Нулевая точка. Том 4

Ворота открылись с протяжным, ржавым скрипом — механизм не смазывали годами, и каждый поворот створок звучал похоронным маршем. Женщины и дети стояли у входа, сжимая в руках факелы, освещая путь раненым.

Архивариус стоял у ворот, сжимая в руках планшет, и его лицо было бледным — почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках. Под глазами залегли глубокие, тёмные круги — он не спал уже больше суток, расшифровывая файлы, готовя карты, анализируя риски.

— Потери? — спросил Архивариус, когда Алекс подошёл.

— Все живы, — ответил Алекс. — Почти все. Валет в критическом состоянии. Шрам без сознания. Рыжий, Гвоздь, Кремень-младший — ранены. Но живы.

Архивариус кивнул. Он открыл планшет, начал вводить данные.

```

[Потери «Нулевых»: 0 убитых, 6 тяжелораненых, 4 легкораненых]

[Гидра: ОЗ 60/800, регенерация восстановится через 2 часа]

[«Голос»: отступил]

[Ресурсы: еда — на 2 дня, вода — на 1 день, боеприпасы — закончились]

```

— Мы победили? — спросил Архивариус, и его голос дрогнул.

— Нет, — ответил Алекс, глядя на юг, туда, где в серой мгле болот пряталось логово Гидры. — Мы просто отложили. На день. На два. Потом она восстановится. И вернётся. И мы должны быть готовы.

Он повернулся к форту, к дому, к надежде.

— Но сегодня мы выжили, — сказал Алекс. — Это уже победа.

Часть четвёртая. Ночь после бури

16.

Лазарет был забит до отказа.

В тесном, сыром помещении, где когда-то хранились инструменты, а потом — боеприпасы, теперь лежали раненые. Шесть тяжелораненых, четыре легкораненых. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахнущим йодом, кровью и той особенной, сладковатой гнилью, которая появляется, когда раны начинают воспаляться, а антибиотиков не хватает.

Валет лежал на койке в дальнем углу, бледный, почти прозрачный, с чёрными, пульсирующими венами на правой руке. «Когти» больше не пульсировали. Они были спокойны. Сыты. Довольны. Лайла сидела рядом, сжимая его руку — левую, здоровую, ещё человеческую. Её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели.

— Он будет жить? — спросил Алекс, стоя в дверях.

— Не знаю, — ответила Лайла, не поднимая головы. — Артефакт насытился и затих. Интеграция остановилась на семидесяти процентах. Если он выживет — он останется собой. Если нет — он умрёт. Или станет монстром. Я не знаю. Никто не знает.

— А если ампутировать руку?

— Поздно, — Лайла покачала головой. — «Когти» срослись с костями, с нервами, с кровеносной системой. Если отрезать руку, он умрёт от потери крови за минуту. Или от болевого шока. Или от того, что артефакт начнёт высасывать его заживо. Мы опоздали.

Алекс подошёл к койке, посмотрел на Валета. На его бледное лицо, на его чёрную, пульсирующую руку, на его закрытые глаза. Вспомнил, как Валет уходил в разведку к Барону. Как вернулся — сломанный, израненный, с пластиной в голове, с ядом в кармане, который не принял, потому что надеялся. Надеялся на них. На клан. На семью.

— Ты вернулся, — прошептал Алекс. — Ты всегда возвращаешься. Вернись и в этот раз. Мы ждём.

17.

Шрам лежал на соседней койке, бледный, почти прозрачный, с чёрными прожилками под глазами и губами, потрескавшимися от напряжения. Его единственный глаз был закрыт, но тесак он не выпускал. Даже без сознания. Даже умирая.

— Он будет жить? — спросил Алекс у Лайлы.

— Да, — ответила Лайла. — Ему повезло. Удар был неглубоким. Кости целы. Через неделю встанет. Через две — будет драться.

— Хорошо, — сказал Алекс.

Он подошёл к окну, посмотрел на пустошь. Ночь была чёрной, беззвёздной, и только ветер выл в стенах, завывал в пустых оконных проёмах, бросал в лицо мелкий, колючий пепел.

Где-то там, на юге, в болотах, Гидра шевелилась во сне.

Она восстанавливалась. Она регенерировала. Она ждала.

— Ты не убил её, — сказала девочка с камнем, подходя к нему.

Она стояла рядом, сжимая в руке свой гладкий, тёплый талисман. Её глаза — огромные, серые — смотрели на Алекса снизу вверх, и в них не было страха. Была надежда. Та самая надежда, которую он боялся разрушить.

— Нет, — ответил Алекс. — Я не смог.

— Но она боится, — сказала девочка. — Я чувствую. Она не вернётся.

— Вернётся, — ответил Алекс. — Но не сейчас. Сейчас у нас есть день. Два. Три. Чтобы зализать раны. Чтобы подготовиться. Чтобы найти лекарство для Валета. Чтобы встретить её, когда она придёт.

— А если мы не успеем?

Алекс посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Вспомнил, как она выбежала к «Голосу». Как её чёрная метка вспыхнула. Как она спасла их всех.

— Тогда мы умрём, — ответил Алекс. — Но умрём не как крысы в норе. Как воины. С оружием в руках. С именами на устах.

Он протянул руку — левую, здоровую. Девочка сжала её своими маленькими, холодными пальчиками.

— Ты не умрёшь, — сказала она. — Я не позволю.

Алекс усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ.

— Договорились, — ответил он.

18.

Глубоко под землёй, в нижних уровнях лабораторного комплекса «Генезис», Гидра сворачивалась в клубок в тёплых водах старого коллектора.

Её последняя голова была жива — ранена, ослаблена, но жива. Из культей росли новые отростки — маленькие, розовые, пульсирующие. Через день они станут новыми щупальцами. Через два — новыми головами. Через три — Гидра станет сильнее, чем была.

Она ждала. Она всегда ждала. Терпение было её главным оружием.

И она помнила.

Она помнила запах Алекса. Она помнила запах Шрама. Она помнила запах Валета. Она помнила запах девочки с камнем.

Она помнила их всех.

И она хотела больше.

---

ИТОГ ГЛАВЫ 60: ФАЗА 2 — СЕТЬ И КРОВЬ

```

[КЛЮЧЕВЫЕ СОБЫТИЯ]

• Алекс проводит финальную подготовку к штурму логова Гидры.

• Отряд входит в лабораторный комплекс «Генезис».

• Тяжёлый бой с двумя последними головами Гидры.

• Алекс уничтожает одну голову, получает тяжёлое ранение плеча.

• Шрам добивает вторую голову, теряет сознание.

• Обнаружены два скрытых щупальца Гидры, которые атакуют отряд.

• Валет в критическом состоянии активирует боевую автономию «Когтей Ворона», уничтожает последнюю голову Гидры ценой клинической смерти.

• Лайла реанимирует Валета (2 минуты клинической смерти).

• Гидра остаётся жива (60 ОЗ, регенерация восстановится через 2 часа).

• Отряд отступает к форту.

• На подходе к форту отряд встречает «Голоса» с отрядом.

• Девочка с камнем проявляет способность генерировать пси-импульс через чёрную метку, дезориентирует солдат «Голоса».

• «Голос» отступает.

• Отряд возвращается в форт. Начало лечения раненых.

[ПОТЕРИ «НУЛЕВЫХ»]

• Валет: клиническая смерть (2 минуты), интеграция 70%, без сознания.

• Шрам: тяжело ранен (голова), без сознания.

• Алекс: перелом ключицы, вывих плеча, разорваны мышцы правой руки, потеря крови.

• Кремень-младший: сломаны 3 ребра.

• Рыжий: истощение, царапины.

• Гвоздь: ранение плеча.

• Боеприпасы: закончились.

[СОСТОЯНИЕ ВРАГА]

• Гидра: ОЗ 60/800, регенерация восстановится через 2 часа. 3 новые головы формируются.

• «Голос»: отступил, но не уничтожен.

[СОСТОЯНИЕ КЛАНА]

• Мораль: низкая, но девочка с камнем поддерживает надежду.

• Ресурсы: еда — на 2 дня, вода — на 1 день, боеприпасы — закончились.

• Лечение раненых: 6 тяжелораненых, 4 легкораненых.

• «Нейтрализатор» Алекса: осталось 2 часа.

[НОВЫЕ УГРОЗЫ]

• Гидра восстановится через 2-3 дня.

• «Голос» готовит новую атаку на ослабленный форт.

• Интеграция Валета: 70% — черта невозврата.

• «Нейтрализатор» Алекса заканчивается.

[РАЗВИТИЕ ПЕРСОНАЖЕЙ]

• Алекс: принятие неизбежности, переход от лидера-воина к лидеру-стратегу.

• Валет: символическая смерть и возвращение. Артефакт затих, интеграция остановлена.

• Девочка с камнем: от символа к активному участнику. Её вера становится осязаемой силой.

• Шрам: доказывает, что даже раненый может изменить ход боя.

[ЗАДЕЛ НА ГЛАВУ 61]

• «Голос» готовит операцию «Чистилище» против форта.

• Алекс должен найти способ защитить форт без боеприпасов.

• Лечение Валета: поиск способа снизить интеграцию.

• Девочка с камнем видит пророческий сон о том, что Гидра — не единственная угроза.

• Поиск союзников среди бывших «Ткачей» и нейтральных кланов.

```

---

Конец главы 60.

ГЛАВА 61. ФАЗА 3: МЕТОДИЧНОЕ ОТРУБАНИЕ ГОЛОВ

Часть первая. Час перед последним боем

1.

Запах был первым. Не тем, острым, бьющим в ноздри запахом крови, который Алекс привык чувствовать после каждого боя, — другим. Тяжёлым, маслянистым, сладковато-приторным, как цветы, которые цветут только над братскими могилами, впитывая в себя разлагающуюся плоть и превращая её в свою красоту. Запах Гидры. Запах смерти, которая не торопится, потому что знает: жертва никуда не денется.

Алекс стоял на возвышенности в ста метрах от лабораторного комплекса «Генезис» и смотрел на чёрный провал входа. Туман клубился вокруг, серый, живой, дышащий в такт его сердцу. Правая рука висела плетью — перебитая ключица, разорванные мышцы, сломанная рука, которую Лайла перетянула жгутом, чтобы остановить кровотечение. Он не чувствовал пальцев. Он не чувствовал кисти. Он чувствовал только тупую, пульсирующую боль, которая поднималась к плечу, к шее, к затылку, смешиваясь с гулом системы.

Интерфейс пульсировал перед глазами зелёным светом — спокойным, ровным, но тревожным, как предупреждение, которое ты не можешь проигнорировать, потому что оно написано твоей собственной кровью.

```

[«Нейтрализатор»: осталось 45 минут]

[ОЗ: 65/280]

[Правая рука: перелом ключицы, разрыв связок, потеря чувствительности]

[Интеграция: 66% → 67% (стресс, потеря крови)]

[Рекомендация: немедленная эвакуация. Боеспособность критически низка.]

```

Сорок пять минут. Максимум час, если система ошибётся в расчётах. Потом голос вернётся. Вернётся тьма, которая будет шептать: «Дай мне контроль. Я сделаю это быстрее. Я сделаю это чище. Я убью её за минуту. Отдайся мне. Это не больно. Это просто освобождение».

Алекс сжал «Рассекатель» в левой руке. Клинок был холодным, но под пальцами уже начинала пульсировать знакомая, живая теплота. Оружие чувствовало его напряжение, его страх, его готовность. Оно было живым — как осколок в его груди, как чёрная, мёртвая рука, которая больше не слушалась, но всё ещё пульсировала в такт чужому сердцу.

Он не ответил системе. Слова были лишними.

2.

Позади него, на носилках, сбитых из досок и арматуры, лежал Валет. Его лицо было бледным — почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках и чёрными, запёкшимися пятнами крови на щеках. Глаза были открыты, но смотрели в серое, низкое небо, которое ничем не отличалось от того, что было у них над головами неделю, месяц, год назад. Он не спал. Он не был без сознания. Он был где-то между — в той серой зоне, где артефакт затих, насытившись кровью Гидры, но где сам носитель ещё не решил, хочет ли он возвращаться.

Правая рука Валета — чёрная, пульсирующая, сросшаяся с «Когтями Ворона» — лежала поверх грязного, пропитанного кровью одеяла. Артефакт не пульсировал. Нет — он дышал. Ровно, медленно, как сердце спящего хищника, который наелся и теперь переваривает добычу, растягивая удовольствие на часы, на дни, на вечность.

Лайла сидела рядом, положив голову на колени. Её лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли чёрные круги — она не спала уже больше суток, работая без остановки, вкалывая стимуляторы себе и раненым, молясь, чтобы бинтов хватило, чтобы антибиотики не кончились, чтобы те, кто ещё мог дышать, не перестали дышать. Волосы её, короткие, тёмные, прилипли ко лбу от пота и болотной влаги. Руки дрожали — крупная, неконтролируемая дрожь, которую она не могла остановить, потому что организм требовал отдыха, а она не могла себе его позволить.

— Он слышит? — спросил Алекс, не оборачиваясь.

— Не знаю, — ответила Лайла, и её голос был тихим, хриплым, как у человека, который слишком долго молчал и забыл, как звучит его собственная речь. — «Когти» затихли. Но он... он ушёл внутрь. Туда, где артефакт не достанет. Или где артефакт уже всё решил за него. Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Он вернётся, — сказал Алекс. — Ему нужно только время.

— У нас нет времени, — ответила Лайла, и в её голосе зазвучала горечь, которую нельзя было скрыть. — У нас есть сорок пять минут. Потом твой «Нейтрализатор» кончится. Потом Гидра восстановится. Потом «Голос» нападёт. Потом все умрут.

— Сначала Гидра, — сказал Алекс. — Потом «Голос». Потом посмотрим.

3.

Шрам сидел на бетонном обломке в трёх метрах от Алекса. Его лицо было бледным — почти синим в тусклом свете аварийных ламп, которые Кремень-младший зажёг, чтобы осветить импровизированный лагерь. Повязка на груди промокла насквозь — кровь сочилась из раны, несмотря на антисептик и швы, которые Лайла наложила всего несколько часов назад. Рассечённая бровь запеклась, превратившись в чёрную, блестящую корку, под которой кожа пульсировала в такт сердцу. Сотрясение. Не сильное, но достаточно, чтобы мир иногда плыл перед единственным глазом, двоился, троился, превращаясь в калейдоскоп боли и усталости.

Но он не обращал внимания. Боль была его старым другом, который не покидал его уже много лет, с тех пор как он впервые взял в руки тесак и понял, что обратного пути нет. Он сжимал тесак так, что побелели костяшки пальцев, и его единственный глаз — коричневый, усталый, с красными прожилками — смотрел на юг, туда, где в серой мгле болот пряталось логово Гидры.

— Ты не должен идти, — сказал Алекс, глядя на Шрама. — Ты едва стоишь. Ты умрёшь.

— Я умру в бою, — ответил Шрам, и его голос был слабым, надтреснутым, но в нём слышалась та самая сталь, которую нельзя согнуть, нельзя сломать, нельзя расплавить. — С тесаком в руке. Глядя врагу в глаза. Это больше, чем могут сказать о многих. Я проиграл Барону. Я не хочу проиграть второй раз. Не тебе. Не Гидре. Не себе.

— Ты проиграешь, если умрёшь, — сказал Алекс. — А если выживешь — победишь.

— Слишком поздно для философии, — Шрам усмехнулся — криво, невесело, одними уголками губ. — Мы идём убивать. Или умирать. Третьего не дано.

4.

Волна стояла чуть в стороне от всех, сжимая свой зазубренный нож. Её лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который потерял всё, кроме оружия, и больше не боялся потерять жизнь. Волосы её, короткие, тёмные, были зачёсаны назад, открывая высокий, бледный лоб с тонкими, почти незаметными морщинами. На шее — старый шрам, след от ножа, который она получила в первую неделю в Воронке, когда её муж был ещё жив, а дети — не умерли от голода.

Она не смотрела на Алекса. Она смотрела на комплекс, на чёрный провал входа, на туман, который клубился вокруг, как живой, как дышащий, как голодный. Она чувствовала Гидру. Она чувствовала её запах, её дыхание, её терпение. И она ненавидела её. Ненавидела за то, что та отняла у неё мужа, детей, клан. Ненавидела за то, что та была символом всего, что разрушило её жизнь. Ненавидела за то, что она не могла убить её одна.

— Я пойду первой, — сказала Волна, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который принял свою судьбу. — Вы будете прикрывать.

— Нет, — ответил Алекс. — Я пойду первым. Твоя задача — прикрывать фланги. Если щупальца попытаются обойти — ты их задержишь. Не убить — задержать.

— Я не умею задерживать, — ответила Волна. — Я умею убивать.

— Тогда убей, — сказал Алекс. — Но только тех, кто попытается обойти нас сзади.

Волна кивнула. Коротко, сухо. Она развернулась и отошла к своей позиции, не оглядываясь.

5.

Кремень-младший сидел на земле, прислонившись спиной к бетонной плите. Его лицо было бледным, но глаза — карими, почти чёрными — горели. Левая рука была перетянута жгутом выше локтя — сломана, кости смещены, сухожилия повреждены. Лайла сказала, что если он будет нагружать руку, он потеряет её. Но Кремень-младший не слушал. Он сжимал в правой руке зажигалку — старую, довоенную, с выцветшей эмблемой, которую когда-то подарил ему отец.

Рядом с ним лежали два баллона с пропаном. Тяжёлые, ржавые, с потёртыми корпусами и вентилями, которые Шило починил накануне, заменив прокладки кусками старой резины. Один баллон был полным — на двадцать литров газа, хватит, чтобы поджарить Гидру или взорвать себя вместе с ней. Второй — наполовину пустым, но с ним можно было хотя бы ослепить тварь, направив струю газа в морду.

— Ты готов? — спросил Рыжий, сидевший рядом.

Рыжий был новобранцем. Ему было семнадцать, может быть, восемнадцать — никто не знал точно, потому что в Воронке дни рождения не празднуют, а возраст считают по шрамам и потерям. Его лицо было бледным, почти прозрачным, руки дрожали — крупная, неконтролируемая дрожь, которую он не мог остановить, потому что его организм требовал отдыха, а мозг — тишины. Но он не сбежал. Он не бросил оружие. Он сидел рядом с Кремнем-младшим и сжимал в руке второй баллон, готовый бежать, поджигать, умирать.

— Готов, — ответил Кремень-младший, и его голос не дрогнул.

— Ты врёшь, — сказал Рыжий. — Никто не готов.

— Тогда я делаю вид хорошо, — усмехнулся Кремень-младший.

6.

Клык стоял на возвышении у входа в комплекс, перебирая арбалетные болты в последний раз. Их оставалось четыре. Острых — два. Тупых — один. Погнутых — один. Он раскладывал их на колене, как игрок раскладывает карты перед последней ставкой. Пальцы его дрожали — не от страха, от напряжения.

Сломанный мизинец был туго замотан тряпкой, и он старался не напрягать его лишний раз, но боль всё равно прорывалась — тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцу. Он не обращал внимания. Боль была его старым другом, который не покидал его уже много лет, с тех пор как он впервые взял в руки арбалет и понял, что обратного пути нет.

— Последние, — сказал Тихий, стоявший рядом.

Тихий был молчаливым, коренастым, с тяжёлой челюстью и бычьей шеей. Его лицо было бледным, но глаза — серыми, живыми — смотрели на Клыка с любопытством. Он не боялся. Или боялся, но не показывал. В руках он сжимал гарпун — тяжёлый, с длинным, кованым древком и острым, как игла, наконечником, с зазубринами, которые должны были застрять в плоти и не дать щупальцу вырваться.

— Последние, — повторил Клык, пряча болты в поясную сумку. — Четыре выстрела. Четыре жизни. Если промахнёмся — не будет второго шанса.

— Не промахнёмся, — сказал Тихий. — Не сегодня.

Гвоздь стоял в трёх метрах от них, прислонившись плечом к бетонной колонне. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз, который видел столько смертей, что перестал бояться, и не боялся уже ничего, кроме тишины. Тишина для него была пыткой. Тишина означала, что что-то не так. Что опасность затаилась. Что смерть близко.

Но сейчас не было тишины. Был ветер, были крики птиц где-то далеко, был стук его собственного сердца — ровный, спокойный, как у человека, который уже всё решил. В руках он сжимал второй гарпун — полегче, с более коротким древком, для ближнего боя. На поясе — тесак, на случай, если гарпун не поможет.

— Пора, — сказал Гвоздь, отталкиваясь от колонны.

7.

Девочка с камнем стояла в стороне от всех, спрятавшись за грудой бетонных обломков. Она знала, что Алекс запретил ей идти. Она знала, что Лайла будет кричать, если увидит её. Она знала, что Шрам прикажет вернуться в форт. Но она всё равно пришла. Потому что если она не придёт — они умрут. Потому что она чувствовала. Она всегда чувствовала.

Её глаза — огромные, серые — смотрели на комплекс, на чёрный провал входа, на туман, который клубился вокруг, как живой, как дышащий, как голодный. На лбу пульсировала чёрная метка — остаточная энергия Пророка, которая не рассеялась, а, казалось, питалась страхом и надеждой, страхом и верой, страхом и любовью.

Она сжимала в руке свой камень — гладкий, тёплый, с едва заметными царапинами. И стальной зуб, который дал ей Алекс. Два амулета. Две памяти. Две надежды.

— Я не буду мешать, — прошептала она. — Я просто буду рядом. На случай, если понадоблюсь.

Лайла, которая готовила аптечку рядом, подняла голову и посмотрела на девочку. В её глазах — голубых, почти прозрачных — была не только усталость, но и что-то другое. Страх? Жалость? Любовь?

— Ты не должна быть здесь, — сказала Лайла. — Ты ребёнок.

— В Воронке нет детей, — ответила девочка, и её голос не дрогнул. — Есть только выжившие. И я — выжившая.

Лайла хотела возразить, но не стала. Она знала, что спорить бесполезно. Девочка была такой же упрямой, как Алекс, как Шрам, как все, кто однажды решил, что умирать — не вариант, а если и умирать, то с честью, с оружием, с именами на устах.

8.

Алекс поднял руку. Все замолчали. Ветер завыл в стенах, затих. Даже птицы — те редкие, выжившие в радиоактивном небе — замолчали, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное. Что-то, что изменит их мир. Навсегда.

— У нас есть двадцать минут, — сказал Алекс, и его голос разнёсся по лагерю, отражаясь от бетонных обломков, возвращаясь эхом, многократно усиленный. — Двадцать минут, чтобы отрубить ей головы. Не убить — отрубить. Мы не можем убить её сейчас. Реактор взорван, регенерация замедлена, но она жива. Она восстановится. Через три дня у нас не будет шансов. Поэтому сегодня мы сделаем так, чтобы у неё не было голов. Ни одной. Чтобы она ползла к нам слепой, беззубой, беспомощной.

Он замолчал. Ветер завыл снова, но теперь тише, словно боясь прервать его. Люди смотрели на него — кто с надеждой, кто со страхом, кто с ненавистью. Но все смотрели. Потому что он был их лидером. Их надеждой. Их смертью.

— Мы идём убивать, — сказал Алекс. — Это единственное, что мы умеем.

Он повернулся к комплексу, поднял «Рассекатель» над головой. Клинок пульсировал красным, как уголь, как кровь, как сама смерть.

— Вперёд.

Отряд двинулся в темноту.

Часть вторая. Логово

9.

Коридор встретил их тишиной. Не той, мирной, которая бывает перед рассветом в лесу, где птицы начинают петь, а ветер стихает, предчувствуя тепло. Здесь тишина была больной, гнилой, беременной смертью. Она давила на барабанные перепонки, заставляла сердце биться чаще, а пальцы — бессознательно искать рукоять ножа, проверяя, не выпал ли он от напряжения.

Вода здесь была глубже — по колено, чёрная, маслянистая, с плавающими в ней обрывками ткани, осколками пластика и чем-то ещё, мягким, податливым, что нельзя было разглядеть в темноте, но можно было почувствить ногами. Алекс шёл первым, держа фонарь в левой руке. Правая — чёрная, замотанная в бинты, бесполезная — висела плетью, и он чувствовал, как когти царапают ткань изнутри, как вены пульсируют в такт его сердцу, как осколок в груди бьётся в такт чужому, нечеловеческому ритму.

Интерфейс показывал уровень загрязнения: 41%. Фоновое Нулевое загрязнение росло с каждым шагом.

Рядом с ним, на носилках, которые несли Тихий и Гвоздь, лежал Валет. Его глаза были открыты, но смотрели в потолок — бетонный, серый, с трещинами, из которых сочилась вода, собиралась в капли, срывалась вниз с мерным, гипнотическим звуком. Кап. Кап. Кап. Как секундная стрелка часов, отсчитывающих время до смерти.

— Валет, — позвал Алекс, не оборачиваясь. — Ты слышишь меня?

Валет не ответил. Но его правая рука дёрнулась — слабо, едва заметно, и «Когти» выскользнули из пальцев на миллиметр, блеснув в свете фонаря чёрным, маслянистым металлом.

```

[«Когти Ворона»: боевая автономия 2% → 8% (рост)]

[Носитель: в сознании, но заторможен]

[Рекомендация: не активировать артефакт]

```

— Он слышит, — сказала Лайла, идущая в конце колонны. — Артефакт не даёт ему потерять сознание. Он заставляет его страдать. Заставляет бороться. Потому что борьба — это топливо. Кровь — это топливо. Боль — это топливо.

— Тогда пусть борется, — ответил Алекс. — Он не первый раз умирает. И не первый раз возвращается.

10.