Наследство с когтями

— И чем мне эти два года заниматься? — уточнил он.

Я стал загибать пальцы.

— Учиться считать для начала. И писать. И читать следы. И перевязывать раны. Знаешь, кого в отряде берегут больше всех?

— И кого же там берегут? — заинтересовался Пим.

— Того, кто умеет зашить. Мечом махать умеют все, а зашить — один.

Пим долго молчал.

— А меня госпожа тен Овеск научит? — спросил он наконец.

— Ты у неё сам спроси. Она откажет только по делу.

— Так она же злая, — засомневался Пим.

— Она не злая, а уставшая. Это совсем разное.

* * *

В Вельну въехали к полудню.

Алхимический дом Дербена стоял на задах рыночной площади — низкое здание с зелёными ставнями и вечным запахом, от которого у меня заслезились глаза ещё во дворе.

Сам мастер Дербен вышел через четверть часа: маленький, круглый, в фартуке, прожжённом в семи местах, с руками, окрашенными до локтей в тёмно-фиолетовое.

Посмотрел на телегу. Потом на меня.

— Реннел, значит, — обронил он без всякого выражения и вытер руки о фартук.

— Барон дан Реннел.

— Барон, — согласился Дербен. — Ну-ну. Ваш дед мне четыре года возил гниль в мешках и требовал по книге. Я, милостивый государь, отказал ему на четвёртый раз и с тех пор сплю спокойно. Разворачивайте телегу.

— Посмотрите сначала.

— Мне не на что смотреть.

Я придержал рогожу.

— Мастер Дербен, дайте мне двадцать минут. Если гниль — разворачиваю и больше не приезжаю.

Он вздохнул так, как вздыхают люди со слишком мягким характером для их ремесла.

— Двадцать минут.

* * *

Мы сняли рогожу.

Дербен подошёл. Взял первый короб — с пером, разложенным по трём разрядам, — и открыл.

И замер.

Потом молча вынул перо из верхнего отделения. Поднёс к свету. Положил. Вынул из среднего. Поднёс. Положил.

— Кто сортировал? — спросил он.

— Мы с мальчишкой и сортировали.

— По какому признаку?

Я вынул перо из верхнего отделения.

— По поперечной исчерченности. По стрессовым полосам. Первый разряд — чистое, второй — до трёх полос, третий — ломкое, в дешёвый сбор.

Дербен поднял на меня глаза.

— Это знают человек шесть в королевстве, — выговорил он, не выпуская пера из пальцев. И все шестеро сидят в столичной гильдии и никому не рассказывают, потому что на этом мы, скупщики, и живём. Вы откуда знаете?

— Вычитал из книг.

Я отвёл взгляд.

— Из каких?

— Из редких.

Он посмотрел на меня ещё раз, очень внимательно, и я в который раз подумал, что вру отвратительно.

— Показывайте дальше, — распорядился Дербен и шагнул к следующему коробу.

Дальше был мунличий подшёрсток — тот, что уцелел в глубине мешков, три фунта из семи. Дальше чешуя, отмытая от налёта, двести шестьдесят пластин, разложенных по толщине. Дальше сброшенный панцирный слой Гортензии, который я нашёл случайно и который, как выяснилось, стоил дороже всего остального вместе взятого, потому что из него тянут плёнку для линз.

И в самом конце, в отдельной коробочке, обложенное ватой, — четыре пера кисейницы.

Дербен открыл коробочку.

И сел.

Прямо на бочку, стоявшую рядом, и просидел так с полминуты.

— Это у вас откуда, — выговорил он, не отрывая глаз от коробочки.

— С кисейницы.

— Кисейница дала перо?

Я прикрыл коробочку ладонью.

— Кисейница дала перо. Она перелиняла впервые за девять лет. Так бывает, когда животное перестаёт болеть.

Дербен закрыл коробочку. Открыл. Снова закрыл.

— Барон дан Реннел, пройдёмте в дом, — выговорил он совершенно другим голосом и поднялся с бочки.

* * *

Торговались час сорок.

Я знал по книге, сколько платили деду. Дербен знал, что я знаю. Оба знали, что дедовы цены были ценами за гниль.

Сошлись на двадцати одном золотом восьми серебряках.

Двадцать один золотой. Против четырёхсот тридцати двух долга — плевок. Но это были первые деньги, которые Урочище заработало за четыре года, и расписку я подписывал с чувством, которого стыдился бы, если б кто видел.

— За кисейницу считаю отдельно, — предупредил Дербен, отсчитывая монеты. — Восемь золотых за четыре пера. Это грабёж с моей стороны, и вы это поймёте, как только заглянете в столичный прейскурант. Я честно предупреждаю, но деньги вам нужны сегодня.

— Нужны сегодня, вы правы.

Я подставил ладонь.

— Вот именно, — он придвинул столбик монет. — И слушайте меня, барон. Если она перелиняет ещё раз — не везите сюда. Везите в Кальтен, в дом Виттеринга, и просите вчетверо. Скажете, от меня.

— Почему вы это говорите?

Дербен вытер фиолетовые руки о фартук.

— Потому что я тридцать лет смотрю, как в Урочище всё дохнет, — отозвался он, вытирая фиолетовые руки о фартук. — И мне это надоело раньше, чем вам.

* * *

Ростовщический дом Кернель занимал угловое здание на площади, с настоящими стёклами в окнах и мальчиком-привратником, который смотрел на посетителей как на грязь.

Меня приняли сразу.

Это была первая неприятность. Когда должника, просрочившего на месяц, принимают сразу и без записи, значит, его ждали.

Конторщик — сухой, вежливый, с глазами, лишёнными всякого интереса, — выложил передо мной бумагу.

— Долговое обязательство барона Тобиаса дан Реннела на двести золотых, — зачитал он, разворачивая ко мне бумагу. — Уступлено купеческому консорциуму «Солнечный Кряж» четвёртого числа сего месяца. Уведомление вам направлено.

— Я хочу говорить с вашим управляющим.

— О чём именно вы хотите говорить? — уточнил конторщик.

— О перекредитовании. У меня появился доход.

Конторщик посмотрел на меня почти сочувственно.

— Барон, дом Кернель более не является вашим кредитором, — пояснил он и сложил руки на столе. — Мы не можем ссудить вас под ваш долг, потому что ваш долг нам не принадлежит.

— Тогда дайте под доход.

— Под какой доход?

Я положил на стол расписку Дербена.

Конторщик прочёл. Аккуратно вернул.

— Двадцать один золотой в квартал, — прочёл он и аккуратно вернул мне расписку. — При долге четыреста тридцать два и обременении в виде судебного пересмотра грамоты, назначенного на осень. Барон, я двадцать лет в этом ремесле. Мне вас жаль. Но я не дам вам ни медяка, и никто в этом городе не даст, потому что все уже знают.

— Что знают?

— Что «Солнечный Кряж» ставит на вашей земле курорт, — сообщил конторщик и поднялся, показывая, что разговор окончен. — И что земля будет свободна к зиме.

* * *

Она ждала меня на улице.

Я вышел из конторы, щурясь на солнце, и увидел у коновязи женщину в дорожном платье цвета мокрого песка, без единого украшения. Это отсутствие украшений стоило дороже, чем всё украшенное на площади.

Лет тридцать. Волосы убраны просто. Лицо приятное и совершенно спокойное.

— Барон дан Реннел?

— Он самый, к вашим услугам, — подтвердил я, щурясь на солнце.

— Иветта Марвейн, — она чуть наклонила голову. — Представляю консорциум «Солнечный Кряж». Не пугайтесь, я не за деньгами. Я здесь третий день и, признаться, отчаялась вас дождаться. Вы очень редко выезжаете.

— У меня хозяйство.

— Я об этом знаю, потому и хочу поговорить, — отозвалась она и отпустила повод. Уделите полчаса? Угощу обедом, и это не взятка, а просто обед: я с утра ничего не ела, а голодной говорить не умею.

Я хотел отказаться.

И понял, что если откажусь, то весь обратный путь буду придумывать, что бы я ей ответил.

Я убрал бумаги за пазуху.

— Полчаса я вам уделю.

* * *

Обедали в трактире у ратуши, в углу. Она действительно ела — не изображала, а ела, с аппетитом, и заказала себе пива, чем окончательно сбила меня с толку.

— Начну с неприятного, — предупредила она, отставив кружку. — Вы, вероятно, ждёте, что я стану вас пугать. Не стану. Дела обстоят так, что мне не нужно.

— Я в курсе, как обстоят дела.

— Тогда перейду к предложению, — девушка вытерла руки салфеткой. — Консорциум предлагает следующее. Первое: полное погашение всех ваших обязательств, включая недоимку по земельному сбору. Четыреста тридцать два золотых с мелочью, и вы выходите из этого чистым.

— А что у вас второе?

К своей кружке я не притронулся.

— Второе: единовременная выплата. Тысяча двести золотых. Это, барон, честная цена за землю, которую по грамоте продать нельзя. Мы платим не за землю. Мы платим за то, чтобы вы не мешали пересмотру.

— И третье, надо полагать, тоже есть?

— Третье понравится вам меньше всего, — предупредила Иветта и отложила салфетку. — Потому что оно искреннее. Мы предлагаем вам должность. Смотритель зверинца в составе будущего курорта. Жалованье сто восемьдесят золотых в год, дом, штат из шести человек и полное содержание животных за наш счёт.

Я поставил кружку.

— Вы хотите оставить зверинец?

— Разумеется, оставить, — подтвердила она, и в её голосе впервые мелькнуло что-то живое. — Барон, вы, кажется, вообразили, что мы приедем и всё вырежем. Зачем? Живой зверинец с редкими тварями — лучшее, что может быть у курорта. Люди платят за то, чего не видели. Мы не собираемся уничтожать ваше собрание. Мы собираемся наконец его содержать. Как следует. С деньгами.

Она достала из сумки сложенный лист и развернула на столе.

Это был план. Начерченный хорошо, рукой человека, который умеет чертить.

Контур Урочища. Новая дорога, широкая, с юга. Постройки вдоль пруда. И в северной части, где сейчас шесть разваленных дворов, — четырнадцать вольеров, размеченных с приличными отступами и, судя по всему, с проточной водой.

Четырнадцать. У меня было шесть, и три из них текли.

— У вас слепой громоящер, — напомнила Иветта, ведя пальцем по чертежу. — Ему нужен подогреваемый настил, иначе он не переживёт ещё двух зим. Настил стоит сорок золотых. У вас их нет. У нас есть.

Я молчал.

— У вас одиннадцать лунных лисиц на два двора, — продолжала она. — Норма — восемь на такую площадь. Они грызутся, вы наверняка видели. Расселить — ещё один двор, тридцать золотых. У нас есть.

— Откуда вы знаете про лисиц?

— Я читала записи вашего деда, — пояснила она, не поднимая головы от плана. — Их продавали. В городе, за долги, четыре года назад. Купили мы. Барон, о вашем хозяйстве я знаю, вероятно, больше вашего, и это не угроза, это моя работа.

Я смотрел на план.

Самое паршивое было в том, что план был хороший. Я сам бы такой начертил, если бы мне дали денег.

— Что вы будете делать с перекрёстком? — спросил я.

Иветта чуть подняла брови.

— С каким ещё перекрёстком? — не поняла она.

— С перекрёстком. Одиннадцать камней. Тропы.

— А, вы про порталы, — сообразила она и отложила план. — Честно вам ответить?

— Честно, если можно.

— Не знаю я про них ничего, — призналась Иветта Марвейн. — Это не по моей части. Я занимаюсь курортом: гостиница, воды, зверинец, сорок рабочих мест на строительстве и потом около трёхсот постоянных. Порталами занимается другой отдел, и мне о нём не докладывают.

И вот это было хуже всего.

Потому что она не соврала. Я видел, что не соврала. Она действительно не знала — и её действительно не интересовало.

— Три сотни рабочих мест, значит.

— Триста двенадцать по расчёту, — уточнила она и свернула лист. — Барон, я понимаю, как это выглядит со стороны. Приехала тётка из консорциума и отнимает у сироты наследство. Но давайте я скажу, как это выглядит с моейстороны. В Урочище сейчас работают четыре человека, считая вас и мальчишку. Четыре. На полутора тысячах десятин. В Вельне тем временем без работы половина мужиков, потому что каменоломню закрыли. Я привезу им триста рабочих мест. А вы привезёте что?

Я долго молчал.

— Я привезу шестой вид.

Иветта посмотрела на меня.

И, к её чести, не засмеялась.

— Значит, вы уже посчитали, — определила она и застегнула плащ.

— Посчитал.

— Тогда вы понимаете, что у вас два месяца, погасшая тропа и, по нашим сведениям, двадцать один золотой в кармане, — она свернула план. — Предложение оставлю в силе до слушания. Не потому, что добрая. Потому что судиться дороже, чем платить.

Она встала и застегнула плащ.

— И последнее, — Иветта помедлила. — Ваша кисейница летает. Об этом говорит весь город. Я, признаться, не поверила, а сегодня посмотрела расписку у Дербена — он мой поставщик и увидела четыре пера первого разряда.

— И что?

— И теперь мне очень интересно, что вы за человек, — призналась она, разбирая поводья. — Это не комплимент, барон. Это осложнение. С людьми, которые ничего не могут, работать гораздо проще.

* * *

Обратно ехали в темноте.

Пим спал на мешках, свернувшись, и подрагивал во сне. В кошеле у меня было двадцать один золотой восемь серебряков — в двадцать раз больше, чем неделю назад, и в двадцать раз меньше, чем нужно.

Я правил и думал не про долг.

Я думал про подогреваемый настил за сорок золотых, которого у меня нет. Про то, что пеплогрив действительно не переживёт двух зим. И про то, что женщина, которая хочет забрать у меня землю, знала про этот настил, а я узнал от неё.

За поворотом, там, где дорога выходит из леса к болотной стороне, лошадь встала.

Просто встала и попятилась, всхрапнув.

Я натянул вожжи, слез и пошёл вперёд с фонарём.

Поперёк дороги, шагах в двадцати, была растянута верёвка.

Не поперёк даже — петлёй, по кругу, с оттяжками на колышки. В середине петли на земле лежало что-то тёмное, из чего торчали перья.

Силок. Большой. На крупную птицу.

Я поднял фонарь выше и увидел на ближнем колышке, у самой земли, вырезанное ножом.

Три чёрточки и кружок.

Глава 6

Первое, чего мне хотелось, это подойти и всё изорвать.

Я даже сделал шаг, но остановился на втором, потому что услышал у себя в голове очень отчётливый голос Тамары Львовны, которая тридцать один год заведовала ветблоком и никогда не повышала тона.

«Артём. Прежде чем трогать — опиши».

Я поставил фонарь на землю и потер руки.

Что ж, начнем.

* * *

Петля была растянута шагах в двадцати от опушки, на утоптанной прогалине у самой дороги. Верёвка — тонкая, плетёная в три пряди, не пеньковая: гладкая, скользкая, с восковой пропиткой. Такая не разбухает от росы и не скрипит.

Колышков шесть. Забиты не молотком, а вдавлены. Земля вокруг каждого не разбита, значит, ставили руками, налегая весом. Это долго. Это делает человек, который никуда не торопился и знал, что его не застанут.

В середине петли лежала приманка.

Я присел над ней.

Тушка. Куриная, ощипанная, разложенная неаккуратно, будто раскрытая книжка. И поверх неё — щепоть чего-то, что в свете фонаря казалось мне знакомым.

Я взял двумя пальцами и растёр.

Подшёрсток. Мунличий.

Не выгоревший. Свежий, ещё с отливом — из тех, что светятся.

Я сидел на корточках и очень медленно понимал, что означает щепоть свежего мунличьего подшёрстка в двадцати шагах от моей дороги.

Означала она вот что. У меня одиннадцать мунликов, все одиннадцать в двух дворах за оградой, и никто из них не линяет прямо сейчас, потому что линька у них в конце лета, и я это знал точно, потому что три недели назад перерыл склад до дна.

Значит, подшёрсток взяли не с моего двора.

Значит, где-то ходят чужие мунлики.

Значит, кто-то знает, где.

— Господин Тобиас, вы чего там? — окликнул Пим с телеги сиплым со сна голосом.

— Спи давай, ничего страшного.

— Так чего вы там нашли-то? — не унимался он.

— Силок нашёл, спи, я сейчас вернусь.

Он, конечно, не заснул. Он слез и подошёл, кутаясь, и стоял у меня за плечом, и я поймал себя на том, что рад ему.

— Пим. Смотри и запоминай, потом расскажешь Гушу. Верёвка вощёная, три пряди. Шесть колышков, вдавлены. Приманка — курица и мунличья шерсть, свежая. Повтори.

Он повторил. Со второго раза точно.

— Рвать его будем? — деловито уточнил Пим, разглядывая петлю.

— Рвать не будем, оставим как есть.

— Да почему же не будем?! — возмутился он.

— Потому что если мы порвём, он поймёт, что мы знаем, и переставит куда-нибудь, где мы не найдём, — я поднялся, отряхивая колени. — А так он придёт проверять.

* * *

Домой мы приехали в четвёртом часу, и Мавра открыла раньше, чем я постучал.

Она стояла в дверях со свечой, в шали поверх ночного, и по её лицу было понятно, что она не ложилась.

— Ну, чего привёз? — потребовала Мавра, не отходя от порога.

Я слез с телеги.

— Двадцать один золотой восемь серебряков.

Мавра моргнула.

— Сколько-сколько ты привёз? — переспросила она.

— Двадцать один золотой.

Я высыпал ей на ладонь кошель.

Она посторонилась, пропуская нас, взяла у Пима мешок и только на кухне, поставив свечу, выговорила:

— Двадцать один золотой, значит.

Я стянул мокрый плащ.

— Мавра, это очень мало.

— Это двадцать один золотой, — отчеканила Мавра таким тоном, каким объявляют о наследстве. — Твой дед привозил семь. Восемь один раз. Садись, я щи разогрею.

— Мавра, сейчас четыре утра.

— Значит, будет ранний завтрак, — распорядилась она и загремела чугунком. — Дёготь-то купил?

— Купил, как ты велела.

— Ну хоть что-то в этом доме делается по-людски, — проворчала Мавра, не оборачиваясь.

Она загремела чугунком, и я вдруг понял, что вот это её ворчание и есть то, ради чего люди возвращаются домой.

Я сел к столу.

— Мавра, я должен тебе кое в чём признаться.

— Ну, признавайся, чего уж там, — разрешила она.

— Соль я забыл купить.

— Так я и знала, что забудешь, — отозвалась Мавра и поставила передо мной солонку.

* * *

Совет собрался утром, и опять сам собой.

Гуш пришёл, потому что за ним послали. Илария приехала, потому что был день перевязки. Пим сидел на лавке с таким лицом, будто его допустили в совет старейшин, что в принципе было не так далеко от истины.

Кеша лежал в дверях, положив башку на порог. Мавра сделала вид, что его нет, и переступала через морду с полным безразличием, а он делал вид, что не замечает, и это у них, судя по всему, был отработанный за сорок лет ритуал.

Я выложил на стол щепоть подшёрстка.

— Мунличий он, — определил Гуш, растерев щепоть между пальцами.

— А свежий или лежалый?

Гуш взял, растёр, понюхал.

— Свежий, дней десять ему, — отозвался он и понюхал ладонь.

— Но наши-то сейчас не линяют.

— Наши в конце лета линяют, — согласился Гуш.

— Тогда откуда он взялся?

Гуш молчал долго. Потом отозвался:

— Взялся он с болота.

Все посмотрели на него.

— Гуш, на болоте есть мунлики?

— Есть там мунлики, — подтвердил он и кивнул в сторону ольшаника. — Дикие, немного. Ходят по кромке.

Я закрыл глаза.

Три недели. Три недели я живу в этом хозяйстве, веду племенную книгу, считаю виды, у меня пять из шести — и только сейчас, случайно, из-за силка на дороге, я узнаю, что за оградой ходят дикие мунлики.

— Гуш, почему ты мне про них не говорил?

— Так вы и не спрашивали, — отозвался он с искренним недоумением.

Он прав, — заметил Кеша с порога. — Он совершенно прав, и это, Реннел, твоя вина целиком. Ты составил опись имущества и ни разу не составил описи того, что знают твои люди.

Я взял племенную книгу и на чистом развороте написал сверху: «Что знает Гуш».

И потом сорок минут задавал вопросы.

* * *

К обеду у меня была первая карта окрестностей, начерченная со слов полутролля, и от неё волосы вставали дыбом.

Дикие мунлики по болотной кромке — «немного, штук пять, ходят».

Барсучьего типа зверь в северном овраге, которого Гуш звал «копач» и который, судя по описанию, вообще неизвестно кто.

Гнёзда чего-то крупного на старых соснах за прудом — «раньше были, теперь нет, лет пять как».

И, главное, — тропа. Не магическая. Обычная, натоптанная человеком тона вела вдоль болотной стороны, там, где ограды нет полверсты.

Я вёл пальцем по чертежу.

— И кто же по ней ходит?

— Этого я не знаю, — признал Гуш.

— А часто по ней ходят?

— Летом чаще ходят, — отозвался он.

— Гуш, а сам ты по ней ходил?

— Ходил, и не раз, — подтвердил он.

— И куда же она ведёт?

— Ведёт она к сараю, — отозвался Гуш.

Пауза.

— К какому ещё сараю?

— К тому, что за болотом, — пояснил Гуш. — Старый он. Не наш.

Илария медленно поставила кружку.

— Погодите, тут что-то не сходится, — вмешалась девушка, медленно поставив кружку. — За болотом ничьей земли нет. Там ваша земля. Полторы тысячи десятин, я границу знаю, у меня отцовский надел встык.

Я обернулся к нему.

— Гуш, как это понимать?

— Земля-то ваша, — согласился Гуш и развёл ладонями. — А сарай не ваш.

* * *

Мавра в этот момент чистила репу.

Она чистила её с самого начала совета, сидя у окна, и не проронила ни слова, и я про неё, честно говоря, забыл, потому что она умела быть в комнате незаметно, когда хотела.

Нож у неё дёрнулся.

Я услышал — не увидел. Услышал, что ритм сбился: скрип, скрип, скрип, пауза, скрип.

— Мавра, у меня к тебе вопрос.

— Ну, спрашивай, коли вопрос, — отозвалась она, не поднимая головы от репы.

— Ты про этот сарай что-нибудь знаешь?

— Мало ли сараев по округе стоит, — обронила Мавра, не оборачиваясь.

— Мавра, я спрашиваю серьёзно.

— Господин барон, я в ольшаник не хожу, — отчеканила она, и я мысленно поставил галочку в третий раз за месяц, — Мне семьдесят три года. У меня ноги.

— Я не спрашивал, ходишь ли ты. Я спросил, знаешь ли.

Тишина.

Скрип, скрип.

— Знаю, что стоит, — уступила Мавра и отложила нож. — Стоял он всегда. Егерский он.

Все повернулись к ней.

— В каком смысле егерский?

— В самом прямом, — отозвалась она и собрала очистки в подол. — При твоём прадеде егерь был штатный. При деде тоже. Сарай ему поставили, чтоб он с болота через весь парк со зверьём не таскался.

— Как его звали?

Мавра встала, ссыпала очистки в ведро, вытерла руки о передник.

И пошла к печи.

— Мавра, я задал тебе вопрос.

— Репа сама себя не сварит, — отрезала Мавра и понесла ведро к двери.

Реннел,— предупредил Кеша с порога очень тихо. — Не сейчас.

— Почему не сейчас?

Потому что если ты дожмёшь её при чужих, ты не получишь ответа никогда,— пояснил дракон. — А ты его хочешь получить.

Илария смотрела то на меня, то на Мавру, то на пустой дверной проём. И по её лицу я видел, что вопросов у неё накопилось уже гораздо больше, чем про сарай.

— Тобиас, вы сейчас с кем разговаривали? — осторожно поинтересовалась Илария.

— С управляющим, я же говорил.

— С тем самым невидимкой?— уточнила она.

— С ним самым.

Я придвинул к себе кружку.

Илария медленно кивнула.

— Хорошо, ладно, — сдалась она и поднялась из-за стола. — Я сделаю вид, что это нормально, потому что у меня перевязка, а потом мы с вами обязательно к этому вернёмся.

* * *

Пошли втроём: я, Гуш и Илария.

Пима я не взял, и это был первый настоящий скандал в моей карьере барона.

— Я с вами тоже пойду! — объявил Пим, встав в дверях.

— Никуда ты не пойдёшь.

— Я же силок видел, я всё запомнил! — не сдавался он.

Я отложил карту.

— Пим, послушай меня очень внимательно. Если там человек и если он с оружием, то нас трое взрослых и один мальчишка. Взрослые будут думать не про человека, а про мальчишку. Мы будем хуже соображать. Ты нас ослабишь, а не усилишь.

— Да не буду я вам мешать! — выкрикнул он.

— Будешь мешать самим своим присутствием.

Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что с притолоки посыпалось.

— Жёстко вы с ним, — заметила Илария, глядя на хлопнувшую дверь.

— Зато правдиво.

Я стал сворачивать карту.

— Одно другому не мешает, — обронила она. — Бывает, что и помогает.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и сразу же перестал.

* * *

Шли часа полтора.

Болотная сторона Урочища — это не болото в смысле трясины, а мокрый ольшаник, с кочками, с чёрной водой в понижениях и с комарами, которые ждали нас, кажется, лично.

Ограда там кончалась. Просто кончалась: столб, ещё столб, а потом пролом, и дальше уже ничего, только пеньки от столбов, вынутых, судя по всему, лет двадцать назад и не вкопанных обратно.

— Тут и правда полверсты, — выговорила Илария, остановившись у последнего столба. — Я думала, вы преувеличиваете.

— Я и сам не знал. Увидел на карте Гуша два часа назад.

Тропа шла вдоль ольшаника, и была она хорошая. Утоптанная. Не заросшая.

Гуш шёл первым и время от времени присаживался.

— Тут прошли двое, — определил Гуш, присев у одного места. — Один тяжёлый, один лёгкий. Тяжёлый в сапогах с подковкой, лёгкий босой.