Полная версия:
Нулевая точка. Том 4
— Тогда умрём, — ответил Алекс. — Но умрём не как крысы в норе. Как воины. С оружием в руках. С именами на устах.
Он вышел из лазарета.
31.
Алекс стоял на стене форта и смотрел на юг. Ночь была чёрной, беззвёздной, и только ветер выл в стенах, завывал в пустых оконных проёмах, бросал в лицо мелкий, колючий пепел.
Интерфейс мигнул в последний раз.
```
[«Нейтрализатор»: действие закончено]
[Интеграция: 67%]
[Автономный режим: активен]
[Голос: «Ты слаб. Ты устал. Ты не сможешь. Отдайся мне. Это не больно. Это просто освобождение.»]
```
Алекс сжал «Рассекатель» в левой руке. Правая — мёртвая, бесполезная — висела плетью.
— Заткнись, — прошептал он. — Сначала Гидра. Потом посмотрим.
Он закрыл глаза. Открыл.
И остался на стене — ждать рассвета, ждать новых боёв, ждать того, что принесёт им Воронка.
Потому что Воронка не кончалась никогда.
И «Нулевые» менялись вместе с ней.
---
ИТОГ ГЛАВЫ 61: ФАЗА 3 — МЕТОДИЧНОЕ ОТРУБАНИЕ ГОЛОВ
```
[КЛЮЧЕВЫЕ СОБЫТИЯ]
- Отряд входит в комплекс «Генезис».
- В боковом коридоре отряд атакует новое щупальце, Рыжий получает ранение.
- Уничтожены 2 активные головы Гидры (ОЗ 40 и 30) ценой тяжёлых ранений Алекса и Шрама.
- Валет активирует «Когти», уничтожает одну новую голову, теряет сознание.
- Кремень-младший и Рыжий сжигают одну новую голову.
- Девочка с камнем останавливает третью новую голову своей Нулевой энергией, Рыжий и Кремень-младший сжигают её.
- Отряд отступает к форту.
- «Голос» встречает отряд на выходе из болота, но девочка с камнем вынуждает его отступить.
- Гидра жива: ОЗ 60/800, новые головы через 12 часов, регенерация восстановится через 3 часа.
[ПОТЕРИ «НУЛЕВЫХ»]
- Алекс: правая рука сломана (бесполезна), перелом ключицы, потеря крови (ОЗ 50/280).
- Валет: без сознания, интеграция 73%, ОЗ 15/180.
- Шрам: сотрясение, открылась старая рана, потеря крови (ОЗ 30/240).
- Кремень-младший: сломана левая рука.
- Гвоздь: рваная рана плеча.
- Боеприпасы: закончились полностью.
[СОСТОЯНИЕ ВРАГА]
- Гидра: ОЗ 60/800. Активных голов нет. Новые головы через 12 часов. Регенерация восстановится через 3 часа.
- «Голос»: отступил, наблюдает.
[СОСТОЯНИЕ КЛАНА]
- Мораль: критическая.
- Ресурсы: еда — на 2 дня, вода — на 1 день, боеприпасы — 0.
- Статус Алекса: «Нейтрализатор» закончился, интеграция 67%, автономный режим активен.
[ЗАДЕЛ НА ГЛАВУ 62]
- Подготовка к решающей битве с Гидрой (3 дня).
- Лечение Валета: поиск способа снизить интеграцию.
- Поиск боеприпасов и ресурсов.
- «Голос» начинает операцию «Чистилище».
- Девочка с камнем — её способности усиливаются.
```
---
ГЛАВА 62. ГИДРА ПАЛА
Часть первая. Час после бури
1.
Реакторный зал лабораторного комплекса «Генезис» никогда не был таким тихим. Даже когда Гидра спала — а она спала большую часть времени, переваривая добычу, восстанавливая утраченные головы, наращивая новую броню, — здесь всегда слышалось её дыхание. Низкое, булькающее, похожее на работу старого, проржавевшего насоса, который качает воду из болота, не зная устали. Оно было фоном, белым шумом, к которому привыкаешь за годы жизни под землёй, перестаёшь замечать, начинаешь воспринимать как часть себя, как биение собственного сердца.
Теперь дыхание исчезло. Осталась только тишина — та самая, которой Глухарь когда-то боялся больше всего, та самая, которая означает, что опасность затаилась, что смерть близко, что кто-то сделал ложный шаг, и теперь расплата будет страшной. Но сейчас смерть была здесь. Она лежала в центре зала, разлагаясь, превращаясь в ничто, в прах, в память.
Гидра умирала. Медленно, неохотно, с достоинством, которого никто не ожидал от порождения Нулевого объекта, от твари, созданной в лабораториях безумных учёных, которые играли в бога и проиграли. Её тело, ещё час назад огромное, чёрное, пульсирующее живыми огнями регенерации — теми самыми огнями, которые заставляли Клыка материться, когда он видел, как болты застревают в броне и выпадают, не причинив вреда, — теперь напоминало гору гниющего мяса, которое сжималось, съёживалось, распадалось на части, как старый, прогнивший корабль, который наконец-то достиг дна и теперь рассыпается под давлением воды.
Кожа, которая не поддавалась даже артефактным клинкам — «Рассекатель» Алекса оставлял на ней лишь тонкие царапины, когда не попадал в уязвимые места, — теперь отслаивалась лоскутами, обнажая чёрную, маслянистую плоть, сочащуюся слизью и гноем, смешанным с осколками костей и кусками недоразвитой нервной ткани. Запах был невыносимым — смесь сероводорода, аммиака и сладковатой гнили, которая вызывала тошноту, головокружение, желание бежать, не оглядываясь, забыть этот день как страшный сон, который никогда не повторится. Но никто не бежал. Они смотрели. Они ждали. Они верили, что она умрёт окончательно.
Алекс сидел на бетонном обломке в трёх метрах от тела Гидры, прислонившись спиной к холодной, шершавой колонне. Когда-то эта колонна была частью несущей конструкции — в довоенные времена здесь, наверное, стояли станки, работали люди, пили кофе, смеялись, спорили о политике и планах на выходные. Теперь колонна была треснута, покрыта чёрной, блестящей плесенью, которая блестела в тусклом свете аварийных ламп, как глаза смотрящих, как напоминание о том, что довоенный мир мёртв и никогда не вернётся.
Его лицо было бледным — почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках и чёрными, запёкшимися пятнами крови на щеках. Кровь была не его — Гидры, смешанная со слизью и грязью, превратившаяся в липкую, зловонную корку, которая трескалась, когда он морщился от боли. Глаза были открыты, но смотрели в потолок, в одну точку, не моргая. Он не спал. Он не был без сознания. Он был где-то между — в той серой зоне, где система затихла, насытившись кровью Гидры, энергией её смерти, её агонией, её последним вздохом, но где сам носитель ещё не решил, хочет ли он возвращаться. В той зоне, где граница между «я» и «не-я» становится настолько тонкой, что её можно перерезать одним движением, одним вздохом, одной мыслью.
Интерфейс пульсировал перед глазами зелёным светом — спокойным, ровным, почти ласковым. Таким он был только в первые дни, когда Алекс только упал в Воронку, когда интерфейс был другом, а не тюремщиком, когда зелёные цифры означали надежду, а не отсрочку смертного приговора.
```
[БОЙ ЗАВЕРШЁН. ОБРАБОТКА РЕЗУЛЬТАТОВ...]
[ГИДРА: ОЗ 60/800 → 0/800. УГРОЗА ЛИКВИДИРОВАНА.]
[ОПЫТ: +800]
[УРОВЕНЬ: 16 → 17]
[ДОСТУПНЫ НОВЫЕ НАВЫКИ: 2]
[ИНТЕГРАЦИЯ: 67% → 68% (СТАБИЛИЗАЦИЯ)]
```
Семнадцатый уровень. Цифра, которая когда-то казалась недостижимой мечтой о силе, о безопасности, о будущем, о том дне, когда он сможет выйти на поверхность и увидеть солнце — не серое, тусклое, мёртвое, а настоящее, жёлтое, живое. Теперь она была просто цифрой — ещё одной ступенькой на лестнице, которая вела в никуда. Алекс чувствовал, как система перестраивается, как новые связи формируются в его сознании, как открываются новые возможности, новые навыки, новые пути. Но он не радовался. Он был слишком устал, чтобы радоваться.
Правая рука — чёрная, замотанная в бинты, которые насквозь пропитались болотной водой и кровью, своей и чужой, — лежала на колене. Бинты когда-то были белыми — Лайла меняла их перед выходом, накладывала слой за слоем, туго, чтобы кровь не сочилась, чтобы кости не двигались, чтобы он не потерял руку окончательно. Теперь они были серыми, почти чёрными, пропитанные той странной, маслянистой жидкостью, которая сочилась из его пор вместо крови. Она не пахла железом — она пахла озоном и чем-то сладковатым, приторным, как запах гниющих цветов. Запахом смерти, замаскированной под надежду.
Когти не царапали ткань. Вены не пульсировали. Система молчала. Артефактная рука затихла, как и её хозяин. Алекс сжал кулак — когти впились в ладонь, но он не почувствовал боли. Правая рука не чувствовала ничего. Она была мёртвой. Бесполезной. Просто куском мяса, висящим на сухожилиях, которые ещё не перерезало окончательно, но которые уже не могли передавать сигналы от мозга к пальцам, от пальцев к клинку, от клинка к врагу.
```
[ПРАВАЯ РУКА: ПЕРЕЛОМ КЛЮЧИЦЫ, РАЗРЫВ СВЯЗОК, ПОВРЕЖДЕНИЕ НЕРВОВ]
[СТАТУС: НЕРАБОТОСПОСОБНА. ТРЕБУЕТСЯ ЛЕЧЕНИЕ (10-14 ДНЕЙ)]
[БОЕСПОСОБНОСТЬ: 40% (ТОЛЬКО ЛЕВАЯ РУКА)]
```
Алекс не смотрел на цифры. Он смотрел на тело Гидры. На то, как оно разлагалось, превращаясь в ничто. На то, как чёрная, маслянистая жижа растекалась по бетонному полу, смешиваясь с водой, с кровью, с грязью, образуя зловонные, пузырящиеся лужи, которые отражали тусклый свет аварийных ламп, искажённые, кривые, похожие на лица, которые не хочешь узнавать. Он думал о том, сколько жизней стоила эта тварь. Сколько крови. Сколько боли. И стоило ли оно того.
2.
Шрам сидел в трёх метрах от Алекса, прислонившись спиной к другой колонне. Эта колонна была целее — трещины, но неглубокие, арматура не торчала наружу, не рвала одежду, не царапала кожу. Он выбрал её специально — чтобы не пораниться лишний раз, чтобы не тратить силы на то, что можно было избежать. В Воронке берегут каждую каплю крови.
Его лицо было бледным — почти синим в тусклом свете аварийных ламп, которые Кремень-младший зажёг, чтобы осветить зал. Свет был жёлтым, коптящим, с запахом горелого керосина и горячего металла. Он отбрасывал длинные, пляшущие тени на стены, на колонны, на лица людей, делая их похожими на призраков, на демонов, на смотрящих, которые пришли посмотреть на казнь и остались, потому что казнь была красивой.
Повязка на груди промокла насквозь — кровь сочилась из старой раны, которую он открыл, когда рубил голову Гидры. Лайла говорила ему: «Не напрягайся, швы разойдутся, ты умрёшь от потери крови быстрее, чем Гидры успеет до тебя добраться». Он не слушал. Он никогда не слушал. Он рубанул тесаком по шее твари — раз, второй, третий, — и кровь хлынула из его собственной раны, заливая повязку, одежду, руки. Он чувствовал, как она течёт, как жизнь уходит из него вместе с ней, но не остановился. Потому что если он остановится, умрут другие.
Рассечённая бровь запеклась, превратившись в чёрную, блестящую корку, под которой кожа пульсировала в такт сердцу. Он получил этот удар, когда голова Гидры дёрнулась в последний раз и ударила его костяным наростом на лбу — тем самым, который, вероятно, должен был стать рогом, но так и не вырос. Удар был сильным — мир поплыл перед глазами, и он упал на колено, но не выпустил тесак. Сотрясение не прошло — мир иногда плыл перед единственным глазом, двоился, троился, превращаясь в калейдоскоп боли и усталости, в котором нельзя было различить, где враг, а где свой.
Но он не обращал внимания. Боль была его старым другом, который не покидал его уже много лет, с тех пор как он впервые взял в руки тесак и понял, что обратного пути нет, что Воронка не отпустит, что он умрёт здесь, но умрёт с честью. Он сжимал тесак так, что побелели костяшки пальцев, и его единственный глаз — коричневый, усталый, с красными прожилками от недосыпа и постоянной боли — смотрел на тело Гидры без эмоций. Без ненависти. Без радости. Без облегчения.
— Она мертва, — сказал Шрам, и его голос был слабым, надтреснутым, как у человека, который долго не пил и не говорил, но в нём всё ещё слышалась та самая сталь, которую нельзя согнуть, нельзя сломать, нельзя расплавить даже в самом горячем пламени, даже в самом сердце Нулевого объекта. — Мы сделали это.
— Она мертва, — повторил Алекс, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен, возвращаясь искажённым, многократно усиленным, как будто сам зал оплакивал свою хозяйку. — Но цена...
— Цена всегда высока, — перебил Шрам, и в его голосе зазвучала сталь, которую нельзя согнуть. — В Воронке не бывает дешёвых побед. Бывают только дорогие. И очень дорогие. Но мы живы. Это главное.
Он замолчал. Потом добавил тише, почти шёпотом, так, что только Алекс услышал:
— Не все, но живы.
3.
Валет лежал на носилках в пяти метрах от них. Носилки были самодельными — сбиты из досок, найденных в руинах, и арматуры, которую Кремень-старший приволок из кузницы перед тем, как завал в коллекторе похоронил его, но не убил. На них можно было лежать, но нельзя было двигаться — доски скрипели, арматура впивалась в спину, оставляя синяки. Но Валет не двигался. Он не чувствовал ни досок, ни арматуры, ни боли.
Его лицо было бледным — почти белым, как полотно, как мел, как лицо мертвеца, который ещё не понял, что мёртв, который продолжает дышать, потому что привык, потому что тело не получило приказа остановиться. Глаза были закрыты, дыхание — частое, поверхностное, с лёгким присвистом, который становился громче, когда он вдыхал, и тише, когда выдыхал. На лбу — чёрные, пульсирующие вены, которые вздулись, стали похожи на червей, на корни, на те самые трещины, которые появляются на старой, пересохшей земле перед тем, как она проваливается в никуда.
Правая рука — чёрная, пульсирующая, сросшаяся с «Когтями Ворона» — лежала поверх грязного, пропитанного кровью одеяла. Одеяло когда-то было серым — Лайла нашла его в старых запасах Хана, — но теперь оно стало чёрным, пропитанным кровью, слизью и болотной водой. Артефакт не пульсировал. Нет — он дышал. Ровно, медленно, как сердце спящего хищника, который наелся и теперь переваривает добычу, растягивая удовольствие на часы, на дни, на вечность.
«Когти» насытились кровью Гидры. Они взяли столько, сколько могли, и теперь затихли, перерабатывая энергию, превращая её в свою силу, в свою жизнь, в свою вечность. Валет был для них просто носителем — сосудом, через который они питались. И они не собирались отпускать его.
```
[«КОГТИ ВОРОНА»: БОЕВАЯ АВТОНОМИЯ 100% → 2% (ПЕРЕГРУЗКА)]
[АРТЕФАКТ НАСЫЩЕН. НОСИТЕЛЬ СТАБИЛЕН.]
[ИНТЕГРАЦИЯ: 73% (КРИТИЧЕСКАЯ ЗОНА)]
[ПРОГНОЗ: ПОЛНАЯ ПОТЕРЯ ЛИЧНОСТИ ЧЕРЕЗ 72-96 ЧАСОВ БЕЗ ЛЕЧЕНИЯ]
```
Лайла сидела рядом, сжимая его левую руку. Левая рука была ещё человеческой — бледной, с тонкими белыми шрамами на костяшках, с обломанными ногтями, с едва заметными царапинами от игл, которыми она вкалывала ему стимуляторы. Она держала её, как держат руку умирающего, зная, что, возможно, это последний раз, когда ты чувствуешь тепло чужой кожи, последний раз, когда ты можешь сказать слова, которые не услышат, но которые нужно сказать.
Её лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли чёрные круги — она не спала уже больше суток, работая без остановки, переходя от одного раненого к другому, вкалывая лекарства, накладывая швы, молясь, чтобы бинтов хватило, чтобы антибиотики не кончились, чтобы те, кто ещё мог дышать, не перестали дышать. Волосы её, короткие, тёмные, прилипли ко лбу от пота и болотной влаги. Руки дрожали — крупная, неконтролируемая дрожь, которую она не могла остановить, потому что организм требовал отдыха, а она не могла себе его позволить.
— Он будет жить? — спросил Алекс, не оборачиваясь.
— Не знаю, — ответила Лайла, и её голос был тихим, хриплым, как у человека, который слишком долго молчал и забыл, как звучит его собственная речь. — Артефакт насытился и затих. Интеграция остановилась на семидесяти трёх процентах. Если он выживет — он останется собой. Если нет — он умрёт. Или станет монстром. Я не знаю. Никто не знает.
— А если ампутировать руку?
— Поздно, — Лайла покачала головой, и её голос дрогнул — впервые за долгое время, впервые с тех пор, как она стала главным медиком клана. — «Когти» срослись с костями, с нервами, с кровеносной системой. Если отрезать руку, он умрёт от потери крови за минуту. Или от болевого шока. Или от того, что артефакт начнёт высасывать его заживо, как только почувствует, что его отрывают от источника питания. Мы опоздали. Мы опоздали, когда он впервые надел их. Мы опоздали, когда он отказался снимать их. Мы опоздали, когда он пошёл в болота. Мы всегда опаздываем.
Алекс поднялся. Ноги гудели, голова кружилась, перед глазами плыли чёрные точки — последствия потери крови, истощения, перенапряжения. Он подошёл к носилкам, посмотрел на Валета. На его бледное лицо, на его чёрную, пульсирующую руку, на его закрытые глаза. Вспомнил, как Валет уходил в разведку к Барону. Как вернулся — сломанный, израненный, с пластиной в голове, с ядом в кармане, который не принял, потому что надеялся. Надеялся на них. На клан. На семью.
— Ты вернулся, — прошептал Алекс, и его голос был тихим, почти беззвучным, как у человека, который говорит с тем, кто не может ответить. — Ты всегда возвращаешься. Вернись и в этот раз. Мы ждём.
Он повернулся к Лайле.
— Сделай всё, что можешь. Используй последние антибиотики. Вколи ему остатки «Нейтрализатора», если это поможет. Он нужен нам живым. Даже без ноги. Даже с артефактной рукой. Даже если он больше никогда не сможет быть тенью.
— «Нейтрализатор» кончился, — ответила Лайла, и в её голосе зазвучала горечь, которую нельзя было скрыть. — Последнюю дозу ты вколол себе перед боем. У нас есть только стимуляторы и обезболивающее. И надежда. Которая умирает последней, но умирает.
— Этого достаточно, — сказал Алекс. — Этого всегда было достаточно.
Он подошёл к выходу из зала, посмотрел на серую мглу болота, которая клубилась за разбитыми окнами лаборатории, как живая, как дышащая, как голодная. Ветер нёс запах гари, сырости и смерти — привычный запах Воронки, который смешивался с запахом горелой плоти Гидры и выхлопных газов БТР «Голоса». Запахом войны, которая никогда не кончается.
— Пора, — сказал Алекс. — Нас ждут.
4.
Волна стояла у тела последней новой головы, которую они сожгли. Голова была маленькой — размером с человеческую, с недоразвитыми челюстями и пустыми, мутными глазами, которые ещё не научились видеть, но уже чувствовали тепло, страх, кровь. Она почувствовала их, когда они вошли в зал. Она потянулась к ним, когда они начали бой. Она умерла, когда Кремень-младший и Рыжий направили на неё струю пропана и подожгли зажигалкой.
Теперь от неё осталась только чёрная, обугленная масса, которая дымилась, издавая запах горелого мяса и палёной кожи. Запах, который Волна знала слишком хорошо. Запах, который преследовал её во сне, наяву, в каждом углу Воронки, где горели костры.
Её лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который потерял всё, кроме оружия, и больше не боялся потерять жизнь. Волосы её, короткие, тёмные, были зачёсаны назад, открывая высокий, бледный лоб с тонкими, почти незаметными морщинами. На шее — старый шрам, след от ножа, который она получила в первую неделю в Воронке, когда её муж был ещё жив, а дети — не умерли от голода. Тогда она думала, что это самая страшная боль в её жизни. Она ошибалась.
Она сжимала нож — свой старый, зазубренный, с потёртой рукоятью, на которой были вырезаны инициалы её мужа: «В.В.» — и смотрела на обугленные останки твари, которая отняла у неё всё. Которую они называли «Гидрой». Которую она ненавидела так сильно, что ненависть жгла изнутри, сжигала всё, что оставалось от человеческого, превращая её в оружие, в машину для убийства, в ту, кого она никогда не хотела стать.
— Ты отомстила? — спросил Клык, подходя к ней.
Он сидел на бетонном обломке в трёх метрах, перебирая пустую сумку из-под болтов. Сумка была кожаной, старой, с потёртыми краями и выцветшими нашивками — трофей из арсенала Барона, который он взял, потому что она была удобной, потому что в неё влезало ровно двадцать болтов, потому что она напоминала ему о том, что даже у врагов есть вещи, которые можно использовать.
Последние четыре болта он потратил в этом бою. Острых не осталось. Тупых не осталось. Погнутых не осталось. Только пустота и запах пороха, который выветривался из ткани, смешиваясь с болотной вонью, с запахом горелой плоти, с запахом смерти.
— Нет, — ответила Волна, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который принял свою судьбу и больше не борется с ней. — Я просто убила. Месть — это когда ты чувствуешь облегчение. Я не чувствую ничего. Только пустоту.
— Это и есть месть, — сказал Клык, и его губы тронула тень усмешки — кривой, невесёлой, похожей на шрам, на трещину, на ожог. — Пустота. Ты думала, будет радость? Будет фейерверк? Будет оркестр? Нет. Будет тишина. И пустота. И запах крови, который не выветривается неделями.
— Ты мстил? — спросила Волна, поворачиваясь к нему. — Кому? За что?
Клык посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах — чёрных, пустых, без единой искры — не было ничего. Только память. И боль.
— Моей семье, — ответил Клык, и его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся, что его услышат стены, которые и так знали все секреты. — «Чистильщики» убили их, когда я был в рейде. Вернулся — а дома только пепел и кровь. Я нашёл тех, кто это сделал. Убил их. Всех. До одного. Не сразу. Медленно. Чтобы они знали, за что умирают.
— И что ты почувствовал?
— Пустоту, — ответил Клык. — Такую, что хотелось выть. Такую, что хотелось умереть. Такую, что я понял: месть — это не лекарство. Это яд. Он убивает тебя медленнее, чем врага, но вернее.
Волна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула.
— Ты прав, — сказала она. — Я думала, будет легче. Не стало.
— Станет, — ответил Клык. — Не сегодня. Не завтра. Но станет. Когда ты привыкнешь. Когда поймёшь, что месть — это не цель. Это просто шаг. Шаг к следующей битве. К следующей смерти. К следующей пустоте.
Он поднялся, подошёл к Волне, положил руку на плечо — здоровую, левую. Его пальцы были толстыми, с обломанными ногтями, покрытыми старыми, побелевшими шрамами. Но они были тёплыми. Живыми.
— Идём, — сказал Клык. — Нас ждут. И форт. И «Голос». И новая война.
5.
Кремень-младший стоял у стены, прислонившись спиной к бетону. Бетон был холодным, шершавым, покрытым слоем чёрной, блестящей плесени, которая пахла гнилью и формалином. Он не обращал внимания. Он смотрел на отца.
Кремень-старший лежал на носилках, которые они принесли с собой. Носилки были такими же, как у Валета — сбиты из досок и арматуры, неудобные, скрипучие, но отец не жаловался. Он не жаловался никогда. Даже когда завал в коллекторе похоронил его, даже когда кости трещали, а внутренности сдавливало тоннами бетона, он не закричал. Он просто закрыл глаза и ждал. Ждал, когда его найдут. Ждал, когда его спасут. Ждал, когда он сможет открыть глаза и увидеть сына.
Его лицо было бледным — почти белым, как полотно, как мел, как лицо мертвеца, который ещё не понял, что мёртв. Глаза были закрыты, дыхание — ровное, спокойное. Грудная клетка поднималась и опускалась медленно, ритмично, как у спящего. Он не приходил в себя уже третьи сутки — с тех пор, как завал в коллекторе похоронил его, но не убил. Лайла сказала, что он жив. Что мозг не повреждён. Что он может очнуться. Но когда — никто не знал.
— Он выживет? — спросил Рыжий, сидя рядом.
Его лицо было бледным, почти прозрачным, руки дрожали — крупная, неконтролируемая дрожь, которую он не мог остановить, потому что его организм требовал отдыха, а мозг — тишины. Но он не сбежал. Он не бросил оружие. Он нёс баллон, поджигал Гидру, помогал Кремню-младшему, не отступал, когда щупальце обвило его ногу, не закричал, когда Волна рубила его. Он сделал это. Он не был трусом.
— Не знаю, — ответил Кремень-младший, и его голос дрогнул — впервые за этот бой, впервые с тех пор, как он взял в руки зажигалку, впервые с тех пор, как он понял, что может умереть, что его жизнь ничего не стоит, если он не сможет защитить тех, кто рядом. — Но я верю. Я должен вернуть долг. Потому что если я не буду верить, я не смогу смотреть ему в глаза, когда он очнётся.
— А если не очнётся?
Кремень-младший посмотрел на Рыжего долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах — карих, почти чёрных — была не только усталость, но и что-то другое. Боль. Надежда. Страх. Та самая смесь, которая делает людей людьми, а не монстрами.
— Тогда я похороню его, — сказал Кремень-младший. — С флагом. С ножом в руке. Как воина. Как «Нулевого». Это больше, чем могут сказать о многих.
Он замолчал, потом добавил тише, почти шёпотом, так, что только Рыжий услышал:
— Но я не хочу его хоронить. Я хочу, чтобы он проснулся. И сказал мне, что я молодец. Что я не подвёл. Что я сделал всё правильно.
