Нулевая точка. Том 4

Лайла хотела возразить, но не стала. Она знала, что спорить бесполезно. Валет был таким же упрямым, как Алекс, как Шрам, как все, кто однажды решил, что умирать — не вариант, а если и умирать, то с честью, с оружием, с именами на устах.

Она оставила у его койки отравленный нож. На столике, рядом с пустой кружкой и старым, потрёпанным журналом, который кто-то читал много лет назад. Нож был маленьким, с узким лезвием, заточенным до бритвенной остроты, с рукоятью, обмотанной изолентой. Лезвие было смазано ядом Гидры — тем самым, который Майя собрала утром, тем самым, который убивает за минуту, не оставляя шанса.

— На всякий случай, — сказала Лайла, не глядя на Валета. — Если решишь, что лучше умереть быстро, чем медленно.

Валет не ответил. Он смотрел на нож долгим, тяжёлым взглядом. Потом взял его, положил под подушку. И закрыл глаза.

9.

Алекс вошёл в лазарет через час. Валет спал — или притворялся, что спит, — его лицо было бледным, почти прозрачным, с чёрными, пульсирующими венами на правой руке. «Когти» не пульсировали. Они спали. Лайла сидела рядом, перебирая бинты, и её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели.

— Он принял решение? — спросил Алекс, останавливаясь в дверях.

— Да, — ответила Лайла, не поднимая головы. — Он оставляет «Когти». Говорит, что без них он не Валет. Я оставила ему нож. Отравленный. На всякий случай.

Алекс подошёл к койке, посмотрел на Валета. На его бледное лицо, на его чёрную, пульсирующую руку, на его закрытые глаза. Вспомнил, как Валет уходил в разведку к Барону. Как вернулся — сломанный, израненный, с пластиной в голове, с ядом в кармане, который не принял, потому что надеялся. Надеялся на них. На клан. На семью.

— Ты вернулся, — прошептал Алекс. — Ты всегда возвращаешься. Вернись и в этот раз. Мы ждём.

Он повернулся к Лайле.

— Три дня, — сказал Алекс. — Три дня, чтобы найти способ снизить интеграцию. Архивариус будет изучать осколки. Майя — яд. Может быть, они найдут что-то. А если нет... если нет, мы будем готовы.

— Готовы к чему? — спросила Лайла, и её голос дрогнул.

— К смерти, — ответил Алекс. — Или к чуду. Посмотрим.

Он вышел из лазарета.

Часть четвёртая. Пир и сталь

10.

Вечером, когда солнце — серое, тусклое, мёртвое — уже клонилось к горизонту, во дворе форта зажгли костры. Костров было три — один в центре, для всех, и два по краям, для освещения. Пламя было жёлтым, коптящим, с запахом горелого дерева и сырости. Оно отбрасывало длинные, пляшущие тени на стены, на лица людей, на землю.

Мясо Гидры варилось в котлах — огромных, ржавых, с отбитыми краями, которые Матрёна притащила из кухни. Котлы были довоенными, с выцветшими надписями на боку, которые никто уже не мог прочитать. Внутри булькала вода, смешанная с мясом, с солью, с остатками сушёных грибов, которые нашли в подвале. Запах был странным — не мясным, не грибным, а каким-то сладковатым, приторным, как от цветов, которые цветут над братскими могилами.

Люди сидели вокруг костров, сжимая в руках миски — старые, потрёпанные, с трещинами и сколами, — и ждали, когда Матрёна разольёт похлёбку. Дети — те, кто ещё не спал, — сидели на коленях у матерей, сжимая пустые кружки, и смотрели на котлы голодными, блестящими глазами. Старики шептали молитвы, которые уже не помогали. Бойцы сидели с оружием, готовые к бою, даже здесь, даже в относительной безопасности форта.

Алекс стоял у центрального костра, сжимая «Рассекатель» в левой руке. Правая висела на перевязи — сломанная, бесполезная, но он стоял. Он не падал. Он был лидером. Лидеры не падают.

— Сегодня мы едим мясо Гидры, — сказал Алекс, и его голос разнёсся по двору, отражаясь от стен, возвращаясь эхом, многократно усиленный. — Сегодня мы надеваем броню из её шкуры. Сегодня мы смазываем стрелы её ядом. Сегодня мы выжили. Это победа. Не над «Голосом». Не над Мадам. Не над Воронкой. Над собой. Над страхом. Над смертью.

Он замолчал. Ветер завыл в стенах, затих. Даже дети перестали шёптаться. Все смотрели на него — кто с надеждой, кто со страхом, кто с ненавистью.

— Но мы не должны забывать, — продолжал Алекс, — что Гидра была монстром. И мы используем её плоть, её шкуру, её яд, чтобы убивать других монстров. Мы не станем монстрами. Мы не станем Гидрой. Мы останемся людьми. Даже если придётся есть мясо чудовищ. Даже если придётся носить их шкуру. Даже если придётся убивать их ядом. Мы — «Нулевые». Мы не сдаёмся. Никогда.

Он поднял миску — старую, потрёпанную, с трещиной на краю, — и все подняли свои.

— За победу, — сказал Алекс. — За жизнь. За «Нулевых».

— За «Нулевых»! — повторили люди.

Матрёна начала разливать похлёбку. Жидкая, с плавающими кусками тёмного, почти чёрного мяса, пахнущая сладко и пряно. Люди ели молча. Кто-то морщился, кто-то ел с жадностью, кто-то откладывал в сторону, чтобы отнести раненым, которые не могли прийти.

Волна ела рядом с Шрамом. Её лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который потерял всё, кроме оружия, и больше не боялся потерять жизнь. Она ела мясо Гидры без отвращения. Она ела, потому что была голодна. Потому что знала: если она не будет есть, она умрёт. А если она умрёт, её смерть будет напрасной.

— Ты чувствуешь вкус? — спросил Шрам, глядя на неё.

— Нет, — ответила Волна. — Я чувствую только голод. И усталость. И пустоту.

— Это нормально, — сказал Шрам, и его единственный глаз — коричневый, усталый, с красными прожилками — смотрел на неё с той особенной, тяжёлой заботой, которая бывает у старых воинов, когда они видят молодых, идущих по их пути. — Голод пройдёт. Усталость пройдёт. Пустота останется. Но ты привыкнешь. Или не привыкнешь. Посмотрим.

Волна кивнула. Она доела похлёбку, поставила миску на землю и пошла к котлу за добавкой.

11.

Кремень-младший и Рыжий получили новые щиты.

Гвоздь склепал их из шкуры Гидры — чёрной, блестящей, с фиолетовыми прожилками, которые пульсировали в темноте, как живые. Щиты были лёгкими — легче стальных, но прочными, способными выдержать удар арбалетного болта или когтя мутанта. На каждом щите был вырезан символ «Нулевых» — единица, вписанная в ноль, — и имя владельца: «Кремень» и «Рыжий».

Кремень-младший держал щит в левой руке — правая была сломана, замотана в бинты, висела на перевязи. Щит был лёгким, но неудобным — он ещё не привык к нему. Но он будет привыкать. Он будет тренироваться. Он будет готов.

— Спасибо, — сказал Кремень-младший, глядя на Гвоздя.

— Не благодари, — ответил Гвоздь, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз. — Выживешь — расквитаешься.

Он повернулся и пошёл к кузнице — ковать новые наконечники для стрел, смазывать их ядом Гидры, готовить оружие для следующего боя.

Рыжий сжимал щит так, что побелели костяшки пальцев. Щит был его. Не чужим. Не временным. Его. Он заслужил его. Он не был трусом. Он помог убить Гидру. Он нёс баллон. Он поджигал. Он не сбежал. Он был «Нулевым».

— Ты гордишься? — спросил Кремень-младший, глядя на него.

— Нет, — ответил Рыжий, и его голос дрожал. — Я боюсь. Боюсь, что не смогу оправдать. Боюсь, что умру в следующем бою. Боюсь, что щит не спасёт.

— Это нормально, — сказал Кремень-младший. — Бояться — нормально. Главное — не останавливаться. Идти вперёд. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда кажется, что сил больше нет. Идти. Потому что если ты остановишься, умрут другие.

Рыжий кивнул. Он повесил щит за спину и пошёл к казарме — тренироваться, учиться, готовиться.

12.

Лайла сидела в лазарете одна. Раненые спали — кто-то ровно, спокойно, кто-то с кошмарами, кто-то с криками, от которых сводило зубы. Валет спал без сновидений — его лицо было бледным, почти прозрачным, правая рука пульсировала в такт сердцу, медленно, ритмично, как вторичное дыхание.

Лайла смотрела на него и думала о том, что три дня — это много. Три дня — это мало. Три дня — это вечность, когда ждёшь смерти. Или чуда. Она не знала, чего ждёт. Наверное, и того, и другого.

Она взяла отравленный нож из-под подушки Валета — маленький, с узким лезвием, с рукоятью, обмотанной изолентой. Лезвие блестело в тусклом свете аварийной лампы, и Лайла видела в нём своё отражение — бледное, усталое, с чёрными кругами под глазами. Она не знала, сможет ли она убить Валета, если придётся. Она знала только, что должна быть готова. Должна. Потому что если она не будет готова, его убьют другие. Или он убьёт их. Или «Когти» убьют всех.

Она положила нож обратно под подушку.

— Три дня, — прошептала Лайла. — Три дня, чтобы найти чудо. Или смириться со смертью.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, без кошмаров, без надежды.

Часть пятая. Новая цель

13.

Алекс стоял на стене форта и смотрел на юг. Ночь была чёрной, беззвёздной, и только ветер выл в стенах, завывал в пустых оконных проёмах, бросал в лицо мелкий, колючий пепел.

Интерфейс пульсировал перед глазами, отсчитывая ресурсы, уровни, угрозы.

```

[РЕСУРСЫ КЛАНА]

[ЕДА: 30 ДНЕЙ (+28)]

[ВОДА: 1 ДЕНЬ (0)]

[БОЕПРИПАСЫ: 0]

[МЕДИКАМЕНТЫ: 1 ДЕНЬ (0)]

[ТРОФЕИ ГИДРЫ: ШКУРА (5 КОМПЛ.), ЯД (20 ДОЗ), МЯСО (30 ДНЕЙ)]

[УРОВЕНЬ: 17]

[ДОСТУПНЫ НОВЫЕ НАВЫКИ: 2]

```

Два новых навыка. Алекс открыл список — навыки пульсировали зелёным, предлагая силу, скорость, выживание. Он выбрал один: «Воля» — снижает скорость интеграции на 10% в стрессовых ситуациях. Второй: «Лидерство» — увеличивает боевой дух отряда на 15%, когда он находится в зоне видимости.

```

[ВОЛЯ (УР.1): ИНТЕГРАЦИЯ -10% В СТРЕССОВЫХ СИТУАЦИЯХ]

[ЛИДЕРСТВО (УР.1): БОЕВОЙ ДУХ ОТРЯДА +15%]

```

Он выбрал их не для себя. Для клана. Для выживания. Потому что если он умрёт, навыки не спасут. А если выживет — спасут других.

Он закрыл интерфейс.

14.

Девочка с камнем подошла к нему бесшумно, как тень. Она сжимала в руке свой гладкий, тёплый талисман — тот самый, который отдала ему перед боем с Гидрой и который он вернул ей, когда вернулся. Камень был тёплым, но не пульсировал. Он просто был. Память. Обещание. Надежда.

— Ты смотришь на юг, — сказала девочка. — Туда, где была Гидра. Ты боишься, что она вернётся?

— Нет, — ответил Алекс, не оборачиваясь. — Она мертва. Я боюсь «Голоса». Он вернётся. Не сегодня. Не завтра. Но вернётся. И мы должны быть готовы.

— А ты боишься осколков?

Алекс замер. Посмотрел на неё — на её огромные, серые глаза, на чёрную метку на лбу, которая пульсировала в темноте, как живая, как вторая, чужая душа.

— Да, — признал Алекс. — Боюсь. Не за себя. За вас. За Валета. За тех, кто не сможет устоять перед искушением. Сила — это яд. Она убивает медленнее, чем нож, но вернее.

— Я не возьму осколки, — сказала девочка, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я не хочу быть монстром.

— Ты уже монстр, — сказал Алекс, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который говорит правду, даже если она убивает. — Все мы монстры. Вопрос только в том, кого мы убиваем. И зачем.

Девочка сжала камень в кулаке.

— Я убиваю тех, кто хочет убить моих друзей, — сказала она. — Это правильно?

— Это необходимо, — ответил Алекс. — Не правильно. Не справедливо. Нечеловечно. Но необходимо. В Воронке выживают только те, кто готов убивать. Или умирать. Или и то, и другое.

Он повернулся к пустоши.

— Завтра мы ищем топливо, — сказал Алекс. — Архивариус нашёл старую заправку в трёх километрах к северо-востоку. Там могут быть канистры с бензином. Или соляркой. Или тем, что осталось. Если мы найдём топливо, мы сможем использовать БТР «Голоса». Или свой. Или построим новый. Главное — двигаться. Искать союзников. Или врагов. Или и то, и другое.

— Я пойду с тобой, — сказала девочка.

— Нет, — ответил Алекс. — Ты останешься в форте. Будешь учиться. Будешь тренироваться. Будешь готовиться. Твоё время ещё не пришло.

— А когда придёт?

— Не знаю, — ответил Алекс. — Но ты узнаешь. Ты всегда узнаёшь.

Он сжал «Рассекатель» в левой руке. Правая — сломанная, бесполезная — висела плетью. Он закрыл глаза. Открыл.

И остался на стене — ждать рассвета, ждать новых боёв, ждать того, что принесёт им Воронка.

Потому что Воронка не кончалась никогда.

И «Нулевые» менялись вместе с ней.

---

Эпилог. Глаза из темноты

Где-то на северо-востоке, в старом, заброшенном бункере, горел свет.

Не аварийный — настоящий, яркий, белый, как тот, что был на поверхности, когда-то, очень давно, когда мир не был серым, когда небо было голубым, а солнце — жёлтым, а вода — чистой. Лампы дневного света, которые работали от мощного дизельного генератора, гудели ровно, монотонно, как сердцебиение гигантского механического зверя, который спал, но мог проснуться в любой момент.

За длинным, металлическим столом сидел человек в чёрном плаще. «Голос». Его лицо было скрыто маской из чёрного, блестящего пластика, с голубоватыми прожилками, которые пульсировали в такт его дыханию. На груди — нашивка: белый череп на чёрном фоне, сжимающий в зубах молнию. Символ «третьей силы».

Перед ним на столе лежала карта Восточного сектора. На месте форта «Нулевых» горел зелёный крест. На месте болот, где была Гидра, — чёрный крест.

— Они убили Гидру, — сказал голос из темноты. Тихий, спокойный, почти ласковый. — Они забрали шкуру, яд, мясо. Они стали сильнее.

— Знаю, — ответил «Голос», и его голос был усилен динамиками, встроенными в маску, и звучал механически, неестественно. — Но они истекают кровью. Валет умирает. Алекс сломал руку. Шрам едва стоит. Ресурсы на исходе. Через неделю они будут готовы. Через две — забудут о нас. Мы ударим раньше.

— Когда?

«Голос» поднялся, подошёл к окну. За бронированным стеклом была пустошь — серая, бесконечная, пустынная. Ветер нёс пепел и пыль, смешивая их с серым небом.