Наследство с когтями

Я присел рядом.

— Совсем босой?

— Или в чунях, что-то мягкое, — поправился он и обвёл отпечаток пальцем.

— А следы свежие?

— Позавчерашние они, — отозвался Гуш.

Через полверсты он присел ещё раз и долго молчал.

— Что ты там увидел?

— Собака прошла, — начал Гуш и тут же поправился: — Нет. Не собака.

Он развёл пальцами над отпечатком, показывая ширину.

— Зверь крупный, — добавил полутролль. — И когти не втянуты. У собак когти в след ложатся. И у этой ложатся. Но след круглый.

Я присел рядом.

Отпечаток был размером с мою ладонь. Круглый, широкий, с четырьмя пальцами и отчётливыми бороздками от когтей.

Я никогда такого не видел.

И вот тут у меня в первый раз за весь поход по-настоящему похолодело в животе — не от страха, а от профессионального: я двадцать лет смотрю на следы, и я не могу опознать вид.

* * *

Сарай стоял на сухом взгорке, за ольшаником, шагах в трёхстах от границы надела тен Овесков.

Небольшой. Крепкий. С новой дранкой на крыше — заплата года на два, не больше. Дверь на кованых петлях, и петли смазанные, я это увидел с двадцати шагов, потому что они не ржавые.

Вокруг — четыре клетки. Пустые, чистые, перевёрнутые вверх дном, чтобы не набиралась вода.

Я остановился и поднял руку.

Мы стояли за кустами минут десять. Никого.

— Гуш, внутри кто-нибудь есть?

Гуш втянул воздух.

— Зверя нет и человека нет, — отозвался он, втянув воздух. — Пахло вчера.

— А чем именно пахло?

— Кровью пахло, немного, — перечислил Гуш. — И салом.

Я подошёл к двери.

Замка не было. Была вертушка — деревянная, снаружи, и запирала она дверь снаружи, а не изнутри, что означало ровно одно: тут держат не людей.

Я открыл.

Внутри оказалось чисто.

Вот что меня подкосило больше всего — помещение было убрано. Пол выметен. Вдоль стены стеллаж, на стеллаже в порядке: мотки верёвки той самой, вощёной, трёх толщин. Колышки, связанные по шесть. Сетка, свёрнутая правильно, узлом наружу. Ошейники, размеров пять, от кошачьего до собачьего. Кожаные намордники. Стеклянные банки с притёртыми крышками.

И на верхней полке — стопка тетрадей.

Я взял верхнюю.

Открыл.

И минуты две стоял столбом, как стоял три недели назад над приходной книгой Кеши.

Потому что это был журнал.

Дата. Место. Что взято. Пол, примерный возраст, состояние. Куда сдано. Сколько получено.

Аккуратным, мелким, страшно разборчивым почерком.

— Тобиас, вы побелели, — забеспокоилась Илария от двери.

Я протянул ей тетрадь.

Она читала долго. Потом подняла глаза.

— Это ведёт человек, который любит своё дело, — определила она, дочитав страницу.

Я забрал тетрадь обратно.

— В этом-то и вся беда.

— Мне от этого нехорошо, — призналась Илария.

— Как и мне, — ответил я, не сводя глаз со страниц тетради.

Я полез за следующей.

Я пролистал назад. Тетрадь была начата в прошлом году. На стеллаже лежало ещё восемь.

Я взял самую нижнюю. Открыл первую страницу.

Дата стояла двадцатидвухлетней давности.

И почерк был другой.

* * *

Мы просидели в засаде до темноты.

Точнее, до темноты просидели я и Гуш. Иларию я отправил домой в шестом часу, и это был второй скандал за день, и он был потяжелее первого.

— Никуда я не поеду, — отрезала она, не выпуская сумки.

— Илария, у вас дорога на надел через ольшаник в темноте.

— Я двенадцать лет по этому ольшанику езжу к вашим зверям в темноте! — вспыхнула она.

— И у вас с собой сумка на восемнадцать золотых.

Я кивнул на её плечо.

— Которую вы восстанавливать будете два года. Если тут ходит человек, который берёт живьём, и он вас встретит на тропе — вы отдадите ему сумку и будете правы. А потом два года не сможете лечить.

Она молчала секунд десять.

— Это подлый аргумент, — выговорила она после долгого молчания.

— Зато верный.

— Он и подлый, и верный сразу, — согласилась Илария и закинула сумку на плечо. — Тобиас. Если вы там что-то без меня решите, я вам этого не прощу, — добавила она, а затем уехала.

* * *

Он пришёл в одиннадцатом часу.

Мы с Гушем сидели за поваленной ольхой в сорока шагах от сарая, и я уже дважды успел подумать, что это была плохая идея, когда Гуш положил мне ладонь на плечо. Просто положил. Ладонь у него была размером с лопату, и под ней я перестал шевелиться очень естественно.

По тропе шёл человек.

Не крался. Шёл спокойно, вразвалку, и негромко насвистывал.

Немолодой — я это понял по походке раньше, чем разглядел. Невысокий, жилистый, в короткой куртке, с мотком верёвки на плече и с мешком. Из мешка ничего не торчало.

Он дошёл до сарая, откинул вертушку, зашёл. Внутри стукнуло, звякнуло.

И оттуда, изнутри, очень спокойно окликнули:

— Ну заходите уже, барон. Комаров-то сколько.

* * *

Я вошёл.

Гуш вошёл следом и заслонил дверной проём, и это было настолько внушительно, что я почувствовал себя увереннее, чем следовало.

Человек сидел на чурбаке и разматывал верёвку. При свете лампы ему оказалось лет пятьдесят пять. Обветренное лицо, седая щетина, живые весёлые глаза и очень опытные руки — я на них я всегда смотрел первым делом.

— Фойт я, ловчий, — представился он, не вставая и не переставая разматывать верёвку. — Можно просто Фойт, меня тут все так зовут.

— Тобиас дан Реннел.

Я остался стоять в дверях.

— Знаю я, кто вы, уже три недели, — отозвался Фойт. Вы кисейницу на крыло подняли, про это уже в Кальтене знают.

— Вы ставите силки на моей земле.

— Ставлю, и не первый год, — согласился он охотно.

— И вы это вот так спокойно признаёте.

— А чего мне не признавать? — удивился Фойт и отложил моток. — Барон, вы сейчас будете говорить про грамоту и заповедное собрание, а я вам сразу скажу: я вашу грамоту наизусть помню. Там сказано, что нельзя брать зверя из собрания. Из собрания — это который в вольере. А который по болоту сам бегает, тот ничей, на него королевского запрета нету, я четырежды у стряпчего спрашивал, и вот тут, — он хлопнул по нагрудному карману, — у меня выписка.

Я стоял и молчал.

Потому что он был прав.

Я три недели читал грамоту и точно знал, что он прав.

Я сел на второй чурбак.

— Вы двадцать два года берёте зверя с моей земли.

— Я двадцать два года веду промысел на ничьей живности, — поправил Фойт. — Разница, барон, в одно слово, а стоит она девять лет каторги.

— Тетради на полке ваши?

— Верхние восемь мои, — подтвердил он.

— А самая нижняя чья?

Фойт перестал улыбаться.

Не резко. Просто улыбка ушла с лица, как вода в песок, и стало видно, что глаза у него не весёлые, а внимательные, и такими они, наверное, были всегда.

— Нижняя не моя, — выговорил он и перестал улыбаться.

— А чья же она тогда?

— Барон, давайте я вам сперва предложу дело, — свернул Фойт, а потом мы про нижнюю. Потому что после того как вы прочитаете, многое может измениться.

* * *

Я сел на второй чурбак.

Гуш остался в дверях.

— Говорите, я слушаю.

— Вам нужен шестой вид, — начал Фойт и подался вперёд.

Я не сумел не дрогнуть, и он это заметил.

— Не удивляйтесь. В уезде полторы тысячи душ, барон, и все всё про всех знают. Я знаю, что у вас девять видов, из них четыре по одному. Я знаю, что вам надо шесть. И я знаю, — он поднял палец. — Чего вы не знаете.

— И чего же я не знаю?

— Что мунлики по болоту — не ваши, — объявил он.

— В каком смысле не мои?

— В самом прямом смысле, — отозвался Фойт и наклонился ближе. — Барон, ваши лунные лисы в вольере — они рыжие в подпал, с зелёным по краю. Так?

— Всё верно, рыжие в подпал.

— А болотные серые, с голубым по краю, — договорил он и откинулся назад.

Я замер.

Я поднялся с чурбака.

— Это другой подвид.

— Это чего такое? — не понял Фойт.

— Это, если по-простому, может быть отдельный вид.

Фойт откинулся и хлопнул себя по колену.

— Ну вот и договорились, — отозвался он с явным удовольствием и хлопнул себя по колену. — А я двадцать два года это знаю, и никому не сказал, потому что кому оно надо. Скупщику всё равно, он по весу берёт.

Я сидел и лихорадочно считал.

Отдельный вид. На моей земле. Дикий, значит, размножается, значит, полноценный. Если отловить пару — не одну особь, а пару, — и посадить в двор…

Это шестой вид.

Без тропы. Без экспедиции. Без денег.

Я снова сел.

— Что вы хотите взамен?

— Вот это разумный вопрос, — одобрил Фойт и отложил верёвку окончательно. — Хочу договор. Я вам ловлю пару, живых, целых, без единой ссадины. Я барон, работаю чисто, у меня падёж полтора процента, спросите кого хотите. Вы мне за это даёте право промысла по болотной кромке на десять лет. Письменно. С печатью.

— То есть я вам узакониваю то, что вы и так делаете.

— То есть вы мне даёте бумагу, с которой меня не повесят, когда сюда придут новые хозяева, — поправил Фойт очень спокойно. — Барон, я не дурак. Курорт я переживу хуже, чем вас. У вас я хоть по кромке хожу. У них тут будет забор и стража.

Я задумался.

Долго — минуты две, наверное, и всё это время он сидел и не торопил, и вот это молчание было хуже любого напора.

Я поднял на него глаза.

— Нет, такого договора не будет.

Фойт поднял брови.

— Обоснуйте отказ, — потребовал он, подняв брови.

Я подался вперёд.

— Обосную, слушайте. Если это отдельный вид, то на болоте их пять. Пять, Фойт, вы сами говорили Гушу — «немного, штук пять». Вид из пяти особей. Вы у него двадцать два года берёте.

— Я беру по одному в три года.

— А их всего пять.

Я загнул палец.

— Значит, вы у него забрали семь. Значит, их было двенадцать.

Фойт молчал.

— Права промысла я вам не дам. Ни на десять лет, ни на год.

— Тогда я буду брать без бумаги.

— Будете. А я поставлю ограду. Полверсты. Не завтра — у меня двадцать один золотой, — но поставлю.

— На это надо золотых сто.

— Я это прекрасно знаю.

— У вас их нет.

— Пока нет, — я спокойно пожал плечами.

Фойт смотрел на меня и, кажется, впервые за разговор соображал всерьёз.

— Знаете, барон, а ведь вы дурак, — заключил он наконец и почесал щетину.

— Возможно.

— Точно дурак. Вам сейчас нужен шестой вид, и я его вам приношу на блюде, а вы отказываетесь ради того, чтобы через двадцать лет их было пятнадцать вместо пяти.

— Именно ради этого.

— Через двадцать лет тут будет курорт, — напомнил он.

— Может, и будет. Но если я вам сегодня подпишу бумагу, то он тут будет точно. Потому что смысла держать эту землю за собой уже не будет никакого.

Фойт долго на меня смотрел.

Потом встал, взял с полки нижнюю тетрадь и положил мне на колени.

— Ладно, будь по-вашему, — уступил он и снял с полки нижнюю тетрадь. — Тогда про нижнюю.

* * *

— Я в этом сарае с тридцати лет, — начал Фойт, положив тетрадь мне на колени. — А до меня тут двадцать с лишним лет сидел другой человек, и он меня учил. Всему, что я умею. Верёвки вощёные — его. Клеймо — его, три чёрточки и кружок, я его на своём оставил, потому что он так велел, а я к нему хорошо относился.

— Кто он был такой?

— Он служил в Урочище, — отозвался Фойт. — Егерем. Штатным, при вашем прадеде и деде. Жалованье, дом, всё как положено.

Я закрыл глаза.

Свой. Внутри ограды. С полным правом ходить где угодно.

— Он стрелял по вашим зверям, барон, — продолжил Фойт, не глядя на меня. — Не всегда убивал. Ему живьём было нужно, а живьём с болтом — это как повезёт. Кисейниц он взял четырёх, я знаю, потому что в тетради записано.

— Зачем ему это было нужно?

— Затем же, зачем все. Деньги.

— Ему платили за это в Урочище!

— Ему платили в Урочище восемь золотых в год, — напомнил Фойт и поднял на меня глаза. — А за одну кисейницу в Кальтене давали шестьдесят.

Я сидел с чужой тетрадью на коленях.

— Что с ним стало? — спросил я.

— Ушёл он отсюда, — отозвался Фойт. — Двадцать два года назад, зимой. Внезапно. Мне сарай оставил и всё, что тут есть, и велел не искать.

— Он умер, как вы думаете?

— Этого я не знаю, — признал Фойт и развёл руками. — Барон, я его двадцать два года не видел и не искал, как велено. Но вот что я вам скажу, раз уж пошло, — он помолчал. — Ушёл он не сам по себе. Ушёл, потому что кто-то в вашем доме про него узнал.

— И кто же про него узнал?

Фойт посмотрел на меня очень внимательно.

— А вот это вы спросите дома, — посоветовал он и поднялся с чурбака. — У вас там, барон, две живые души, которые то время застали. Дракон ваш и старуха.

* * *

Обратно шли молча, и только когда впереди сквозь ольшаник показался огонёк в кухонном окне, Гуш вдруг остановился.

— Господин, я скажу одну вещь, — начал он.

— Говори, что там у тебя.

— Правильно, что не подписали.

Я остановился.

За три недели это была самая длинная одобрительная речь, которую я от него слышал, и честно говоря, мне от неё стало легче, чем от двадцати одного золотого.

— Спасибо, Гуш.

— Только ограду ставить надо, — добавил он, шагая дальше.

— Надо, я знаю.

— Сто золотых.

— Я это прекрасно знаю.

Гуш думал шагов десять.

— У Ксаверия они есть, — обронил Гуш, не сбавляя шага.

Я споткнулся.

Я остановился.

— Что ты сейчас сказал?

— Я говорю, у Ксаверия они есть, — повторил Гуш терпеливо. — В подвале, под зимовником. Он туда ходит.

Я стоял в мокром ольшанике, в темноте, и в кухонном окне впереди горел огонёк, и в этом окне сидела семидесятилетняя женщина, которая двадцать два года назад что-то узнала про егеря с тремя чёрточками и кружком.

— Гуш, а ты откуда знаешь про подвал?

— Так я ему там дверь чинил, — отозвался Гуш и пошёл дальше. — В позапрошлом году.

Глава 7

Я ждал четыре дня.

Не из деликатности. Просто дом три недели работал так, что мы с Маврой ни разу не оказались в одной комнате наедине дольше, чем на две минуты: то Пим, то Гуш, то Илария, то надо разгружать, то надо перевязывать, то кто-то приезжает.

За эти четыре дня я, надо признаться, извёлся.

Я двадцать раз проговорил про себя, как начну. Заходов у меня набралось четыре, и все четыре были плохие.

Первый: спросить прямо. «Мавра, кто такой Хольт?» Отпадал сразу — она бы ушла к печи, и всё.

Второй: зайти через Фойта. «Мне Фойт рассказал, что...» отпадал, потому что перекладывать на Фойта было подло, а она бы это мгновенно поняла.

Третий: положить перед ней обломок и промолчать. Отпадал, потому что это дешёвый приём, который я видел в кино и который в жизни делает только хуже.

Четвёртый — тот, который я в итоге и применил и придумал его не сам.

Его придумал Кеша, причём, как обычно, не собираясь помогать.

Реннел, ты четвёртый вечер ходишь по кабинету.

— Хожу четвёртый вечер.

Ты собираешься её допрашивать.

— Я собираюсь с ней просто поговорить.

Я всё-таки остановился.

Ты собираешься её допрашивать,— не согласился Ксаверий Аргентум Третий. — И она это увидит на первой фразе, потому что ты, Реннел, за месяц не научился врать даже слегка. И тогда ты получишь молчание, и на этом всё кончится, потому что второй раз она к этому разговору не подойдёт.

— Ксаверий, ты пятый день слушаешь, как я хожу, и молчишь.

Я обдумывал, стоит ли вмешиваться.

— И что же ты надумал?

Что вмешаться стоит, — отозвался дракон. — Потому что ты всё испортишь.

Он потянулся и лёг поудобнее на пороге.

Слушай. Ты хочешь получить от неё правду. За правду надо платить, а тебе платить нечем: денег у тебя нет, услуг ты ей не оказал, положение у тебя такое, что она тебя скорее жалеет. Значит, платить придётся тем, что у тебя есть.

— И что же у меня есть?

Ты знаешь про вино,— напомнил Кеша.

Я остановился посреди кабинета.

— Это самый настоящий шантаж.

Это, Реннел, ровно наоборот,— возразил дракон. — Шантаж — это когда ты приходишь и говоришь: я знаю про вино, рассказывай про Хольта. А я предлагаю тебе прийти и сказать: я знаю про вино и мне всё равно.

— И что это меняет?

И тогда у неё в руках окажется вещь, которую она сорок семь лет не получала ни от одного Реннела,— пояснил Ксаверий Аргентум Третий. — Право не оправдываться. Твой дед за пропавшую бутылку устроил бы разбирательство. Твой прадед высчитал бы из жалованья.

Он зевнул.

Впрочем, поступай как знаешь. Я в вашем доме на птичьих правах, - сказал он и я усмехнулся.

Про себя.

* * *

На четвёртый день сошлось. Пим ушёл с Гушем ставить новые столбы — не полверсты, конечно, а первые двадцать саженей, потому что на двадцать саженей у нас лес был свой, а дальше надо нужно было покупать. Илария уехала к отцу на два дня.

Я дождался, пока стемнеет, спустился в погреб и взял бутылку.

Потом подумал и взял вторую.

* * *

Мавра сидела на кухне и штопала. Не моё что-то — своё, серое, шерстяное.

Я поставил обе бутылки на стол.

Она посмотрела на них поверх очков — они у неё были, как выяснилось позже, дедовы, в проволочной оправе, и надевала она их только когда никого нет.

— Это у тебя чего такое? — поинтересовалась она, глядя поверх очков.

— Это у меня вино, две бутылки.

— Вижу, что вино, — не приняла она ответа. — Я спрашиваю, чего оно тут делает.

Я сел напротив.

— Пить его будем, вот чего.

Мавра отложила штопку.

— Господин барон, я вам сейчас всё объясню, — начала она, откладывая штопку.

Я подвинул к ней кружку.

— Мавра, объяснять ничего не надо. В описи у меня стояло четырнадцать бутылок. Потом стало одиннадцать. Потом девять. Я считаю каждую неделю, потому что я вообще всё считаю, у меня это профессиональное.

Она сидела очень прямо.

— И вот что я тебе скажу. Я тебя ни разу не спросил. И не собираюсь. Мне на эти пять бутылок наплевать, у меня в этом доме за месяц пропало на пять золотых шерсти и семь ложек, и их к слову, унесли лисы, а не ты. Я просто больше не хочу, чтобы ты ходила в погреб тайком в семьдесят три года по той лестнице. Она гнилая. Я по ней два раза чуть не улетел, а мне двадцать один.

Мавра молчала.

Потом сняла очки, аккуратно сложила и положила рядом со штопкой.

— Наливай, чего уж там, — разрешила она и села к столу.

* * *

Первую кружку выпили молча.

Вино было плохое. Не кислое — просто плоское. Дешёвое вино двадцатилетней выдержки, которая ему не помогла, потому что помогать было нечему.

— Дрянь у тебя вино, — определила Мавра, отставив кружку.

— Дрянь, тут и спорить нечего.

— Твой дед его бочками брал, — припомнила она. Я ему говорила: возьми меньше и лучше. Он говорил: гостям сойдёт.

Я разлил по второй.

— И много у него бывало гостей?

— В последние годы никого не бывало, — ответила она. — Так и стоит с тех пор.

— Мавра, егеря звали Хольт?

Глаз от кружки я не поднял.

Она поставила кружку.

Не разлила. Просто поставила и посмотрела на меня очень спокойно, и я понял, что она этого разговора ждала все четыре дня, и наверное, все двадцать два года.

— Кто тебе это сказал? — спросила она, поставив кружку.

— Никто мне не говорил. В нижней тетради на первой странице написано «Х.», и я четыре дня перебирал имена, какие слышал в доме. Ты один раз обмолвилась. Месяц назад, когда рассказывала, кто в каком флигеле жил.

— Не помню я такого за собой, — усомнилась Мавра.

— Ты обронила: «в дальнем флигеле Хольтовы жили». И сразу перевела на другое.

Мавра долго молчала.

— Хольт, всё верно, — уступила она наконец и сложила очки. — Йорген Хольт.

— Кем он тебе приходился?

— Мужем он мне приходился, — нехотя ответила Мавра и тяжело вздохнула.

* * *

Я налил по третьей, потому что надо было чем-то занять руки.

— Мне двадцать четыре было, когда я сюда пришла, — начала Мавра, обхватив кружку обеими руками. — В судомойки. Он тут уже служил, лет пять. Егерь при бароне, восемь золотых в год, форма казённая, флигель, дрова. По тем временам — жених хоть куда, за него полдеревни бы пошло.

— И вы с ним поженились.

— В том же году и поженились, — подтвердила она и отпила. — Он был хороший, мальчик мой. Ты сейчас не поверишь, но он был хороший. Руки золотые. Зверя чувствовал, как ты. Может, лучше — он же с малолетства в лесу.

— А сын у вас был?

— Сын был, через два года, — отозвалась Мавра. — Мартин. Отец Пимки.

— И что с ним?

Ответ я уже понимал.

— Помер он, — отозвалась Мавра просто и разгладила скатерть. — Восемь лет назад. Грудная болезнь. Жена его через год за другого пошла, а Пимку мне оставила, потому что новому Пимка не сдался. Так что не жалей меня, я это давно отжалела.

Я молчал.

— Ты спрашивай, чего пришёл, — подтолкнула Мавра. — Ты ж не про Мартина сюда ответы получать явился.

Я кинул.

— Когда ты про него узнала?

— На шестнадцатый год узнала, — отозвалась Мавра. — Он к тому времени уже пятнадцать лет промышлял. Пятнадцать, мальчик мой. Я в одном доме с ним спала.

— И как ты это узнала?

— Узнала дурацки, — хмыкнула она и подлила себе сама. — Он мне на именины подвеску принёс. Серебряную, с камушком. Я обрадовалась как дура, а потом посчитала. У него восемь золотых в год, из них шесть на дом. Подвеска — золотой с четвертью. Я ему говорю: откуда? Он говорит: скопил.

— И ты ему поверила?

— И я ему поверила, — подтвердила Мавра. — Полгода верила. А потом он мне на Мартиновы именины сапоги справил. Хорошие сапоги, барон, ты таких не носишь.

Она допила кружку и отставила.

— Тогда я и пошла в его флигель, когда он на болоте был. И нашла тетрадь.

— Ты разве умеешь читать?

— Я, мальчик мой, тридцать лет в этом доме приходные списки веду, — отчеканила Мавра с достоинством. — Конечно, умею.

— И что ты тогда сделала?

— А вот тут ты будешь мной недоволен, — предупредила Мавра.

— Я тебе не судья, Мавра.

— Зато ты мне хозяин, — не согласилась она и посмотрела мне в лицо. — Я ничего не сделала. Шесть лет.

Я не нашёл, что ответить.

— Шесть лет, — повторила Мавра. — Я знала и молчала. И ела с этих денег, и сына на них растила, и на Мартине была рубаха, купленная за кисейницу. Так что ты, барон, если хочешь меня выгнать — выгоняй, я в своём праве не буду спорить.

— Мавра, никто тебя не гонит.

— Я говорю как есть, не перебивай, — отрезала она.

— Мавра, почему ты шесть лет молчала?

Она смотрела в кружку.

— Потому что его бы повесили, — отозвалась она, глядя в кружку. — Не выпороли. Не выгнали. Повесили бы, барон, тут за одну кисейницу из королевского собрания — виселица, а он их четырёх взял. И я бы осталась вдовой висельника с мальчишкой на руках. Вот почему.

— Теперь мне понятно.

— Ничего тебе не понятно, — не согласилась Мавра без злости. — Тебе двадцать один. Тебе кажется, что если правда, то надо говорить. А правда, мальчик мой, она такая: скажешь — и всё, и обратно не заберёшь, и живи потом.

Я налил ей четвёртую.

Себе не стал.

— Что случилось на шестой год?

Мавра долго не отвечала.

— Кисейницы и случились, — выговорила она наконец. — Их было девять. Он взял четвёртую. И я поняла, что он их доберёт. Не сразу, по одной, но доберёт, потому что за них платят больше всего, и потому что он к тому времени уже не мог остановиться. Это, барон, как пить. Первые годы он с болота брал, дикого. Потом со дворов начал.

— И ты пошла к барону.

— Не к барону я пошла, — отозвалась Мавра.

— А к кому же ты пошла?

Мавра посмотрела на дверь. На пустой дверной проём, в котором никого не было, потому что Кеша с вечера ушёл к прогалине.

— К ящерице этой и пошла, — обронила она, кивнув на пустой дверной проём.

Я поставил кружку.

— Ты пошла к Ксаверию.

— К нему самому, — подтвердила Мавра.

— Но почему именно к нему?

— А к кому мне было идти? — с она. — К барону? Барон бы позвал стражу, и всё. Он мужик был неплохой, твой дед, но простой, как оглобля: узнал — доложил — повесили. А этот... — Она пожевала губами. — Этот всегда всё считал. Я подумала: он посчитает.

— И что он тебе ответил?

— Он меня выслушал, — отозвалась Мавра. — Молча. Ни слова не сказал, пока я всё не выложила. А потом говорит — он же в голове говорит, ты знаешь, — говорит: «Женщина, ты понимаешь, что просишь меня скрыть кражу из королевского собрания?» Я говорю: понимаю. Он говорит: «Тогда условия».