Нулевая точка. Том 4

Отряд вернулся на место битвы на рассвете. Архивариус настоял: ресурсов нет, а тело Гидры — это клад, который нельзя оставлять гнить в болоте. «Шкура, яд, мясо, — перечислял он, водя пальцем по планшету, где цифры ресурсов давно стали красными, почти чёрными. — Еда кончится через два дня. Антибиотики — через день. Патронов нет. Если мы не возьмём то, что принадлежит нам по праву победителей, мы умрём от голода быстрее, чем «Голос» вернётся с новым отрядом».

Алекс смотрел на тушу. Вчера она казалась меньше. Наверное, потому, что он был в огне боя, в том состоянии, когда время замедляется, а мир сжимается до размеров клинка, пасти, удара. Сегодня, в холодном, сером свете утра, Гидра была огромной. Метров пятнадцать в диаметре, с чёрной, блестящей кожей, которая, даже мёртвая, отливала маслянистым, фиолетовым блеском. Отрубленные шеи — шесть штук, с культями, из которых всё ещё сочилась чёрная, густая жидкость, похожая на нефть, на смолу, на ту самую тьму, что пульсировала в его правой руке, — торчали в разные стороны, как обрубки деревьев после урагана. Щупальца — те, что не отрубили, — лежали в воде, наполовину погружённые в чёрную, маслянистую жижу, и казались спящими змеями, которые ждут, когда их потревожат.

Правая рука висела на перевязи — новая, которую Лайла смастерила из старого, рваного брезента и арматуры, замотанной бинтами, чтобы фиксировать сломанные кости, разорванные связки, повреждённые нервы. Лайла сказала: «Если будешь нагружать, руку придётся отрезать. Не через месяц — через неделю. Некроз начнётся быстрее, чем ты думаешь». Алекс кивнул. Он не собирался нагружать. У него была левая рука. И «Рассекатель». Этого достаточно.

Интерфейс пульсировал перед глазами, выводя параметры, от которых хотелось выть.

```

[РЕСУРСЫ КЛАНА]

[ЕДА: 2 ДНЯ]

[ВОДА: 1 ДЕНЬ]

[БОЕПРИПАСЫ: 0]

[МЕДИКАМЕНТЫ: 1 ДЕНЬ]

[ТРОФЕИ ГИДРЫ (ПРОГНОЗ)]

[ШКУРА: 5 КОМПЛ. БРОНИ (ОЗ +30)]

[ЯД: 20 ДОЗ ДЛЯ СТРЕЛ (ДОП. УРОН 15)]

[МЯСО: 30 ДНЕЙ ЕДЫ НА КЛАН]

[РЕПУТАЦИЯ: ВСЕ КЛАНЫ РЕГИОНА ЗНАЮТ О ПОБЕДЕ]

```

Тридцать дней еды. Пять комплектов брони. Яд, который может повернуть ход любой битвы. Цена — несколько часов работы среди разлагающейся плоти, запах, который будет преследовать их ещё неделю, и риск, что «Голос» вернётся раньше, чем они закончат. Алекс знал: они не могут позволить себе уйти. Слишком многое поставлено на карту.

— Начинаем, — сказал он, и голос его эхом разнёсся по болоту, отражаясь от мёртвых деревьев, возвращаясь искажённым, многократно усиленным. — Клык, Гвоздь, Кремень-младший — шкура. Лайла, Майя — яд и железы. Волна, Рыжий — мясо. Я и Шрам — контроль. Вопросы?

Вопросов не было.

2.

Первыми к туше подошли мясники.

Волна шла впереди, сжимая нож. Её лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который видел столько смертей, что перестал бояться, и не боялся уже ничего, кроме тишины. Тишина для неё была пыткой. Тишина означала, что что-то не так. Что опасность затаилась. Что смерть близко. Но сейчас не было тишины. Был запах, был хлюпающий звук шагов по чёрной, маслянистой воде, был стук её собственного сердца — ровный, спокойный, как у человека, который уже всё решил.

Рыжий шёл за ней, сжимая в руках большой, самодельный нож — кусок арматуры, заточенный о камень, с рукоятью, обмотанной грязной, промасленной тряпкой. Его лицо было бледным, почти прозрачным, руки дрожали — крупная, неконтролируемая дрожь, которую он не мог остановить, потому что его организм требовал отдыха, а мозг — тишины. Но он не сбежал. Он нёс баллон, поджигал Гидру, помогал Кремню-младшему, не отступал, когда щупальце обвило его ногу. Он сделал это. Он не был трусом.

— Ты когда-нибудь разделывал тушу? — спросила Волна, не оборачиваясь.

— Крыс, — ответил Рыжий, и его голос дрожал. — И Бегунов. Один раз — нетопыря. Но такого... такого никогда.

— Никто из нас не разделывал такого, — сказала Волна, останавливаясь у края туши. — Будешь учиться. Первый урок: не смотри на тварь как на живое существо. Смотри на неё как на мясо. Как на еду. Как на шкуру. Если начнёшь думать, что она была живой, чувствовала, боялась — остановишься. А если остановишься — умрёшь с голоду. Или хуже — убьют «Голоса», когда ты будешь слишком слаб, чтобы держать нож.

Рыжий кивнул. Он подошёл к туше, вдохнул запах — и его вырвало.

Он стоял на коленях в чёрной, маслянистой воде, и его рвало желчью, горечью, всем, что осталось в желудке после вчерашнего ужина — жидкой похлёбки из концентратов, которую Матрёна сварила перед боем. Запах был невыносимым — смесь сероводорода, аммиака и сладковатой гнили, которая вызывала тошноту, головокружение, желание бежать, не оглядываться, забыть этот день как страшный сон.

Волна не обернулась. Она не сказала: «Держись». Не сказала: «Бывает». Не сказала: «Привыкнешь». Она просто ждала. И когда Рыжий перестал давиться, вытер рот рукавом и поднялся, она сказала:

— Второй урок: не останавливайся. Даже если тошнит. Даже если болит. Даже если кажется, что сейчас умрёшь. Делай. И делай. И делай. Пока не кончишь или не кончится работа.

Она наклонилась, вонзила нож в тушу — в то место, где броня была тоньше всего, в подмышечную впадину щупальца, где кожа напоминала пергамент, старый, высохший, почти прозрачный. Кровь не брызнула — она вытекла, чёрная, густая, маслянистая, как старая, застоявшаяся нефть. Запах усилился. Рыжий зажал нос, но не отвернулся.

— Режь здесь, — сказала Волна, показывая. — По шву. Не торопись. Если поторопишься — порежешь шкуру. А шкура — это броня. Это жизнь. Твоя жизнь. Твоих товарищей. Не торопись.

Рыжий вонзил нож. Кожа поддалась — не сразу, с трудом, как старая, продубленная кожа, которую не брали даже острые клинки. Он нажал сильнее, и лезвие вошло глубже, разрезая слой за слоем, открывая чёрную, пульсирующую плоть, которая дышала, даже мёртвая. Он резал, и его руки дрожали, но он не останавливался.

3.

Клык, Гвоздь и Кремень-младший работали с другой стороны туши. Их задача была сложнее: снять шкуру целиком, не повредив, не порвав, не испортив те места, которые можно будет использовать для брони. Клык командовал, хотя сам не умел разделывать туши — он был стрелком, а не мясником. Но он был старшим по званию, и его слово было законом.

— Режьте полосами, — сказал Клык, показывая на шкуру. — Ширина — метр, длина — два. Не больше. Если отрежете больше — шкура потеряет прочность. Если меньше — не хватит на нагрудник.

Гвоздь кивнул. Он работал молча, как всегда. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз, который видел столько смертей, что перестал бояться, и не боялся уже ничего, кроме тишины. Тишина для него была пыткой. Тишина означала, что что-то не так. Что опасность затаилась. Что смерть близко. Но сейчас не было тишины. Был скрежет ножа о кожу, был плеск воды, было дыхание товарищей — ровное, спокойное, как у людей, которые делают тяжёлую, грязную работу, но знают, что она нужна.

Кремень-младший работал левой рукой — правая была сломана, замотана в бинты, висела на перевязи. Он резал медленно, неуклюже, злился на себя, на свою беспомощность, на боль, которая пульсировала в сломанной руке при каждом движении. Но он не останавливался. Потому что если он остановится, кто-то другой сделает его работу. А он не хотел, чтобы кто-то другой делал его работу. Он хотел быть полезным. Хотел доказать, что он не обуза, что он — «Нулевой», что он заслужил место в этом отряде.

— Ты медленно режешь, — сказал Клык, глядя на Кремня-младшего.

— Я левшой режу, — ответил Кремень-младший, и в его голосе не было обиды — была усталость. — Не привык. Но привыкну.

— Привыкай быстрее. У нас мало времени.

Кремень-младший сжал нож так, что побелели костяшки пальцев, и вонзил его в шкуру с такой силой, что лезвие прошло насквозь, разрезав не только кожу, но и мышцу под ней. Кровь хлынула — чёрная, густая, пахнущая озоном и железом. Она залила его руки, одежду, лицо. Он не отшатнулся. Он вытер лицо рукавом и продолжил резать.

4.

Лайла и Майя работали в стороне от всех, у основания шеи, где, по словам Архивариуса, должны были находиться ядовитые железы Гидры. Архивариус не ошибался — он редко ошибался в таких вещах. Железы были огромными — каждая размером с человеческую голову, пульсирующие, фиолетовые, с чёрными, маслянистыми прожилками, которые вздувались, как вены, как корни, как те самые трещины, которые появляются на старой, пересохшей земле перед тем, как она проваливается в никуда.

Майя надела перчатки — старые, кожаные, с прорезями на пальцах, которые Лайла зашила перед выходом. Она держала в руках стеклянную колбу — единственную, которая осталась в лаборатории «Общины», — и ждала, когда Лайла разрежет железу.

— Осторожнее, — сказала Майя, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который привык к кислотам, ядам, взрывчатым веществам и знал, что одно неверное движение может убить. — Яд Гидры нестабилен. На воздухе окисляется за минуту. Если прольёшь на кожу — некроз начнётся через десять секунд. Если вдохнёшь — лёгкие свернутся.

— Ты всегда такая оптимистка? — спросила Лайла, разрезая железу.

Жидкость хлынула — мутная, желтоватая, с зеленоватым отливом, пахнущая хлоркой и чем-то сладковатым, приторным, как запах гниющих цветов. Лайла успела подставить колбу, и яд потек внутрь, наполняя стекло мутным, пузырящимся содержимым. Колба нагрелась — Лайла почувствовала тепло даже сквозь перчатки. Стекло запотело, покрылось трещинами, но не лопнуло.

— Я реалистка, — ответила Майя, закупоривая колбу пробкой — резиновой, старой, с выцветшими цифрами, которые когда-то означали срок годности, а теперь не означали ничего. — В Воронке оптимизм убивает быстрее, чем яд. Реализм — единственная стратегия выживания. Ты знаешь это лучше меня.

Лайла не ответила. Она смотрела на колбу, на мутную, пузырящуюся жидкость, и думала о Валете. О том, что, возможно, этот яд мог бы остановить интеграцию «Когтей». Убить артефакт, прежде чем он убьёт носителя. Или убить носителя, прежде чем он станет монстром. Она не знала. Она ничего не знала.

— Сколько у нас яда? — спросила Лайла, убирая колбу в сумку.

— Двадцать доз, — ответила Майя, очищая железу от остатков слизи. — Если разбавить — тридцать. Хватит для стрел. Если использовать в чистом виде — десять. Для ножей. Я приготовлю растворы, когда вернёмся в форт. Архивариус поможет с дозировкой.

— А для инъекций?

Майя замерла. Её руки — тонкие, бледные, с длинными, ухоженными ногтями, которые она, единственная в клане, умудрялась содержать в чистоте, — замерли на секунду. Потом она продолжила очищать железу.

— Для инъекций нужен антидот, — сказала Майя, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Антидота нет. Если ввести яд в кровь, смерть наступит через минуту. Может быть, две. Сердце остановится. Дыхание парализует. Спасти не удастся. Даже мне. Даже Хану. Даже тому, кто создал эту тварь.

Лайла кивнула. Она знала. Она надеялась на чудо, но чудес не бывает. Только кровь, сталь и смерть.

Часть вторая. Искушение осколком

5.

Шрам сидел на бетонном обломке в трёх метрах от туши, прислонившись спиной к холодной, шершавой колонне, и сжимал тесак. Его лицо было бледным — почти синим в тусклом свете утра, — повязка на груди промокла насквозь, но он не обращал внимания. Боль была его старым другом, который не покидал его уже много лет, с тех пор как он впервые взял в руки тесак и понял, что обратного пути нет.

Единственный глаз — коричневый, усталый, с красными прожилками — следил за работой. За тем, как Волна и Рыжий режут мясо. За тем, как Клык командует разделкой шкуры. За тем, как Лайла и Майя собирают яд. За тем, как Кремень-младший, с одной рукой, пытается помочь, но только мешает. За тем, как Алекс стоит у края туши, сжимая «Рассекатель» в левой руке, и смотрит на чёрную, маслянистую массу, которая когда-то была сердцем Гидры.

— Там что-то есть, — сказал Шрам, когда Алекс подошёл.

— Знаю, — ответил Алекс. — Архивариус сказал. Второй осколок. Или остаток. Или начало.

— Что будем делать?

— Посмотрим.

Они подошли к центру туши, туда, где когда-то билось сердце твари. Тело Гидры было огромным, но они нашли место, где пульсация была сильнее, где чёрная, маслянистая плоть светилась фиолетовым, даже мёртвая. Алекс опустился на колено, вонзил «Рассекатель» в плоть — и клинок вошёл, как в масло, разрезая кожу, мышцы, хрящи, открывая то, что пряталось внутри.

Камень был маленьким — размером с кулак, с чёрной, блестящей поверхностью, покрытой фиолетовыми прожилками, которые пульсировали в такт его сердцу. Он лежал в углублении, которое, вероятно, было когда-то камерой сердца, и пульсировал в такт чему-то, чего Шрам не мог слышать, но чувствовал всем телом. Камень был тёплым — тёплым, как живая плоть, как воспоминание о чём-то, чего никогда не было, но что хотелось бы забыть.

Интерфейс Алекса мигнул красным — ярко, тревожно, как сигнал тревоги, как предупреждение о том, что сейчас произойдёт что-то, что изменит всё.

```

[ОБНАРУЖЕН АРТЕФАКТ: ОСКОЛОК ГИДРЫ (МАЛЫЙ)]

[РЕДКОСТЬ: ЭПИЧЕСКИЙ]

[ЭФФЕКТ: РЕГЕНЕРАЦИЯ 2 ОЗ/МИНУТУ (ПАССИВНО)]

[ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ: ИНТЕГРАЦИЯ +0.5% В ЧАС (НЕОБРАТИМО)]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НОСИТЕЛЬ ПОТЕРЯЕТ ЛИЧНОСТЬ ЧЕРЕЗ 7-10 ДНЕЙ]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ. УНИЧТОЖИТЬ ИЛИ ИЗОЛИРОВАТЬ.]

```

— Второй, — сказал Шрам, и его голос был ровным, спокойным, но в нём слышалась усталость, которую нельзя было скрыть. — Гидра пыталась регенерировать. Или размножиться. Или создать запасной носитель на случай смерти. Твари умнее, чем мы думаем.

— Или чем мы хотим думать, — ответил Алекс, вытаскивая камень из плоти. Он был горячим — слишком горячим для мёртвого предмета. Он пульсировал в его левой руке, как сердце, как второй осколок, как чужой, голодный организм, который искал носителя, искал кровь, искал жизнь. Алекс почувствовал, как энергия проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, находит отклик в осколке, который пульсировал в его груди, и они начинают переговариваться на языке, которого он не понимал, но который чувствовал всем телом.

```

[Алекс: контакт с Осколком Гидры (малый)]

[ИНТЕГРАЦИЯ: 68% → 69%]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ДЛИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ УСКОРЯЕТ ИНТЕГРАЦИЮ]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗОЛИРОВАТЬ АРТЕФАКТ В СВИНЦОВЫЙ КОНТЕЙНЕР]

```

— Контейнер, — сказал Алекс, и его голос был резким, как приказ.

Клык, который стоял рядом, достал из сумки маленький, свинцовый футляр — тот самый, в котором они принесли Осколок Гидры (большой) в форт, тот самый, который Архивариус приготовил на случай, если найдутся ещё. Открыл, поднял осколок пинцетом — длинным, стальным, с острыми концами, которые не проводили энергию, с резиновыми ручками, которые изолировали от контакта. Положил в футляр. Закрыл. Щёлкнул замком.

```

[АРТЕФАКТ «ОСКОЛОК ГИДРЫ (МАЛЫЙ)»: ИЗОЛИРОВАН]

[ИНТЕГРАЦИЯ АЛЕКСА: 69% (СТАБИЛИЗАЦИЯ)]

```

— Два осколка, — сказал Клык, пряча футляр в сумку. — Два «легендарных» артефакта. Два билета в один конец. Если бы мы не знали, что они убивают носителя, мы могли бы стать богами. Или монстрами. Или и теми, и другими одновременно.

— Мы не станем, — ответил Алекс, и его голос был твёрдым, как сталь. — Осколки пойдут в хранилище. Архивариус будет изучать их. Но использовать мы их не будем. Никто. Ни при каких обстоятельствах. Это приказ.

Клык кивнул. Он не спорил. Он видел, что делает интеграция с Алексом. Он видел, что сделали «Когти» с Валетом. Он знал, что сила, которая убивает носителя, — это не сила. Это проклятие.

6.

Девочка с камнем стояла на краю возвышенности, сжимая свой талисман, и смотрела, как взрослые разделывают тушу. Её глаза — огромные, серые — были сухими. Она не плакала. Она давно разучилась плакать. В Воронке плачут только те, у кого есть кто-то, кто вытрет слёзы. У неё никого не было. Кроме Алекса. И он был там, среди мясников, с ножом в руке, в крови, в грязи, в смерти.

Она чувствовала осколки. Даже на расстоянии. Даже сквозь свинец. Она чувствовала их пульсацию, их голод, их зов. Они звали её. Не Алекса. Не Валета. Не того, кто держал их в руках. Её. Потому что чёрная метка на её лбу — остаточная энергия Пророка, которая не рассеялась, а, казалось, питалась страхом и надеждой, страхом и верой, страхом и любовью — была частью того же, частью Нулевого объекта, частью тьмы, которая пульсировала в сердце Воронки.

Она сжала камень так, что побелели костяшки пальцев. Камень был гладким, тёплым, с едва заметными царапинами. Он не пульсировал. Он не звал. Он просто был. Память. Надежда. Обещание.

— Не смотри на них, — сказал старик, подходя к ней. Тот самый, что привёл беженцев из лагеря «Ткачей». Его лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках. На лбу — чёрная метка, такая же, как у неё, но старше, бледнее, почти исчезнувшая. — Не смотри на осколки. Они чувствуют твой взгляд. Они хотят, чтобы ты посмотрела. Чтобы ты захотела. Чтобы ты взяла. Не смотри.

— Я не возьму, — ответила девочка, и её голос не дрогнул. — Я не хочу быть монстром.

— Ты уже монстр, — сказал старик, и его голос был тихим, спокойным, почти ласковым — от этого становилось страшнее. — Все мы монстры. Вопрос только в том, кого мы убиваем. И зачем.

Он положил руку на её плечо — сухую, костлявую, с длинными, пожелтевшими ногтями, которые дрожали. Но рука была тёплой. Живой.

— Твой камень, — сказал старик, глядя на её талисман. — Он не пульсирует. Не зовёт. Не голоден. Он просто есть. Память. Обещание. Надежда. Держись за него. И не смотри на осколки.

Девочка кивнула. Она сжала камень в кулаке и отвернулась.

7.

Архивариус сидел на бетонном обломке в трёх метрах от туши, прислонившись спиной к холодной, шершавой колонне, и сжимал в руках планшет. Его лицо было бледным — почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках, под глазами залегли глубокие, тёмные круги — он не спал уже больше суток, расшифровывая файлы, готовя карты, анализируя риски.

Перед ним на экране пульсировали данные:

```

[АРТЕФАКТ: ОСКОЛОК ГИДРЫ (ЛЕГЕНДАРНЫЙ)]

[ЭФФЕКТ: РЕГЕНЕРАЦИЯ 5 ОЗ/МИН]

[ЦЕНА: ИНТЕГРАЦИЯ +1%/ЧАС]

[АРТЕФАКТ: ОСКОЛОК ГИДРЫ (МАЛЫЙ)]

[ЭФФЕКТ: РЕГЕНЕРАЦИЯ 2 ОЗ/МИН]

[ЦЕНА: ИНТЕГРАЦИЯ +0.5%/ЧАС]

[ВОПРОС: ВОЗМОЖНО ЛИ НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ?]

[ОТВЕТ: ДАННЫХ НЕТ. ТРЕБУЕТСЯ ЭКСПЕРИМЕНТ.]

```

Эксперимент. Архивариус ненавидел это слово. Эксперимент означал, что кто-то должен умереть. Или стать монстром. Или и тем, и другим одновременно. Но без экспериментов не было бы прогресса. А без прогресса они умрут. Все. До одного.

Он поднял голову, посмотрел на Алекса, который стоял у края туши, сжимая «Рассекатель» в левой руке. Правая висела на перевязи — сломанная, бесполезная, но он стоял. Он не падал. Он был лидером. Лидеры не падают.

— Алекс, — позвал Архивариус, и его голос был сухим, безэмоциональным, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — У меня есть идея. Осколки содержат чистую Нулевую энергию. Ту же, что течёт в твоей руке. Ту же, что питает «Когти» Валета. Если мы сможем выделить её, нейтрализовать побочный эффект, мы сможем лечить интеграцию. Или хотя бы замедлить её. Ты понимаешь, что это значит?

Алекс подошёл. Посмотрел на экран, на цифры, на вопросы, на ответы, которых не было.

— Это значит, что кто-то должен стать подопытным кроликом, — сказал Алекс, и его голос был ровным, спокойным, но в нём слышалась сталь, которую нельзя согнуть, нельзя сломать. — Ты хочешь, чтобы это был Валет? Или я?

— Я хочу, чтобы ты подумал, — ответил Архивариус, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на сомнение. — Мы не можем вечно прятать осколки в свинцовых контейнерах. Рано или поздно кто-то найдёт их. Использует. Превратится в монстра. Или в бога. Или в и то, и другое. Если мы не научимся контролировать Нулевую энергию, она уничтожит нас. Всех. До одного.

— А если мы научимся? — спросил Алекс. — Если мы сможем использовать осколки без вреда? Что тогда? Мы станем богами? Или монстрами? Или и теми, и другими?

— Тогда мы выживем, — ответил Архивариус. — Это единственное, что имеет значение.

Алекс смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Вспомнил, как Архивариус учил его читать карты, как он сидел в командном центре, вжавшись в спинку стула, и его пальцы бегали по клавиатуре, вводя данные, анализируя риски, просчитывая шансы. Он никогда не просил о невозможном. Он никогда не надеялся на чудо. Он всегда рассчитывал только на факты, цифры, логику. И если он говорил, что это возможно, значит, это было возможно.

— Хорошо, — сказал Алекс. — Изучай. Но без экспериментов на живых. Пока не найдёшь способ нейтрализовать побочный эффект. Это приказ.

Архивариус кивнул. Он не спорил. Он знал, что спорить бесполезно. Алекс был лидером. Лидеры отдают приказы. А он, Архивариус, выполняет их. Всегда.

Часть третья. Терновый венец

8.

Валет очнулся через час после того, как отряд вернулся в форт.

Он лежал на койке в лазарете — в том самом углу, где всегда лежал, когда был ранен, когда умирал, когда возвращался. Его лицо было бледным — почти белым, как полотно, как мел, как лицо мертвеца, который ещё не понял, что мёртв. Правая рука — чёрная, пульсирующая, сросшаяся с «Когтями Ворона» — лежала поверх одеяла, и артефакт не пульсировал. Он дышал. Ровно, медленно, как сердце спящего хищника, который наелся и теперь переваривает добычу.

Лайла сидела рядом, сжимая его левую руку. Левая рука была ещё человеческой — бледной, с тонкими белыми шрамами на костяшках, с обломанными ногтями. Она держала её, как держат руку умирающего, зная, что, возможно, это последний раз, когда ты чувствуешь тепло чужой кожи, последний раз, когда ты можешь сказать слова, которые не услышат, но которые нужно сказать.

— Ты жив, — сказала Лайла, и её голос дрогнул — впервые за долгое время, впервые с тех пор, как она стала главным медиком клана. — Я думала, ты не очнёшься.

— Не дождались, — ответил Валет, и его голос был слабым, надтреснутым, как у человека, который долго не пил и не говорил, но в нём слышалась та самая сталь, которая всегда была в нём, даже когда он умирал. — Рука... она... она не отпускает.

Лайла посмотрела на его правую руку. Чёрная кожа, пульсирующие вены, металлические накладки, которые срослись с костями, с нервами, с кровеносной системой. «Когти» не пульсировали, но они были живы. Они ждали. Они всегда ждали.

— «Когти» насытились, — сказала Лайла. — Они взяли столько, сколько могли. Теперь они переваривают энергию. Когда они проголодаются снова, они возьмут ещё. Твою кровь. Твою память. Твою душу. Интеграция — семьдесят три процента. Если мы ничего не сделаем, через три дня ты перестанешь быть собой.

— А если мы сделаем?

Лайла молчала. Она смотрела на его лицо — бледное, почти прозрачное, с чёрными, пульсирующими венами на висках, — и не знала, что ответить. Правду или ложь? Надежду или приговор?

— Я могу ампутировать руку, — сказала Лайла, и её голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который произносит смертный приговор. — Выше локтя. Убрать «Когти» полностью. Шанс, что ты выживешь — тридцать процентов. Шанс, что ты не умрёшь от потери крови — пятьдесят. Шанс, что «Когти» не начнут высасывать тебя заживо, когда почувствуют, что их отрывают от источника питания — десять. Если всё получится — ты останешься человеком. Без руки. Без артефакта. Но человеком.

— А если я откажусь?

— Тогда ты умрёшь через три дня, — ответила Лайла, и её голос стал твёрже, жестче, почти как у Шрама в лучшие времена. — Или перестанешь быть собой. И мы убьём тебя. Потому что ты не сдашься. Ты будешь драться. Ты убьёшь своих. И мы не сможем тебя остановить.

Валет закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на свою правую руку — чёрную, пульсирующую, сросшуюся с «Когтями». Он вспомнил, как надел их в первый раз. Как они запели в его руке, как потребовали крови, как стали частью его. Он вспомнил, как убивал ими. Как они спасли его жизнь. Как они украли его жизнь. Он не знал, благодарен он им или проклинает их. Наверное, и то, и другое.

— Не трогай, — сказал Валет, и его голос не дрогнул. — «Когти» — часть меня. Без них я не Валет. Я просто тень. Без рук. Без ног. Без цели. Я умру в бою. С «Когтями» в руках. Глядя врагу в глаза. Это больше, чем могут сказать о многих.