Наследство с когтями

Я смотрел на него.

— Это условие? Или это цена?

А вот тут ты задал хороший вопрос,— одобрил Кеша, и в голосе у него впервые за месяц не было ни капли яда. — Это не цена, Реннел. Цену можно поторговать. Это условие. Тропа не считает деньги. Она считает, оставил ли ты себе что-нибудь на потом.

— Почему именно так? — не понял я.

Потому что тот, кто оставил себе на потом, — вернётся,— пояснил дракон. — А тот, кто отдал всё, — идёт до конца. Тропа открывается только для второго. Так придумали не люди, и, поверь, я двести лет считаю, что это идиотская конструкция.

Я сидел на полу.

Восемьдесят два золотых в углу. Двадцать один и восемь в моём кошеле. Восемьдесят два плюс двадцать один — сто три.

И ни ограды, ни настила, ни жалованья, ни кормов до зимы.

И полторы сотни десятин, на которых сорок лет ничего не менялось.

Я поднялся с пола.

— Ксаверий, я не буду тебя просить.

Не будешь?

— Не буду просить, и всё. Я сюда шёл просить. Я три ночи собирался. А сейчас посмотрел, сколько тут лежит, и не буду.

Обоснуй,— потребовал дракон.

Я поднял голову.

— Потому что это всё, что у тебя есть. И потому что «всё» в твоём случае означает не деньги, а размер. Я правильно понял? Если ты отдашь это — ты...

Ты станешь меньше, — договорил за меня Кеша.

— Насколько?

Он не ответил.

— Ксаверий. Насколько?

Спокойной ночи, Реннел, — обронил дракон и отвернулся.

* * *

Я поднялся, отряхнул штаны и пошёл к двери.

На пороге он меня остановил.

И вот что напоследок, — добавил Кеша от двери. —Раз уж ты не просишь. Я тебе всё равно не дам.

— Я тебя понял, Ксаверий.

Ничего ты не понял,— не согласился дракон. — Ты решил, что я жадный. Это было бы удобно и почти правда, я действительно жадный, я дракон. Но дело не в этом.

— А в чём тогда дело?

Кеша долго смотрел на фонарь.

В том, что я уже платил за эту семью восемь раз, — пояснил он. — И восемь раз это оказалось впустую. Твой прадед проиграл тропу за девять лет. Твой дед не поставил ограду, хотя я ему двадцать два года говорил про ограду. Твой отец сюда вообще не приезжал. Я, Реннел, не жалею золота. Я устал платить людям, которые потом ничего не делают.

Он поднялся и пошёл к выходу.

Так что докажи, — потребовал он с порога. — Не мне. Себе. Найди триста семьдесят золотых как-нибудь иначе, поставь свою ограду, доживи до аудитора. А потом приходи, и посмотрим.

— У меня месяц.

Знаю.

— Ксаверий, за месяц я не найду триста семьдесят.

Дракон ничего не ответил.

Глава 9

Двенадцать дней я искал триста семьдесят золотых.

Я перечислю итоги, потому что перечислять процесс скучно, а итоги короткие.

Мебель. Дербен свёл меня с перекупщиком из Вельны. Тот приехал, ходил по дому три часа, щупал, стучал костяшкой, заглядывал под столешницы. Предложил за всё, включая дедовы часы, шестьдесят четыре золотых — и тут же честно предупредил, что в Кальтене за одни часы дадут сорок, но он туда не повезёт, потому что дорога.

Шестьдесят четыре. С условием, что вывозит всё сразу и что спальни он тоже забирает.

Я попросил три дня подумать.

Земля. По грамоте не отчуждается. Пробовал заложить — нельзя заложить то, что нельзя продать. Стряпчий в Вельне объяснил мне это за четверть часа и денег не взял, потому что, по его словам, «за очевидное брать грех».

Лес. Двадцать десятин старого сосняка за прудом, годного на строевое. Сто десять золотых, и покупатель нашёлся в первый же день, и он был готов платить вперёд.

Вот над этой строкой я просидел четыре часа.

Потом пошёл и посмотрел на сосняк.

* * *

Те самые старые сосны, про которые Гуш обмолвился: «раньше гнёзда были, а теперь нет, лет пять как».

Я стоял под ними и смотрел вверх.

Гнёзда были. Три штуки, огромные, в развилках, старые, серые. Пустые.

Кроны сомкнулись. Подлесок за пять лет пошёл в рост — потому что пять лет назад в Урочище перестали его чистить, потому что платить стало нечем, — и подход снизу зарос, и то, что здесь садилось, ушло. Крупной птице нужен коридор на подлёте. Нет коридора — нет гнездования.

То есть сосны стояли не пустые. Сосны стояли готовые.

Расчистить подлесок — работа на четыре человека и три недели. Ноль золотых, потому что своя работа и свой топор.

Я вернулся, открыл племенную книгу и записал: «Сосняк за прудом. Не продавать. Никогда. Основание: возможен возврат гнездования при расчистке подлеска, гнёзда сохранны, три».

И подписался.

Для отчетности.

* * *

Иветта Марвейн приехала на девятый день.

Сама, верхом, без сопровождения, в том же платье цвета мокрого песка. Мавра, увидев её в окне, произнесла одно слово, и слово было не «здравствуйте».

Разговор был короткий.

— Тысяча пятьсот, — объявила Иветта, едва усевшись.

— Прежде было тысяча двести, — напомнил я.

— Было тысяча двести, — согласилась она и приняла от Мавры кружку, поблагодарила, чем ее слегка обезоружила. — Барон, я прибавила триста, и объясню почему, потому что не люблю, когда меня считают хитрой. Мой доверитель прибавил не из щедрости. Он прибавил, потому что вы за месяц подняли на крыло кисейницу, продали Дербену перо первого разряда, отказали Фойту и начали ставить ограду. Всё это ему доложили. И он сделал вывод, который делают все купцы, увидев работающего человека: этот будет упираться, значит, дешевле доплатить сейчас.

— Он у вас неплохо считает.

— Он превосходно считает, — поправила Иветта и отпила. — Барон, я скажу вам вещь, которую говорить не должна. Тысяча пятьсот — это его предел. Он мне так и сформулировал: до полутора и ни медяком больше, дальше судимся. Так что это не торг. Это последняя цифра.

Я посмотрел на неё.

Она не давила. Она сидела, пила и ждала, и в этом было гораздо больше силы, чем в любом нажиме.

Я отодвинул свою кружку.

— Иветта, можно вопрос не по делу?

— Спрашивайте, отвечу, — разрешила она.

— Вы бы на моём месте согласились?

Она подумала. Честно подумала, я видел.

— Да, согласилась бы, — призналась она, не отводя глаз. - Потому что я считаю в золотых и в рабочих местах, и по этому счёту вы проигрываете начисто.

— А если считать в чём-то другом?

— А я в другом считать не умею, — отозвалась Иветта Марвейн и поставила кружку. — Это, барон, не кокетство. Это мой профессиональный недостаток, и я о нём знаю.

Она поставила кружку.

— Каков будет ваш ответ? — уточнила она.

— Мой ответ — нет.

— И какая тому причина? — не отставала Иветта.

— Я не сумею объяснить её в тех единицах, в которых вы считаете.

Иветта помолчала.

— Хорошо, я приняла, — отозвалась она и встала. — Тогда я скажу вам две вещи на прощание, и обе — правда, а не давление. Первая: слушание назначено на четырнадцатое. Это на девять дней раньше, чем вам сообщали, — палата двигала календарь, уведомление вы получите завтра. Вторая: аудитор приедет за неделю до слушания, и это будет магистр Виллем Крич.

— И это для меня плохо?

— Это очень плохо, — подтвердила она, натягивая перчатку. — Крич неподкупен. Мой доверитель пытался, и это стоило ему трёхсот золотых штрафа и публичного извинения.

— Тогда почему это плохо именно для меня?

— Потому что Крич считает по букве, — пояснила Иветта, застёгивая плащ. — А по букве у вас четыре вида, барон. Не пять, не шесть. Четыре.

Она уже была в седле, когда я спросил:

— Зачем вы мне всё это рассказали? — окликнул я её.

Иветта посмотрела на меня сверху.

— Потому что я хочу выиграть по счёту, а не потому, что вам не сообщили дату, — отозвалась она сверху. — У меня, знаете, тоже есть профессиональные недостатки.

* * *

Ограду мы копали сами.

Девять дней, вчетвером, потом впятером.

На четвёртый день к воротам пришёл человек.

Мужик лет сорока пяти, широкий, с руками, по которым сразу было видно - работяга и с котомкой, где как выяснилось позже, лежали топор, тесло и смена рубахи.

— Хозяин тут у вас есть?

— Хозяин перед вами.

— Бернат, из Вельны, — представился он и стянул шапку. — Мне сказали, в Урочище платят.

— Вам сказали неправду, — отозвался я. — Мы не платим. Мы обещаем платить с осени.

Он не ушёл.

Постоял, посмотрел на мои руки, потом на ограду за спиной, потом на Гуша, который в двадцати шагах вгонял столб.

— А кормите-то чем?

— Кормим тем же, что едим сами.

— И каждый день кормите?

— Каждый день, — подтвердил я. — Мавра готовит на всех, и она считает работника недокормленным, если он встал из-за стола сам.

Бернат подумал.

— Я на каменоломне двенадцать лет, — доложил он. — Её закрыли в мае. Я с мая по дворам хожу, и мне восемь раз обещали платить с осени, и семь раз это оказалось враньём.

— А что будет с восьмым?

— А восьмой я вам поверю, — уточнил он. — Потому что вы первый, кто сказал «не платим» до того, как я спросил.

Он надел шапку и пошёл к ограде.

— Бернат, вы даже не спросили, что за работа.

— Так вон она, — не обернулся он. — Столбы копаете. Двести двадцать штук, я по вешкам посчитал, пока шёл.

К вечеру он выкопал одиннадцать против моих шести и Пимовых четырёх.

К третьему дню перестроил нам порядок работы: сперва размечали и били все ямы на участке, потом ставили все столбы, а не по одному, как делали мы.

Скорость выросла вдвое.

— Бернат, почему вы сразу не сказали, что так будет быстрее?

— Барон, я тут третий день, — ответил он. — Я после всего, что было со мной, людям доверять не привык. Вдруг, бы вы меня прогнали? - он сделал небольшую паузу и почесал затылок. - Вот я и решил, коли третий день проработаю, то все скажу, - он посмотрел на столбы и больше не говоря ни слова, начал работать дальше.

К его словам и придраться-то было не к чему, поэтому я последовал его примеру.

А что, хороший вроде мужик.

***

На шестой день у меня перестали разгибаться пальцы к вечеру. На восьмой — перестали болеть.

— Господин Тобиас, а вы вообще-то втянулись, — заметил Пим, вгоняя лопату в землю.

— Спасибо тебе за похвалу.

— Не, я к тому, что вы теперь копаете как человек, — пояснил он. — А в первый день вы копали как барон.

— Это оскорбление или как?

— Это наблюдение, — отозвался Пим с достоинством и записал что-то в свою тетрадку.

Тетрадку он вёл с той недели. Свою и я не просил ее показывать.

* * *

Илария приехала со щёткой.

Не с той, которой чистят зверей, — я такие видел, — а с настоящей банной, жёсткой, на длинной ручке, и с горшком барсучьего жира, который она где-то добыла и о котором отказалась объяснять.

Кеша лежал у оранжереи и делал вид, что спит.

Скажи ей, что я категорически против.

— Он категорически против.

— Передайте ему следующее, — велела Илария, закатывая рукава. — Что у него на загривке под пластинами воспаление. Четвертый год по его словам. И что если он ещё год потерпит, у него пойдёт нагноение под чешуёй, а вскрывать это придётся ножом. Я предпочту щётку.

Скажи ей, что я дракон.

— Он говорит, что он дракон, — перевёл я.

— Я это прекрасно вижу, — отозвалась Илария и села рядом с ним на землю.

Дальше было следующее.

Она мазала жиром и чистила. Он лежал, отвернув морду, с выражением оскорблённого достоинства, и первые минут пять комментировал в моей голове непрерывно и очень язвительно.

Потом комментарии стали реже.

А дальше он и вовсе перестал.

Я не сразу понял, что происходит, но заметил, что по нему пошла дрожь. Мелкая, от загривка к хвосту, и я испугался, а Илария отозвалась совершенно спокойно:

— Всё нормально, кровь пошла. Там четыре года не было кровотока.

Кеша молчал восемь минут.

Восемь минут, я засёк.

Реннел, — окликнул он наконец очень ровно.

— Что тебе, Ксаверий?

Передай ей... — он замолчал. — Нет. Не передавай.

— Ксаверий, договаривай.

Не передавай, я сказал.

Илария подняла голову.

— Что он вам сейчас сказал? — не выдержала она.

— Он велел вам ничего не передавать.

Илария вытерла руки о тряпку и посмотрела на дракона — прямо, без всякого почтения, как смотрит зверодоктор на пациента, который дурит.

— Ясно, всё с вами понятно,— заключила она и вытерла руки о тряпку. — Значит, что-то приличное. В следующий раз приеду в четверг, и спорить в этом вопросе со мной, просто бесполезно.

Я и не спорю, — отозвался Кеша, не поднимая головы.

Я не стал переводить.

* * *

— Нет, я на это не пойду, - произнес я, смотря на небольшую кучку так называемых "сокровищ", которые мне предложил дракон.

Обоснуй.

— Не буду ничего обосновывать.

Обоснуй, Реннел, иначе я решу, что ты благородничаешь, а на благородство у нас нет ни времени, ни средств.

— Ты от этого усохнешь. Еще больше и я...

Усохну, разумеется,— согласился дракон совершенно спокойно. — С лошади до чего-то весьма скромного. Дальше.

— Дальше ничего, это не обсуждается.

Я отвернулся.

Обсуждается всё, что стоит денег.— Он подошёл к камню, лёг рядом, положил башку на лапы, и морда оказалась в двух шагах от моего лица. — Реннел. Один вопрос, и отвечай честно, потому что мне сто восемьдесят четыре года и я устал от вежливости. Ты сколько раз за эти двенадцать дней думал про полторы тысячи Марвейнов?

Я молчал.

Сколько?

— Каждый вечер думал.

И что тебя остановило?

— Я и сам не знаю, что меня остановило.

Прекрасно знаешь, — не поверил Кеша.— Тебя остановило, что тогда всё это было зря. Птица, которая летает. Мальчишка, который отличает перо от пера. Отказ Фойту. Сосняк, который ты записал не продавать, и, кстати, я эту запись читал, и это самая дорогая строчка в твоей книге. Всё это в один день превращается в историю про то, как барон подёргался и продал.

— Ксаверий.

Я не закончил,— он поднял голову. — Теперь я скажу тебе то, чего ты не знаешь, и после этого мы перестанем спорить. Сядь.

Я сел на пол, потому что стоять действительно стало тяжело.

Я живу здесь сто десять лет,— начал дракон, положив башку на лапы. —И пришёл я не из любви к вашей семье, которой тогда в глаза не видел. Драконы селятся у перекрёстков: по тропам ходят люди, люди кладут монеты, монеты — это рост. Я явился к твоей прабабке как жилец к домовладельцу и предложил охрану в обмен на долю с пошлины. Она согласилась. Это была превосходная сделка, и первые тридцать лет я рос так, что не проходил в ворота.

— А что случилось потом?

А потом виды начали умирать, тропы гасли одна за другой, и доля обратилась в ничто,— он сделал небольшую паузу. — И тогда я сделал то, чего дракону делать нельзя. Я начал доплачивать. Понимаешь разницу, Реннел? Не давать в долг. Не вкладывать. Доплачивать, чтобы дом, в котором я живу, не рассыпался. Первый раз — на корма, в сорок девятом. Потом на лекаря. Потом восемь раз на недостачи вашего егеря. Потом на приданое твоей тётке, потому что иначе её отдали бы за мясника. Потом на похороны твоего деда, потому что твой отец пропил похоронные.

Я поднял голову.

Про отца я не знал.

И каждый раз я усыхал, — продолжил Кеша. — На ладонь. На две. Я знал, что усыхаю. Я и этому вёл учёт: в приходной книге, если умеешь читать между строк, есть графа, где сходится не золото, а я.

— Зачем ты вообще это делал?

Первые разы — из расчёта,— пояснил дракон.— Разорившийся домовладелец — дурная инвестиция, дешевле подпереть. А потом расчёт кончился, а я продолжал. И вот это, Реннел, у нас называется позором. У драконов одна доблесть — прирост. Кто отдаёт — тот больной. Сородичи со мной не разговаривают сорок лет. Последний раз я слышал драконий голос в шестьдесят восьмом году, и он сказал: «Ты выродок, Ксаверий».

Он замолчал.

Я сидел на каменном полу в подвале и не знал, что мне делать и какие слова говорить.

Так что не объясняй мне про усохну, — потребовал он. — Я усыхал сто лет постепенно и без всякой пользы. Дай мне сделать это один раз с толком.

* * *

Он не дал мне ответить.

Просто встал, взял мордой подсвечник и переложил на середину пола.

Потом цепь. Потом вторую. Третью, порванную, подтолкнул лапой.

Пряжку.

Протез — с явной неохотой и, кажется, с некоторым облегчением.

Потом взял тряпицу и высыпал монеты сверху, и они раскатились по каменному полу, и звук в пустом подвале был отвратительно громкий.

Одну себе оставляю,— предупредил Кеша.

Он выцепил из рассыпанного одну — тонкую, стёртую, старого чекана — и подтянул под лапу.

Эту мне дала твоя прабабка. В первый день. На счастье. Она понятия не имела, что делает, она была очень глупая женщина с прекрасным сердцем,- он сделал паузу. — Первая монета, которую мне подарили. Стоит семь медяков и весит больше всего остального, что здесь лежит.

Я шагнул к нему.

— Ксаверий, подожди, не делай этого.

Не подожду.

В следующую секунду он начал уменьшаться.

* * *

Это было не так, как я представлял.

Никакой вспышки. Никакого свечения. Он просто становился меньше — плавно, ровно, секунд наверное, сорок, — и всё это время смотрел мне в лицо и продолжал говорить, и вот это было хуже всего.

Ты, разумеется, потратишь всё на глупости, — продолжал он, пока с лошади становился с крупную собаку. — Ты купишь ограду. Я тебя знаю полтора месяца, но знаю: ты купишь ограду вместо тропы, потому что тебе жалко пятерых мунликов на болоте.

Я не мог ему ничего на это ответить.

Не покупай её, — потребовал Кеша. Он был уже с овчарку, и голос в голове не изменился ни на волос, и от этого казалось, что говорит кто-то другой, спрятанный внутри. — Ограда подождёт. Фойт берёт по одному в три года, у тебя есть три года. Тропа не подождёт, у тебя семнадцать дней.

С овчарки — с большого кота.

Расписку я всё равно составлю, — предупредил он. — Триста тридцать золотых, беспроцентно, срок — до восстановления перекрёстка. И не смотри так, Реннел, это не из недоверия. Это чтобы у Марвейнов в бумагах висело обременение, которого они не ждут.

И вдруг, то что происходило с драконом резко остановилось.

Ксаверий стоял на каменном полу — размером с кошку, медный, потёртый, с обломанным рогом, который теперь выглядел непропорционально огромным, — и под передней лапой у него была прижата монета в семь медяков.

Тишина.

Где-то за стеной капало.

— Ксаверий, послушай меня.

Не надо.

— Я ничего и не собирался говорить.

Я отвёл глаза.

Собирался. У тебя всё на лице, — он повёл головой. — И вот что. Если ты сейчас скажешь что-нибудь про дружбу или про жертву, я тебе этого не забуду до конца твоей очень короткой человеческой жизни.

Я кивнул, а затем начал собрать золото в мешок. Складывал по одному предмету, и мешок вышел тяжёлым. По-настоящему тяжёлым и его я еле оторвал от пола, и эта физическая тяжесть в руках была единственным, что удерживало меня в рабочем состоянии.

Кеша пошёл к выходу.

На третьем шаге остановился и посмотрел на порог.

Он был высотой в ладонь.

Дракон постоял. Потом собрался и перепрыгнул — коротко подработав крыльями, с усилием, а затем приземлился по ту сторону и отряхнулся с большим достоинством.

Я вышел следом и запер дверь.

Ночь была холодная, над зимовником стояла луна, и в кухонном окне ещё горел свет: Мавра не спала, потому что Мавра никогда не спала, когда в доме что-то происходило.

Кеша дошёл до крыльца и остановился у нижней ступеньки.

Ступенек было четыре.

Он посмотрел на них. Потом на подоконник кухонного окна — тот, где он лежал вечерами и наблюдал за домом изнутри, не входя, потому что Мавра не пускала.

Подоконник был на высоте моей груди.

Реннел, — окликнул Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор.

Я остановился.

— Что тебе, Ксаверий?

Подсади меня на подоконник, — попросил он. — Сам я туда больше не заберусь.

Я подсадил и на душе стало так тяжело, как никогда до этого...

Глава 10

Часы я продал через Дербена, на комиссию, и получил тридцать шесть золотых чистыми вместо обещанных сорока, потому что покупатель в Кальтене торговался и потому что Дербен взял свою десятую долю, как договаривались.

Тридцать шесть плюс мои двадцать один — пятьдесят семь.

Это был весь бюджет экспедиции.

Золото Кеши в бюджет не входило. Золото Кеши уходило на камень целиком, и я это уточнил трижды, потому что до последнего надеялся, что часть вернётся.

Не вернётся ни медяка,— отрезал дракон. — Ты, видимо, представляешь себе тропу как менялу. Тропа не меняла. Тропа — это то, что жрёт отданное и открывается от сытости. Обратно из неё не выходит ничего, кроме тебя.

— То есть триста тридцать золотых просто исчезнут.

Триста тридцать золотых уже исчезли,— поправил Кеша. — Двенадцать дней назад, в ту минуту, когда я их выложил на пол. Всё остальное — формальность.

* * *

Пятьдесят семь золотых разошлись очень быстро.

Верёвка вощёная, три толщины. Купил у Фойта. Да, у Фойта. Он привёз сам, на второй день после того, как узнал, что мы идём на тропу. Приехал, выгрузил четыре мотка, сетку и полдюжины намордников кожаных, разных размеров.

Я разглядывал мотки.

— Сколько вы за всё это хотите?

— Двенадцать золотых, — отозвался Фойт, не слезая с розвальней.

— Это же вдвое ниже цены.

— Это ровно по цене, — не согласился он и спрыгнул на землю. — Барон, я снаряжение сам плету, у меня себестоимость — верёвка да воск. Двенадцать за всё, и я вам ещё покажу, как сетку кидать, потому что вы её кинете и запутаетесь, я по вашим рукам вижу.

Он показывал два часа. Показывал хорошо: без снисходительности, повторяя по десять раз, поправляя постановку ног.

— Фойт, вы почему всё это делаете?

— А я и сам не понимаю, — отозвался он, сматывая сетку. — Вы у меня право промысла отобрали и ограду строите, а я к вам с верёвками. Так?

— Всё так.

Фойт затянул узел.

— Барон, мне пятьдесят пять лет, — начал он, затягивая узел, и я двадцать два года хожу по болоту и знаю про этих мунликов больше, чем кто-либо на свете. И ни одна живая душа за двадцать два года меня про них не спросила. Ни один. А вы спросили. И потом отказались от пары, потому что их пять, — он поднял на меня глаза. — Я вам этого, барон, не забуду. Не в смысле «спасибо». В смысле — я запомнил.

— А как же право промысла?

— А право промысла я себе как-нибудь выторгую, — отозвался Фойт и полез обратно в розвальни. — Я упрямый. Вы, впрочем, тоже, так что мы с вами ещё погрызёмся.

Провизия на двенадцать дней. Восемь золотых. Мавра собирала лично и сунула сверх списка два круга колбасы, которых в описи не было и о происхождении которых я решил не спрашивать.

Клетки-переноски, четыре штуки. Заказал у вельненского бондаря по своим чертежам: реечные, с двойной дверцей и глухим дном. Четырнадцать золотых, и это было дорого, но я не жалел, потому что видел, как звери гибнут в плохих переносках.

Фонари, масло, огниво, топор, лопата, две лежанки, аптека Иларии. Одиннадцать.

Резерв. Двенадцать золотых, зашитых в подкладку, — на непредвиденное.

Осталось ноль.

* * *

Про то, кто идёт, скандалили три вечера.

Пим кричал. Потом не кричал, а молчал, что было хуже. Потом принёс свою тетрадку и положил передо мной на стол, открытую.

Там было записано: наблюдения за кисейницей, восемнадцать дней подряд, с весом, аппетитом и временем полёта. Аккуратно. С исправлениями, зачёркнутыми одной линией, как я его учил.

— Я не за так прошусь, я умею, — выговорил Пим и положил передо мной раскрытую тетрадку.

— Я знаю, что умеешь.

— Тогда почему не берёте? — не понял он.

Я отодвинул тетрадку.

— Потому что если я тебя возьму, — то дом останется на Мавре и Гуше. Мавре семьдесят три. Гуш один на девять видов и полверсты недостроенной ограды. А ещё через одиннадцать дней приезжает аудитор, и его надо будет водить по дворам и отвечать на вопросы. Кто ему покажет журнал наблюдений?

Пим замер.

— Журнал у нас мой, — выговорил он медленно.