Наследство с когтями

— Журнал твой. И вести его в мою отлучку будешь ты один, и показывать аудитору — тоже ты, потому что меня тут не будет, а Гуш с ним говорить не станет.

— Так он же королевский аудитор, — засомневался Пим.

— И что с того, что королевский?

— Так я же конюх, — выговорил он.

— Ты наблюдатель.

Я постучал по развороту.

— Так и написано, третьей графой, твоей рукой.

Он ушёл, унеся тетрадку и, кажется, стремительно взрослея по дороге.

Гуш остался тоже, и с ним обсуждать было нечего. Он выслушал и коротко кивнул.

— Правильно решили, тут нельзя без меня, — отозвался Гуш.

Бернат про экспедицию узнал последним и отреагировал единственным вопросом.

— Барон, а ограду кто ставит, пока вас нет?

— Ставить будете вы с Гушем.

— Гуш при зверье, — не принял он. — Барон, у него девять видов и полверсты дыры. Он ко мне выйдет через день на два часа, и то если у него никто не занеможет.

— Значит, вы один.

— Значит, один, — согласился Бернат и почесал в затылке. — Барон, я один в день кладу шесть столбов. Не знаю, сколько вас тут не будет, но за эту цифру ручаюсь, - добавил собеседник и я кивнул.

— Договорились, - произнес я и протянул ему руку.

Мы обменялись крепким рукопожатием и на этом к вопросу про тропу больше не возвращались.

Илария заявила, что идёт, тоном, не подразумевающим обсуждения.

— Я вам там понадоблюсь, — объявила она, не отрываясь от сумки. — У вас будет отлов живьём, транспортировка и, вероятно, травмы. Вы один этого не сделаете, а если сделаете, то с падежом.

— Илария, это чужой мир.

— Я об этом прекрасно осведомлена, — отозвалась она, затягивая ремень на сумке. — Тобиас, скажите честно: если бы я была мужчиной, вы бы это сейчас обсуждали?

Я подумал.

— Нет, не обсуждал бы.

— Вот и не обсуждайте, — заключила она и закинула сумку на плечо.

Кеша шёл потому, что без него мы бы не нашли даже камень.

* * *

Разжигали в четверг, перед рассветом.

Мешок я нёс сам, так как больше это делать было некому.

Вокруг восьмого камня собрались все. Мавра пришла, хотя ей до прогалины полверсты, и всю дорогу ворчала про ноги. Гуш стоял с фонарём. Пим — с тетрадкой.

Кеша сидел на камне.

Он теперь всюду сидел на чём-нибудь — на камне, на пне, на подоконнике, на перевёрнутом ведре, — потому что с земли ему было плохо видно людей, и он этого страшно не любил, хотя ни кому в этом не признавался.

Выкладывай, — распорядился он с камня. — По одному. Не сваливай кучей.

— Почему именно по одному?

Потому что куча — это вес. А по одному — это счёт.

Я стал выкладывать.

Подсвечник. Цепь. Вторая цепь. Третья, порванная. Пряжка. Протез. Потом монеты. По одной, и на это ушло минут пять, и всё это время стояла полная тишина, только Пим скрипел карандашом.

Камень был холодный.

Я выложил последнюю монету и отступил.

Ничего не произошло.

Я отступил от камня.

— Ксаверий, ничего не происходит.

Погоди.

— Сколько нам ждать?

Понятия не имею,— признался дракон. —Я это делаю первый раз в жизни, Реннел. Как и все, кто это делал.

Мы стояли.

Прошло, наверное, минуты две. Мавра начала мёрзнуть и притопывать. Пим шёпотом спросил у Гуша, чего они ждут, и Гуш шёпотом велел ему молчать.

А потом золото исчезло.

Не растворилось, не вспыхнуло, не провалилось. Оно просто перестало быть на камне.

И он, вдруг, начал нагреваться.

Сначала чуть, потом ровно, потом стал горячим и мне даже пришлось убрать свою ладонь, которая до этого все время была на камне.

А затем началось...

* * *

Мавра охнула и перекрестилась.

— Ох ты господи, — выговорила она.

— Ух ты, как оно пошло! — выдохнул Пим.

Гуш не проронил ни слова, только перехватил фонарь в другую руку.

Илария подошла к ряби, которая возникла, казалось бы из неоткуда, и очень осторожно, поднесла к ней раскрытую ладонь. Я успел лишь подумать, что нужно ее остановить, но не сделал этого, потому что сам поступил бы точно также.

— Оно тёплое, — определила она, не отнимая ладони. — Тобиас, оттуда идёт тёплый воздух. Значит, там теплее, чем здесь.

Там всегда теплее,— подтвердил Кеша, который "проецировал" свои мысли теперь на нас двоих. — И там нет солнца. Запомните оба сразу, чтобы потом не паниковать: там нет солнца, но есть свет. Ровный, со всего неба, круглые сутки. Тени почти нет. Ночи нет тоже.

— А как там ориентироваться?

По разломам. Земля там тёплая, потому что трещины дышат. Кисейницы держатся над трещинами, потому что там восходящий поток.

— Ксаверий, сколько у нас времени? — спросила Илария, обернувшись к камню.

Хороший вопрос, — дракон поднялся на камне. — Тропа разожжена и оплачена в обе стороны, один раз. Она держится, пока держится. Я не могу назвать срок, потому что срок зависит от того, сколько было отдано, а сколько было отдано — в золотниках не измеряется.

— То есть она может закрыться, пока мы там.

Может.

— И что тогда с нами будет? — задала логичный вопрос Илария.

И тогда вы там останетесь,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор.

* * *

Мавра подошла ко мне и молча сунула в руки узелок.

Я взвесил его на ладони и покачал головой.

— Мавра, у меня уже собрана провизия.

— Это не провизия, — не согласилась она. — Это соль. Ты соль в прошлый раз забыл, а без соли человек дурак. — И вот ещё что, — она посмотрела на меня и вдруг взяла за отворот куртки и подтянула к себе, и в её семидесятитрёхлетних руках оказалось столько силы, что я не устоял. — Мальчик мой. Ты там не геройствуй.

— Я и не собираюсь геройствовать.

— Все не собираются, — не поверила Мавра. — Твой дед не собирался, а полез на акведук и упал. Ты слушай Гушеву науку и госпожу тен Овеск слушай, она умная. И вернись.

— Я обязательно вернусь.

— Ты мне обещаешь? — переспросила она, не выпуская отворота.

Я хотел сказать «обещаю», и не выговорил, потому что за месяц с лишним в этом доме понял одну простую вещь: этой женщине сорок семь лет обещали, и всё, что ей обещали, кончилось плохо.

— Я постараюсь вернуться.

Я накрыл её руку своей.

Мавра выпустила отворот.

— Вот, вот это честно, — одобрила она и наконец отпустила.

* * *

Пим подошёл последним и очень официально протянул руку.

Я пожал.

— Господин Тобиас, я всё запишу, — пообещал он, стискивая мою руку.

— Я в этом не сомневаюсь.

— И аудитору всё покажу, — добавил Пим.

— В этом я тоже не сомневаюсь.

— И если он будет умничать, — продолжил Пим, не отпуская руки. — Я ему скажу, что у нас журнал ведётся ежедневно с четырнадцатого числа, а до этого не велся вообще, и что это не наша вина, а наследство.

Я посмотрел на него.

Формулировка была не его. Формулировка была моя, из письма к стряпчему, которое я диктовал вслух три дня назад, а он значит, слышал и запомнил.

— Пим, послушай меня.

— Чего сказать-то? — отозвался он.

— Так и скажи ему, дословно, - произнес я и улыбнулся.

* * *

Гуш взял меня за плечо. Просто положил свою огромную ручищу, несколько секунд подержал, а потом отпустил.

Этого было достаточно.

Кеша перебрался ко мне на плечо. Будучи размером с кота, теперь для дракона сдедать это не составляло особого труда, плюс с такой высоты ему было удобно наблюдать за всем, что творилось вокруг.

Правда он не учел, что весил он больше обычного кота, вот только это волновало исключительно меня, и никого более.

Реннел,- обратился ко мне Ксаверий.

— Слушаю тебя.

Я вот что хочу тебе сказать напоследок. Там нет людей.

— Ты в этом уверен?

Я был там дважды, при твоём прадеде, и людей там не было,— отозвался дракон. — Это к чему: если вы там увидите человека, значит, что-то очень сильно не так, и вы разворачиваетесь и идёте обратно, не разбираясь. Это не совет. Это условие, при котором я вас пускаю.

— Принято.

Я взял клетку в левую руку, мешок за плечо, посмотрел на Иларию.

Она кивнула, и все вместе вошли в рябь.

* * *

Первое, что я почувствовал, — уши.

Как в самолёте на снижении: давление изменилось, щёлкнуло, и мир стал звучать иначе. Потом — тепло. Не жара, а плотное ровное тепло, градусов двадцать пять, влажное, как в оранжерее.

А затем я открыл глаза.

Света было много, и он был неправильный.

Нет источника. Всё небо — ровное, жемчужно-серое, светящееся целиком, от края до края, и от этого нет теней. То есть тени есть, но они бледные, размытые, они шли во все стороны одновременно, и от этого предметы теряли объём. Я поднял руку и не сразу понял, где у неё край.

— Ох ты боже мой, — выдохнула Илария.

Она стояла рядом, задрав голову, и щурилась.

Я тронул её за локоть.

— Не смотрите вверх долго. Глаза устанут, тут не на что фокусироваться.

— Тобиас, я не могу не смотреть, — призналась она.

— Я тоже не могу, но всё равно не надо.

* * *

Земля была рыжая.

Не глина — губчатая, лёгкая, с виду как высохшая пенка. Под ногой она проседала на палец и слегка пружинила. Идти по ней было приятно и очень настораживающе, потому что нога не получала твёрдой опоры.

И вся эта земля была изрыта.

Норы. Круглые, диаметром с мою голову, аккуратные, с валиком выброшенного грунта у входа. Их было очень много. Каждые пять-шесть шагов.

Я присел над одной и начал внимательно ее разглядывать.

— Это копуны.

— Вы в этом уверены? — уточнила Илария.

— Валик выложен по половине окружности.

Я обвёл его пальцем.

— Значит, зверь выбрасывает грунт передними, разворачиваясь. У наших копунов в шестом дворе точно такие валики, я за ними месяц наблюдаю. Илария, это их мир, тут никаких сомнений.

— И где же они все? — оглянулась она.

Я огляделся - ни одного видно не было.

Норы были обитаемые — свежий грунт, утоптанные входы, характерный запах, который я знал по вольеру. А зверей не было.

Они сейчас внизу,— отозвался Кеша с моего плеча. — Они наверху не живут, они наверх выходят кормиться.И раз их нее видно, то значит они прячутся.

— А почему не выходят?

Потому что кто-то тут ходит,— обронил дракон, голос которого прозвучал обеспокоенно.

* * *

Разломы мы увидели, поднявшись на пологую гряду.

Их было три, они шли параллельно, с северо-востока на юго-запад — я определил направление по компасу и потом четверть часа не мог поверить, что компас тут работает.

Он работал, на как-то уж слишком "вяло".

Разломы — трещины в земле шириной от шага до двадцати, из которых шло тепло. Видимое: воздух над ними дрожал столбом, поднимался и уходил вверх, и в этом поднимающемся воздухе...

— Тобиас, посмотрите туда, — выговорила Илария очень тихо.

— Я их вижу.

Они парили.

Не летали — парили, почти не работая крыльями, по спирали, в восходящем потоке, десятками. С нашей гряды они казались мелкими, но я прикинул расстояние и понял, что они размером с нашу.

Полупрозрачные крылья с морозным рисунком ловили этот ровный свет со всего неба, и от этого стая казалась не стаей птиц, а чем-то вроде пепла над костром — только пепел поднимался, а не падал.

Мы стояли и смотрели, наверное, минуты три.

Потом Илария подала голос.

— Девятнадцать лет, — выговорила она.

— Что вы сказали?

— Наша ходила по земле девятнадцать лет, — повторила Илария. — Вот при этом. Вот когда её вид — вот так.

Она отвернулась и стала возиться с сумкой, и я не стал ей мешать.

* * *

Работать начали через час.

Я расчертил план в блокноте — сетку из шести квадратов по разломам, с приоритетом на средний, потому что там стая была плотнее и потому что там был пологий подход.

Задача была не «поймать самца». Задача была «определить самца», и это оказалось трудной частью.

— Илария, у кисейниц есть половой диморфизм?

— Есть у них чего? — не поняла она.

— Внешнее различие между самцом и самкой.

— Этого я не знаю, — призналась она. — У нашей сравнивать было не с чем.

В грамоте записано, что различий нет,— вставил Кеша.

— В грамоте это записал человек, который видел одну особь в вольере, — Илария, дайте подзорную. У Дербена куплена?

— У Дербена. Три золотых, и я вам это в счёт не поставила.

Я смотрел на стаю сорок минут.

И на тридцать восьмой минуте увидел.

— Есть различие, я его вижу.

Я передал ей трубу.

— Илария, смотрите. Вот эти, которые идут по внешнему кругу спирали, — у них по заднему краю крыла темная кайма. У внутренних каймы нет.

— И кто из них кто? — уточнила она.

— Внешние у них самцы.

— Почему вы так решили? — не поняла Илария.

— Потому что внешний круг спирали — это работа. Там больше сноса, там надо чаще подправлять. Внутри легче, — я опустил подзорную. — Илария, у птиц в стае в самом выгодном месте держатся самки в период кладки. Всегда. Это универсально.

Она забрала подзорную и стала смотреть сама.

— Кайма и правда есть, — подтвердила она через минуту. — И их меньше. Один на четыре примерно.

— Значит, у них полигиния.

Я забрал трубу обратно.

— Это что ещё такое? — насторожилась она.

— Это очень хорошая новость. Значит, самец покрывает нескольких самок. Значит, изъятие одного самца эту популяцию не подорвёт — самцов у них избыток по определению, иначе система не работала бы.

Илария медленно опустила подзорную и посмотрела на меня.

— Вы сорок минут смотрели в трубу, — выговорила она. — Чтобы выяснить, можно ли брать, не навредив.

— Именно за этим и смотрел.

— Тобиас, вы вообще когда-нибудь берёте просто потому, что нужно? — не отставала она.

— Нет, не беру никогда.

— Это иногда очень раздражает, — предупредила Илария.

— Я знаю, что раздражает. Илария, у нас клетки на четыре места, а брать я буду двоих: одного самца кисейницы и одну самку копуна. Два места пустые. Если бы я не проверил, я взял бы четырёх, потому что нужно.

Она помолчала.

— Ладно, убедили, — сдалась она и поднялась. — Ставим сетку.

* * *

Сетку ставили до вечера. То есть по нашему времени, разумеется, потому что свет здесь не менялся ни на волос, и это оказалось самым тяжёлым в этом мире: тело не понимало, когда спать.

Ставили по науке Фойта: не поперёк потока, а под углом, с провисом, с оттяжками на колышки, вдавленные весом.

И вроде получалось годно.

* * *

Про то, что тут нет ночи, я думал, что понял сразу.

Как оказалось - нет.

К девятому часу работы я поймал себя на том, что стою с колышком в руке и не могу вспомнить, забил я предыдущий или нет. Илария в это же время дважды переспросила меня об одном и том же с интервалом в четверть часа.

Я воткнул лопату в землю.

— Стоп, прекращаем работу. Садимся.

— Мы же не закончили, — возразила она.

— Илария, я только что забыл, забил ли я колышек. Вы дважды спросили про воду. Это не усталость, это дезориентация.

Она села. Точнее, опустилась — как опускаются, когда понимают, что стоять больше не на чем.

— Сколько мы уже работаем? — спросила она, растирая запястье.

Я посмотрел на часы. Они были Мавриной выдачи — старая луковица, дедова, которую я не продал только потому, что перекупщик её забраковал.

— Одиннадцать часов подряд.

— Целых одиннадцать?! — не поверила она.

— Ровно одиннадцать, я проверил дважды.

Мы посидели молча.

— Тобиас, я лечу зверей двенадцать лет, — выговорила Илария, глядя в жемчужное небо, и знаю про себя, что работать могу долго. Но я никогда в жизни не работала одиннадцать часов подряд, не заметив.

Я достал блокнот.

— Потому что у нас всегда могло стемнеть. Свет — это наш будильник. Тут его нет.

Я достал блокнот и написал на отдельной странице, крупно:

«Правило. Нужно постоянно смотреть на небо. Отдых — по часам, не по самочувствию. Сон — восемь часов, независимо от чего-либо».

И приписал ниже: «Читать вслух, когда покажется, что не надо».

— Дайте-ка мне посмотреть, — попросила Илария и протянула руку.

Она прочитала. Потом достала свою книжечку — у неё была своя, о которой я не знал и переписала слово в слово.

— Тобиас, откуда вы всё это знаете? — спросила она, не поднимая головы от своей книжечки.

— Из полярных дневников.

И понял, что опять сболтнул.

— Из... описаний северных зимовок. Там полгода темно, и люди сходят с ума ровно от этого. Не от холода. От того, что нечем размечать сутки.

Илария посмотрела на меня.

— Вы очень странный человек, — заключила она, закрывая книжечку. — Знаете, что самое странное?

— Что же самое странное?

— Что вы никогда не говорите «я знал», — пояснила Илария. — Вы всегда говорите «я читал».

Она умнее тебя,— заметил Кеша с камня.

Я расстелил лежанку.

— Ложитесь спать. Ваши восемь часов первые, я дежурю.

— Почему это я первая? — возмутилась она.

— Потому что вы дважды спросили про воду, - ответил я и моя собеседница не стала спорить.

Она легла и вырубилась за минуту, а я сидел рядом с ней шесть часов при ровном жемчужном свете, слушал, как дышат разломы, и очень старался не смотреть в небо.

* * *

Проснулась она сама, без будильника, и это было хорошо.

— Сколько я проспала? — спросила она, садясь.

— Восемь с четвертью.

— А вы сами сколько спали? — уточнила Илария.

— А я сейчас как раз лягу.

— Тобиас, вы шесть часов сидели без сна, — заметила она, разминая шею. — После одиннадцати часов работы.

— Семнадцать в сумме, я считал. Пишите в журнал, спорить не буду.

— Я и напишу, не сомневайтесь, — пообещала она и полезла за книжечкой. — И покажу Мавре.

— Вот это уже подло.

— Зато действенно, — отозвалась Илария, не отрываясь от записи.

На третьем колышке следующего дня — если это слово тут вообще что-то значило — она окликнула меня.

— Тобиас, подойдите ко мне, — попросила она.

— Что вы там нашли?

— Идите сюда и посмотрите сами, — велела Илария.

Я подошёл.

Она стояла у края разлома, на утоптанной полосе рыжей земли, и смотрела вниз.

В губчатой земле, у самой трещины, отпечатался след.

Круглый. Широкий. С четырьмя пальцами и отчётливыми бороздками от невтяжных когтей.

Размером с мою ладонь.

Тот самый, который мы с Гушем нашли месяц назад в ольшанике, в трёхстах шагах от границы надела тен Овесков.

Я присел над отпечатком.

— След свежий. Сутки, может, двое. Земля тут пружинит, край не осел.

— Тобиас, посмотрите на шесть шагов левее, — выговорила Илария очень ровно.

Я посмотрел.

Там был другой след.

Продавленный глубже, потому что тяжелее. С отчётливым рубчатым краем и с ровной круглой лункой в задней части.

Сапог. С подковкой на каблуке.

Реннел,— окликнул Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор, и голос у него в моей голове был совершенно новый. Я такого за полтора месяца не слышал ни разу. — Тихо. Не двигайтесь оба.

— Ксаверий, ты говорил, что тут нет людей.

Я сказал, что их тут не было, — поправил дракон. — Двадцать два года назад.

Глава 11

Спорили мы над этими следами двадцать минут, сидя на корточках, и это был единственный за