Наследство с когтями

— И какие же он поставил условия?

— Условий было три, — отозвалась Мавра и загнула палец. — Первое: Хольт уходит. Не завтра — сегодня, ночью, и никогда не возвращается, и никто не знает куда. Второе: я остаюсь в доме и работаю в нём до смерти, и не за жалованье, а за то, что молчу. Третье...

Она замолчала.

— Мавра, что было третье?

— Третье — что он покроет недостачу сам, — договорила Мавра. — Чтоб в книгах сошлось. Чтоб никто никогда не спросил, куда делись четыре кисейницы и всё остальное.

Я очень медленно поставил кружку на стол.

— Восемь строк «внесено».

— Чего восемь строк? — не поняла она.

— В приходной книге восемь строк «внесено». Без пояснения. Общей суммой около трёхсот золотых, за сорок лет.

— Значит, восемь их было, — отозвалась Мавра и пожала плечами. — Я не считала. Он мне не отчитывался.

* * *

Я сидел и складывал.

Триста золотых за сорок лет. Восемь раз. Каждый раз — дыра в книге, которую надо закрыть, чтобы никто не поднял вопрос. Каждый раз — золото, которое он отдал.

А ведь золото было единственное за счет чего могут расти драконы. Кеша как-то вскользь упомянул об этом, но я тогда не придал его словам особого значения.

Я подался вперёд.

— Мавра, а он был большой?

— Кто у нас был большой? — не поняла она.

— Ксаверий. Когда ты пришла в дом, какого он был размера?

Мавра подумала.

И показала рукой.

Подняла ладонь вровень с притолокой, а потом отвела вторую в сторону, шагов на пять, и я сидел и смотрел на этот жест, и у меня по спине шло холодом.

— Вот такой примерно, — выговорила Мавра, не опуская рук. — Он через ворота не проходил. Ему в парке место расчищали, чтоб лежать.

— А сейчас он размером с лошадь.

— С лошадь, всё верно, — согласилась Мавра и опустила руки. — Он тает, барон. Всю жизнь, сколько я его знаю, тает. Я думала, они все так. Стареют и усыхают, как люди.

— Драконы так не стареют, Мавра.

— Я это давно поняла, — отозвалась она. — Годам к пятидесяти и поняла.

* * *

Я отставил пустую кружку.

— Он ушёл в ту же ночь?

— В ту же самую ночь, — подтвердила она.

— Ты с ним перед уходом говорила?

— Говорила, с полчаса, — отозвалась Мавра. - Он сначала не верил, что это я. Всё спрашивал: кто донёс, кто донёс. А потом понял и перестал спрашивать.

— И что он тебе сказал напоследок?

Мавра помолчала.

— «Ты меня убила, Мавра». Взял мешок и ушёл, - ответила собеседница и я заметил как дрогнули ее сухие руки.

— А ты что сделала?

— А я утром встала и пошла топить печь, — отозвалась Мавра. — Потому что Мартину девять лет было и его надо было кормить.

Она взяла кружку, посмотрела в неё и поставила обратно.

— Сыну я сказала, что отец нас бросил. Сорок лет он так и думал, и помер так думая. И это, барон, вот это самое — не то, что я мужа выгнала, а то что сыну соврала, — вот это я до сих пор ношу.

* * *

Мы молчали, наверное, минут пять.

За окном шёл дождь. В печи трещало. Где-то в глубине дома скрипнуло — дом был старый, он всё время скрипел сам по себе, и я к этому уже привык.

— Мавра, ты в первый вечер сказала мне, что осталась в доме, потому что тебе идти некуда.

— Так и сказала, было дело, — подтвердила она.

— А ведь это неправда.

— Это неполная правда, — поправила Мавра. — Мне и правда идти некуда. Но я бы нашла куда, барон, за сорок семь лет-то. Меня Овески звали, ещё старый барон звал, потом Дербен звал в лавку, у него жена померла. Звали.

— Почему же ты не пошла?

Мавра посмотрела на меня.

— Я обещала, до самой смерти, — отозвалась она, глядя мимо меня.

— Обещала Ксаверию?

— Себе я обещала, — поправила Мавра. — Ящерица бы меня отпустила давно, он уж лет двадцать как говорит: иди, женщина, ты своё отработала. Я не иду.

Она встала, собрала кружки и понесла к лохани, и я услышал, что голос у неё изменился — стал обычный, домашний, ворчливый, будто ничего не было.

— И вот что, мальчик мой. Я тебе всё это выложила не для того, чтоб ты меня жалел. Жалеть меня не надо, я в своей жизни всё сама выбрала, кроме того, что Мартин помер.

— Я тебя понял, Мавра.

— Ничего ты не понял, — не согласилась она, собирая кружки. — Ты сейчас пойдёшь и начнёшь его искать.

Я промолчал.

— Вот и я про то же, — заключила Мавра, унося кружки к лохани.

Свой вопрос я задал не сразу.

— Мавра, он жив?

Она мыла кружки и не оборачивалась.

— Не знаю я, жив он или нет, — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Мавра, скажи мне правду.

— Это и есть правда, не знаю, — не уступила она. — Двадцать два года не знаю и не искала. Только...

— Только что?

— Только через восемь лет после того, как он ушёл, — продолжила Мавра, — Мартин заболел. И лекарь сказал: везите в Кальтен, там есть человек, который лечит грудную, но он берёт сорок золотых.

Я замер.

— И что ты сделала?

— А у меня их не было, — отозвалась Мавра. — И к ящерице я не пошла, потому что стыдно было второй раз. И я пошла к Дербену, и он мне дал восемнадцать под честное слово, и я сидела на кухне и считала, где взять остальные двадцать два.

Она поставила кружку на полку.

— А наутро под дверью лежал кошель, — договорила Мавра и поставила кружку на полку. — Двадцать два золотых. Ровно. Ни медяком больше.

Я поднялся из-за стола.

— Кто его туда положил?

— Не знаю я, кто, — отозвалась Мавра. — Может, ящерица. Он бы мог, он всё видит. Я его спрашивала. Сказал: не я.

— А может, это был он?

— Может, и он, — не стала спорить Мавра.

Она обернулась наконец, и глаза у неё были совершенно сухие, и от этого стало хуже, чем если бы она плакала.

— Мартина это всё равно не спасло, — произнесла она, обернувшись. — Тот человек в Кальтене взял сорок золотых и лечил его четыре месяца, и он всё равно помер. Так что, барон, я тебе так скажу: я двадцать два года не знаю, живой мой муж или нет, и не знаю, кто положил тот кошель, и мне уже, честно говоря, всё равно.

— Мавра, тебе не может быть всё равно.

— Всё равно, и не спорь, — отрезала она твёрдо. — А вот тебе — нет. И это твоё дело, и я тебе мешать не стану, ты хозяин.

Она сняла с гвоздя фартук и стала завязывать.

— Только Пимке про это не говори, — попросила Мавра, завязывая фартук. — Пока я жива — не говори. Он мальчишка хороший, но он сейчас в наёмники собрался, а если узнает, что дед у него был вор и что бабка деда выгнала, он от нас уйдёт не в шестнадцать, а завтра. И я его больше не увижу.

— Не скажу ему ни слова.

— Обещаешь?

— Обещаю, - ответил я и тут же понял, что только что взял на себя ровно то, что она несла сорок лет.

Мавра, кажется, поняла это раньше меня.

— Вот теперь ты в семье, — заключила она и отвернулась к печи.

* * *

Она ушла спать в четвёртом часу, а я остался в кухне.

Сидел, смотрел на две пустые бутылки и на штопку, которую она так и не доделала, и складывал в голове то, что теперь знал.

Складывалось скверно.

Егерь брал зверя шестнадцать лет. Мавра знала шесть из них. Дракон знал последние — сколько? И покрывал недостачу восемь раз. Барон, мой дед, не знал ничего и, судя по всему, до смерти считал, что кисейницы вымирают сами.

То есть в этом поместье двое из троих взрослых знали, что происходит, и оба молчали, и делали это из соображений, которые я положа руку на сердце, не могу назвать подлыми.

Я взял племенную книгу.

Открыл на чистом развороте и написал сверху: «Кисейницы. Ретроспектива».

И стал восстанавливать.

Девять особей на момент, когда Мавра пришла в дом. Четыре взяты Хольтом — по её словам, за шесть лет. Значит, осталось пять. Наша — девятнадцати лет, родилась здесь, значит, от кого-то из этих пяти.

Пять минус наша — четыре. Куда делись четыре?

Записей нет.

Я сидел над этим разворотом до рассвета и в итоге написал внизу три строки:

«Из девяти особей четыре изъяты егерем (свидетельство М., достоверность высокая). Судьба остальных четырёх неизвестна. Записи отсутствуют».

«Гибель вида не была стихийной. Вид был выбран».

И третью, которую потом дважды хотел зачеркнуть и не зачеркнул:

«В доме двести лет никто ничего не записывал. Это не халатность. Это, просто удобно».

* * *

Мавра встала в шесть, как всегда, и застала меня за столом.

Посмотрела на бутылки. На книгу. На меня.

— Не ложился.

— Не ложился.

— Дурак ты, — определила Мавра и пошла ставить чайник.

Потом остановилась.

— Мальчик мой.

— Что такое, Мавра? — отозвался я, не поднимая головы от книги.

— Ты вчера меня об одной вещи не спросил, — заметила она. — А я всю ночь думала, спросишь или нет.

— О чём я тебя не спросил? — уточнил я.

Мавра стояла к печи спиной и это было на нее не похоже.

— Ты не спросил, почему я не ушла из дому, когда узнала, — пояснила она, не оборачиваясь. — В шестьдесят шестом. У меня муж на виселицу шёл, если б открылось. Мне бы бежать надо было с мальчишкой, а я осталась в том же доме, при том же бароне, ещё сорок семь лет.

Я закрыл книгу.

— Я думал, что и так понял.

— И что ты понял?

— Что ты дала слово дракону.

— Дала, было такое, — подтвердила Мавра. — А до слова-то, мальчик мой?

Я молчал.

— До слова я три дня ходила и думала, — продолжила Мавра, гремя заслонкой. — И знаешь, чего я боялась? Не виселицы. Я боялась, что уеду, а зверьё-то останется.

Она обернулась.

— Мне их жалко было, вот и всё, — выговорила Мавра почти сердито, будто оправдывалась. — Дура старая. Своя жизнь под откос, сын без отца, а я стою на кухне и думаю: уеду — кто ж их кормить будет, барон, что ли? Он и не знал, чем их кормят.

Я сидел и смотрел на неё.

— Мавра, ты сорок семь лет держала этот дом ради животных?

— Я этого не говорила, — открестилась Мавра, отворачиваясь.

— Ты это только что и сказала.

— Я сказала, что мне их жалко было, — отрезала она. — Это разное. Чайник поставила, садись.

И больше к этому разговору мы не возвращались — ни в тот день, ни, кажется, вообще никогда.

Глава 8

Утром я взял племенную книгу, перевернул её задом наперёд и начал новый раздел с конца.

Так делали у нас в питомнике с рабочими тетрадями: с начала — то, что было, с конца — то, что надо. Встречаются они где-нибудь в середине года, и по тому, где встретились, видно, как ты сработал.

Я написал сверху: «Что нужно».

И стал считать.

Ограда, болотная сторона.Полверсты. Столбы через сажень — двести двадцать штук. Свои у нас на двадцать саженей, дальше покупать. С доставкой, жердями и работой — девяносто восемь золотых, если Гуш прав, а Гуш обычно прав.

Настил подогреваемый, пеплогриву.Сорок.

Расселение мунликов, третий двор.Тридцать.

Крыша зимовника. Двадцать два, и это если латать, а не перекрывать.

Корма до зимы.Шестьдесят четыре.

Жалованье.Мавре не платили одиннадцать месяцев, Гушу — семь. По уговору выходило сорок два золотых, и это была та строка, которую я приписал последней и от которой мне было хуже всего.

Итого: двести девяносто шесть золотых.

Наличными в кошеле: двадцать один и восемь.

Я посидел над этим листом, потом внизу приписал ещё одну строку — «Открыть тропу: ?», а затем пошёл ставить столбы, потому что от сидения над листом столбы не появляются.

* * *

Столбы мы с Пимом и Гушем ставили три дня.

Двадцать саженей. Восемь столбов. Смешно — на фоне полуверсты это даже не начало, это заявление о намерениях.

Но работа эта мне нравилась. Я забыл, до чего это правильное занятие — копать яму, ставить в неё столб, выверять по бечёвке и трамбовать. У меня к концу первого дня отваливались руки, и я понял, до какой степени тело Тобиаса дан Реннела не держало ничего тяжелее пера.

— Господин Тобиас, а вы вообще-то слабый, — заметил Пим на второй день, вгоняя лопату в землю.

— Спасибо тебе за наблюдение.

Разгибаться я не стал.

— Не, я не в обиду. Я к тому, что вы за три дня уже быстрее копаете, чем в первый.

— Это называется втянуться.

Я наконец разогнулся.

— А долго обычно втягиваются? — заинтересовался он.

— Месяца два уходит.

Я вытер лоб.

— Потом привыкнешь и перестанешь замечать, что тяжело.

Гуш, работавший в двадцати шагах, что-то буркнул.

— Что ты сказал, Гуш?

— Не перестанешь ты замечать, — повторил он, не бросая лопаты. — Просто станет ровно.

Я подумал и записал вечером в книгу, на полях: «Гуш: не перестаёт быть тяжело, становится ровно». Это была лучшая формулировка про работу, которую я слышал за две жизни.

* * *

Илария вернулась на четвёртый день и начала прямо с порога.

— Так, давайте про вашего управляющего, — потребовала она.

— Илария, давайте не сейчас.

— Нет уж, именно сейчас, — отрезала она и поставила сумку на стол. — Тобиас, я две ночи не спала. Я себя, знаете, дурой не считаю. Вы разговариваете с пустым дверным проёмом. Вы на середине фразы поворачиваете голову и отвечаете кому-то, кого нет. Вы записываете чужие советы, которых никто не давал.

— Илария, я могу объяснить.

— И самое главное, вы при этом совершенно нормальный, — не дала договорить она. - У меня отец последние два года жизни разговаривал с покойной сестрой, я это видела вблизи и знаю, как оно выглядит. Оно выглядит не так.

Я сел.

— Илария, если я скажу вам правду, вы решите, что я всё-таки сумасшедший.

— Вот и проверим, — отозвалась она и села напротив, сложив руки на столе.

— В Урочище живёт дракон.

Пауза.

— Продолжайте, я слушаю, — велела она очень ровно.

— Он живёт тут сто десять лет. Его зовут Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор. Прабабка моя звала его Кешей. Он ведёт бухгалтерию этого поместья, разговаривает телепатически, и его слышу только я, потому что... — я запнулся, — я, честно говоря, не знаю почему.

Потому что я так решил,— вставил Кеша с порога.

Илария сидела не шевелясь.

— И где он сейчас находится? — уточнила она, не меняя выражения лица.

— Сейчас он в дверях.

Я кивнул на проём.

Она обернулась.

Дверной проём был пуст. Кеша лежал в четырёх шагах от него, снаружи, за косяком, и с крыльца была видна только тень.

— Там нет никого, Тобиас, — заметила Илария, обернувшись.

Скажи ей, чтобы вышла на крыльцо, — распорядился Кеша.

— Он говорит, чтобы вы вышли на крыльцо.

Илария посмотрела на меня. Потом встала и пошла к двери, и я до сих пор считаю, что это был самый смелый поступок, который я в ней видел, потому что она не верила ни единому слову и всё равно пошла.

Она вышла.

И остановилась.

Секунд десять было тихо.

Потом Илария подала голос.

— Ой, — выговорила она и взялась за дверной косяк.

* * *

Дальше произошло то, чего я, при всём уважении к обоим, не предвидел.

Илария не завизжала. Не попятилась. Она постояла ещё немного, потом присела на корточки в двух шагах от дракона.

— У вас чешуя сходит, — заметила она.

Что?

Я вышел следом.

— Он спрашивает, где именно.

— Да вот на загривке, — пояснила Илария, показывая пальцем. — Вот тут. И вот тут. Пластины приподняты, под ними шелушение. Это давно?

Женщина, я дракон.

— Он говорит, что он дракон.

— Я прекрасно вижу, что он дракон, — не приняла возражения Илария. — Я спрашиваю, давно ли у него шелушение. Тобиас, переведите: у него под пластинами сухость и, судя по краю, начинающееся воспаление. Это больно.

Кеша долго молчал.

Скажи ей, — произнёс он наконец. — Что четвёртый год.

Я перевёл.

— Четвёртый год, значит, — повторила Илария и осторожно тронула пластину. — И никто не смотрел.

Никто не смотрел сто десять лет, госпожа тен Овеск. Я, представьте, не жаловался.

Я вновь перевел.

— Это не гордость никакая, — не согласилась Илария, поднимаясь и отряхивая колени. — Это глупость. Тобиас, мне нужен жир, лучше барсучий, и я приеду завтра с щёткой. Переведите ему, что я приеду с щёткой, и пусть не спорит.

Я перевёл.

Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор поднял башку, посмотрел на неё сверху вниз со всей высоты ста десяти лет — и промолчал.

Реннел, — заметил он мне вечером. — Ты понимаешь, что ты только что впустил в этот дом ещё одну Мавру?

— Я вас прекрасно понимаю.

Их будет две.

— Я это и сам знаю.

Ты вообще соображаешь, что делаешь?

— Вроде того, - хмыкнул я, а затем тяжело вздохнул.

* * *

Считали втроём.

Я не хотел этого, но так получилось. Я собирался поговорить с Кешей наедине про тропу — но Илария осталась ужинать, а после ужина села к столу с моей книгой, и вытолкать её оттуда было уже невозможно.

Так что мы сидели: я с пером, Илария с моими расчётами и Кеша в дверях, комментирующий каждую цифру.

— Двести девяносто шесть у вас вышло, — прочла Илария и подняла глаза. — Тобиас, это несерьёзно.

— Я и сам вижу, что сумма несерьёзная.

— Нет, вы меня не поняли, — поправила она. — Это несерьёзно, потому что вы посчитали неправильно.

Наконец-то хоть кто-то, это заметил— обрадовался Кеша с порога.

— Где именно я ошибся?

— В жалованье и ошиблись, — пояснила Илария и постучала пальцем по строке. — Вы поставили сорок два. Это долг за прошлое. А платить надо и дальше, каждый месяц, иначе через полгода будет то же самое. Плюс минимум ещё двое рабочих, если вы всерьёз про полверсты ограды. Плюс мне за квартал.

— Вам за квартал по договору идёт восьмая доля.

— Восьмая доля от чистого дохода, которого у вас нет, — уточнила она невозмутимо. — Тобиас, я не требую. Я говорю, что в вашей смете этого нет, а в жизни это есть.

Прекрасная женщина,— одобрил Кеша и переступил лапами на пороге. — Реннел, женись.

Я уронил перо.

— Что там у вас случилось? — насторожилась Илария.

Я поднял перо с пола.

— Ничего не случилось, перо упало.

— И что он вам сейчас сказал? — не поверила она.

— Он сказал, что вы правы.

Илария подняла бровь и посмотрела на меня так, что я понял: она не поверила ни на секунду. Но переспрашивать не стала, и это было очень великодушно с её стороны.

Пересчитали.

Вышло триста семьдесят с небольшим на год.

— И это всё ещё без тропы.

Я подвёл черту.

Илария подняла глаза.

— О какой тропе вы говорите? — не поняла она.

* * *

Пришлось объяснять и про тропы.

Я рассказал всё: одиннадцать камней, два горящих, якорь, пошлина, вид из шести, кисейница, которой нужен самец, и самец, который где-то существует, но только за погасшим камнем.

Илария слушала, не перебивая, и лицо у неё было очень собранное.

— То есть если найти ей пару, — подытожила Илария, когда я закончил, у вас будет шестой вид, тропа зажжётся, пойдёт пошлина, и всё это перестанет быть безнадёжным.

— Именно так всё и выйдет.

— И пара есть только за погасшей тропой, — продолжила она.

— Только там и нигде больше.

— А погасшую тропу открыть нельзя, — заключила Илария.

Можно её открыть,— вмешался Кеша.

Я замер.

Он произнёс это очень ровно, но я к тому времени уже месяц его слушал и научился слышать, когда он говорит ровно нарочно.

— Ксаверий, повтори, что ты сейчас сказал.

Я тебе это говорил ещё три недели назад, Реннел. Один раз. Туда и обратно. Дорого.

— Насколько дорого?

Кеша не ответил.

Я обернулся к Иларии.

— Он не отвечает.

— Так спросите ещё раз, — велела она.

— Ксаверий, я жду ответа.

Спокойной ночи,— обронил дракон и ушёл с крыльца в темноту.

* * *

Ночью я взял фонарь и пошёл к зимовнику.

Не то чтобы мне так сильно этого хотелось. Я лежал часа полтора, считая триста семьдесят золотых, потом встал и оделся, и всё это время очень хорошо понимал, что делаю подлость, но все равно пошел.

Дверь в подвал была с торца, под наружной лестницей, за поленницей. Я бы её никогда не нашёл, если бы Гуш не подсказал.

Она была подогнана. Не заперта, а именно подогнана, притёрта, с новым косяком и с петлями, смазанными не хуже, чем у Фойта.

Я взялся за ручку, но зайти не решался.

Открывай, раз пришёл.

Я обернулся так резко, что чуть не выронил фонарь.

Кеша сидел за поленницей, в темноте. Не лежал. Сидел, как сидят собаки, обвив хвостом лапы, и по глазам было понятно, что сидит он тут давно.

— Ксаверий...

Открывай уже,— поторопил он. — Я тебя тут третью ночь жду. Ты, Реннел, как выяснилось, ужасно медленно решаешься на дурное. Твой дед управился за полдня.

Я стоял с фонарём.

— Он тоже приходил?

Он приходил трижды, — обронил дракон. — Открывай дверь.

* * *

Подвал был маленький.

Шагов пять на пять, с земляным полом, сухой. Я это отметил профессионально, сухой подвал в поместье, где течёт крыша зимовника, означает, что кто-то явно за ним следил.

В углу лежала кладка.

Я почему-то ожидал увидеть совершенно другое...

Там было вот что: подсвечник о трёх рожках, потемневший. Три цепи, свёрнутые кольцами. Блюдо. Горсть монет, увязанная в тряпицу. Пряжка. И золотой зубной протез на четыре зуба.

Всё.

Всё, что осталось от существа, которое сто десять лет назад не проходило в ворота.

Я стоял и смотрел, и мне было физически нехорошо.

Ну и как тебе?— осведомился Кеша от двери.— Ты, кажется, ожидал большего.

— Ксаверий.

Считай. Ты же любишь считать.— он вошёл, и в маленьком подвале сразу стало тесно.— Подсвечник — четыре золотых, если по весу, и семь, если найти покупателя на работу. Цепи — двенадцать. Блюдо — девять. Пряжка — золотой с четвертью. Монет там около трехсот, из них тридцать две ходячие, девять старой чеканки, за которые дадут вдвое. Протез — три золотых и один очень неприятный разговор со скупщиком.

— Чей протез?

Твоего прадеда, — отозвался Кеша. — Он завещал мне его лично, письменно, и я до сих пор не решил, была ли это шутка.

Я закрыл глаза.

— Сколько всего?

Около трехсот с чем-то.

Значит, более трех сотен. Очень приличная сумма, если не брать во внимание мои долги...

* * *

Я опустился на каменный пол.

— Ксаверий, расскажи мне, как это работает. Про золото. Целиком, без загадок.

Дракон сел у стены.

Хорошо, слушай,— уступил он. — Раз уж ты сюда влез.

Мы растём от золота. Это знают все, и все понимают неправильно, включая большинство молодых из моей же кладки. Считают, что дело в металле: набрал кучу — вырос. Если бы так, любой купец мог бы вырастить себе дракона из сундука.

— А как тогда?

Дело в признании,— пояснил Кеша. — Растёт не золото. Растёт владение. Монета, которую я взял силой, — это моя монета, и она даёт рост. Немного. Монета, которую мне отдали добровольно, зная, что отдают дракону, — даёт рост вдесятеро. А монета, которую я отдал сам...

Он замолчал.

— Отнимает.

Отнимает, — подтвердил дракон. — И тоже вдесятеро.

Я сел на земляной пол, потому что стоять надоело.

— Значит, когда ты вносил в книгу...

Каждый раз — минус на ладонь,— подтвердил Кеша. — Иногда больше. Триста золотых за сорок лет, Реннел, — это не триста. Это три тысячи по счёту роста.

— Почему ты это делал?

Потому что альтернативой был приезд стражи,— отрезал он.— И повешенный егерь. И старуха, которая осталась бы одна с мальчишкой. И, между прочим, полная ревизия собрания за сорок лет, после которой грамоту отобрали бы уже тогда, при твоём деде.

— Ты спас Урочище.

Я оттянул, а не спас,— поправил Кеша очень жёстко.— Не путай. Я его не спас, я оплатил ему двадцать два года отсрочки, и эти двадцать два года твой дед употребил на то, чтобы ничего не менять. Так что не делай из меня благодетеля, Реннел, я себе цену знаю.

Возникла неуютная пауза.

Фонарь горел плохо, коптил, и в подвале можно было дышать, но с трудом.

— Сколько стоит открыть погасшую тропу? — спросил я.

Всё, что есть,— отозвался Кеша.

— Что значит «всё»?

Значит — ровно всё, — повторил дракон. — Тропа берёт отданное. Не монеты. Отданное. Открыть один раз, туда и обратно, стоит всего, что у отдающего есть, до последнего медяка. Не половины. Не большей части. Всего.