу, которая опять поворачивается ко мне спиной, и думаю: люди — звери.

А ещё: сколько же она зарабатывает, если лошадей позволяет себе выкупать?

Она же танцует где-то там… Вроде…Там что, так хорошо платят?

— Я могу без седла, — говорю.

— Умеешь? — глаза Наиля превращаются в узкие щёлочки. Лейла же от удивления, рот опять приоткрывает.

— Пфф, — пренебрежительно фыркаю, — я так-то всё детство в деревне провёл…Всегда без седла…

Не заливаю, в детстве и правда гоняли лошадей на речку без седла. А ещё девчонок на лошадях гоняли, было дело. Придурки малолетние… Нравилось нам как они, визжа, в разные стороны от нас разбегались…

Но лошадником заядлым никогда не был, автомобили ближе мне и понятнее.

Только отступать не собираюсь. Завёлся я.

Лейла молча кивает мне и направляется к своему Маркизу.

Её самообладание удивляет, и, если уж совсем честно, восхищает даже.

— Если понравишься, она пройдёт иноходью, — заканчивает Наиль наставления, которые я прослушал пока внимательно за женой следил.

Я столько нового про неё сегодня узнал…

Лейла, наступив одной ногой на пенёк, и схватившись рукой за гриву, без усилий оказывается верхом на лошади. Отъезжает от пенька, останавливается, оборачивается.

Пока к пеньку иду, думаю: как бы мне сейчас не обосраться и смочь запрыгнуть на лошадь.

Концентрируюсь, и, на удивление довольно легко оказываюсь на спине кобылки. Поначалу непривычно. Это на самом деле высоко, хотя с земли так и не кажется.

Устраиваюсь, ёрзаю, пытаясь вспомнить, что там нужно делать и как без седла и уздечки лошадью управлять

Без седла всадник держится на лошади практически только за счет своих ног. Руки остаются свободными.

Всего каких-то там двести-триста лет назад руки просто обязаны были быть свободными. В них был лук со стрелами, ружьё или шашка, и всё это должно было работать не стоя, конечно, а в быстром движении.

Эх, измельчал человече...

Наиль открывает нам ворота. Лейла, засунув пальцы в рот, свистит, как соловей разбойник и срывается с места. Арчи, взвизгнув, несётся вслед за ними.

Звезда моя, бежит следом какое-то время довольно бодро, и мне это всё даже начинает нравиться. Но потом она останавливается, и всё. Как переключило…

Я и так и сяк — ей похрен. Она про меня будто забыла. Стоит, травку пощипывает.

Начинаю хлопать руками, ногами, тело-туда сюда наклоняю, забыв напрочь о том, что все движения должны быть плавными, сильными, без рывков. Не понимаю, как её с места сдвинуть, зато хорошо понимаю, что если сейчас спрыгну с неё в чистом поле, хрен потом на неё запрыгну без опоры.

И в какой-то момент, Звезда, сука, срывается с места…

Я цепляюсь руками за гриву. В ушах ветер свистит, по морде ветки хлещут.

Нахрен я вообще в это ввязался?! — думаю я, глядя на приближающуюся к моим глазам землю…

Глава 16

— Бляха, — вырывается, когда ударяюсь о влажную землю, покрытую плотным ковром сосновых иголок вперемешку с прошлогодней листвой.

Зажмуриваюсь от острой рези в ладонях. За закрытыми веками мелькают яркие вспышки, будто где-то там, на краю Галактики, вспыхивают и гаснут одна за другой сверхновые.

Перекатываюсь на спину. Вытаскиваю воткнувшиеся в ладони веточки да иголочки. Шевелю ручками, ножками — вроде не убился.

“Чего бы ни затеяла сделать лошадь, она показывает это заранее. Если в поле внезапно из-под ног лошади выскочит зайчик или вспорхнёт птичка, — она рванет в сторону. Но, за мгновение до этого: сожмётся, напряжется. Этого достаточно, чтобы человеческое подсознание успело получить сигнал. Подготовиться … — вовремя вспоминаю напутственную речь Наиля. — Обхватываешь руками шею и скатываешься с неё ногами…”.

Уже не важно. Я нырнул мордой вперёд, чудом не покалечился.

Закидываю руки за голову, ноги в коленях сгибаю. Земля сырая, толком ещё не прогрелась, штаны на жопе промокли моментально, но разгоряченное тело, после бешеных скачек на своенравной кобылке — пышет жаром. Холода не чувствую.

На склонах холмов уже подснежники вовсю цветут, в оврагах же снега ещё по шею.

Где-то здесь, недалеко, в детстве с пацанами по весне любили костры жечь. Закидаем сухие ветки сырыми, пока вода из них выпарится, дым от кострища издалека видно. Помню, Мартин как-то решил носочки промокшие подсушить, сунул их в дым, вытащил одни пяточки, за которые держал.

“Сколько лет я здесь не был?” — вспоминаю, разглядывая кусочек звёздного тёмного неба, проглядывающего сквозь мохнатые сосновые лапы.

Не помню. Кажется, после свадьбы и не бродил больше по “местам силы” детства.

Только хочу встать, слух улавливает лай собаки, хруст ломающихся веток под копытами лошадей.

— Накажу, — порыкивает нежно Лейла где-то неподалёку.

Становится смешно.

Закрываю лицо руками, начинаю ржать, не могу остановиться.

Я — взрослый мужик. Я давно уже научился контролировать свои эмоции, на провокации не ведусь. Профессия у меня такая…

Что сегодня произошло?

Морду обнюхивает подбежавший пёс, который, признав во мне пропажу, садится рядом и начинает заливисто лаять. Чуть развожу пальцы рук, борясь с приступами смеха.

Буквально через пару минут на поляну влетает Лейла, за ней, фыркая, идёт Звезда и, похоже, виноватой себя за содеянное, совсем не чувствует…

Лейла скатывается с коня, как с горки, мягко приземляясь на лапки. Кошка…

Подбегает, падает передо мной на колени…

Я задерживаю дыхание, всеми силами пытаясь не выдать своего игривого настроения.

Её рваный выдох касается моей щеки. Дрожащий палец нащупывает вену на моей шее, которая, уверен, бешено пульсирует, несмотря на сдерживаемое дыхание.

— Ринат, — зовет негромко она, и сразу следом громко сглатывает.

Я понимаю, что больше не выдержу.

— Отдай моё сердце! — угрожающе шиплю, обхватывая её талию руками, сам не знаю зачем.

Детство в промокшей жопе заиграло, не иначе.

Лейла вздрагивает.

— Дурак! — негромко вскрикивает. Глаза распахивает. — Я чуть не умерла от страха…— выдыхает.

Оба замираем. Глаза в глаза.

По моему телу будто вибрация пробегает. Со мной вообще что-то непонятное сегодня происходит.

Мажу взглядом по круглому диску на небе. Не знал никогда, что полнолуние так на меня действует.

Убираю руки с её талии. Сажусь.

— Твоя Звезда меня с себя скинула, — усмехаюсь.

— Ушибся?

— Нет, удачно свалился, мягко. — Потираю ладони друг о друга, которые лёгким жжением, напоминают мне о приземлении в кучу иголок. — Не уверен, что красиво было, но вроде никто не видел.

— Я поругала её, — говорит она серьёзно.

Блять, она поругала лошадь, которая меня обидела. Едва сдерживаюсь, чтобы вновь не расхохотаться.

— Она покаялась хотя бы? Сказала, что больше так не будет? — не сдерживаюсь.

Лейла отворачивается. Закрывает лицо рукой, пряча от меня свою улыбку. Зря. Мне не стрёмно над собой поржать. Я это умею.

И у неё очень красивая улыбка, такую грех прятать. Никогда этого раньше не замечал. Почему?

Домой пешком возвращаемся. Я не горю желанием ещё раз опрофаниться, да и жопа уже побаливать начинает. Лейла не настаивает.

Ночью пока ещё прохладно, но весна уже вовсю заявила о своих правах. Воздух наполнен ароматами сырой земли, молодой листвы, и первых весенних цветов. Скоро черемуха зацветет…

Между подвесными мостами, целая черёмуховая роща расположилась. В детстве, помню, забирались на дерево, лопали эту черемуху до тех пор пока рот хоть немного открывался. Потом палочками счищали с языка налёт и лопали дальше. Запорами не мучились, как сейчас всех пугают.

— Ринат, мне на работу через два дня…

— Завтра можно будет уехать, заберём твоё дело по месту жительства.

— Спасибо…

— Не за что пока…

— Я не назначала ему свидание, ты же не думаешь…— Лейла останавливается. Я тоже торможу.

— Не думаю. — Уверен в этом.

Лейла , не скрываясь, выдыхает. Улыбается мне.

Я рассматриваю её лицо в свете луны.

Ни следа вмешательств. Ни капли силикона. Естественность, которую найти в наше время практически невозможно.

— Что он хотел от тебя?

— Я не знаю, мы же не поговорили толком. Он пьяный был, я испугалась, пригрозила, что тебе всё расскажу, — замолкает, глаза поблёскивать начинают. — Прости меня пожалуйста. Я правда, правда, очень сожалею, что так всё вышло…— сжимает кулачки, прижимает их к груди. Облизывает губы.

Хочется провести пальцем по её губам, почувствовать их естественную мягкость. Едва сдерживаюсь.

— Я не знала, что Шаму взяли…

— Я не знал, что ты новости не читаешь, сказал бы…

Можно уже наверное дальше идти, но мы почему-то продолжаем стоять.

— Я читаю, но я же приехала несколько дней назад…

— А. Откуда?

Я давно уже переложил ответственность за её безопасность на своего сотрудника. Вот то, что она в деревню мотается — знаю. А больше он ничего особенного про неё мне не докладывал. Или я не смотрел?

— Из Бразилии…

— В отпуск ездила?

— Нет, по работе…

О! Брови мои от удивления ползут вверх.

— М-м-м, объясни…

— Гастроли у нас были по Бразилии.

— Понятно…

На самом деле мне нихрена не понятно. Я удивлён, поражен и обескуражен. Но пытать её, конечно, сейчас не буду. Завтра утром я узнаю про неё всё…

— Ринат, а когда мне можно будет выезжать? У нас гастроли через полтора месяца.

— Решим…

— Правда? — её глаза радостно вспыхивают.

Мне почем-то это приятно.

— Правда.

Впервые за долгое время мой мозг не кипит от мыслей, связанных с работой, несмотря на то, что здесь я оказался, именно из-за неё. Из-за работы. Но мне на удивление хорошо и спокойно. Не помню, когда со мной в последний раз такое приключалось. А ещё, я не помню, когда вот так, без цели, гулял с девушкой…

Это было ещё до женитьбы, много лет назад. Когда я был влюблён в ту, которая меня не любила, как потом выяснилось. Больше ни с кем. Никогда.

Ощущения от всего этого непонятные. Состояние предвкушения чего-то волшебного, почти как в детстве…

Даже немного жаль, что дорога такой короткой оказывается. И совсем непонятно, когда, зайдя в дом, Лейла, между нами словно опять невидимую стену выстраивает.

— Тебе есть во что переодеться или я могу папины вещи тебе дать? — Кивает сухо на мои штаны.

Больше не улыбается.

— Есть, в машине.

— Оставь грязные вещи в ванной, знаешь где?