Нулевая точка. Том 4

Светлана Дроздова

Нулевая точка. Том 4

ГЛАВА 59. ВЫМАНИВАНИЕ

Часть первая. Час перед рассветом

1.

Болото встретило их тишиной за час до рассвета.

Не той, мирной, которая бывает перед восходом солнца в лесу, где птицы начинают петь, а ветер стихает, предчувствуя тепло. Здесь тишина была больной, гнилой, беременной смертью. Она давила на барабанные перепонки, заставляла сердце биться чаще, а пальцы — бессознательно искать рукоять ножа, проверяя, не выпал ли он от напряжения. В Воронке тишина никогда не была добрым знаком. Тишина означала, что хищник рядом. Тишина означала, что опасность затаилась. Тишина означала, что смерть близко.

Отряд замер в ста метрах от лабораторного комплекса «Генезис». Алекс поднял руку — «стой». Пятнадцать человек замерли, как статуи, как изваяния, как часть этого гнилого, дышащего смертью пейзажа. Вода в болоте была чёрной, маслянистой, пахнущей серой и железом. Она доходила до щиколоток, ледяная, обжигающая, заставляющая мышцы сводить судорогой. Туман клубился над поверхностью, как призрак, как дыхание огромного, спящего зверя, который вот-вот проснётся и сожрёт их всех.

Алекс стоял на кочке — единственном твёрдом месте в радиусе десяти метров. Правая рука — чёрная, замотанная в свежие бинты, которые Лайла наложила перед выходом — лежала на поясе, где обычно висел «Рассекатель». Сейчас клинок был в левой руке, наготове, на случай, если тварь вылезет раньше, чем они успеют подготовиться. Клинок пульсировал красным, чувствуя врага, чувствуя Нулевую энергию, которая наполняла болото, делала его живым, дышащим, голодным.

Интерфейс пульсировал перед глазами зелёным светом — спокойным, ровным, но тревожным.

```

[Время до окончания действия «Нейтрализатора»: 11 часов]

[Фоновое Нулевое загрязнение: 37% → 41% (рост)]

[Обнаружены биосигналы: 1 (Гидра), нестабильно]

[Рекомендация: соблюдать тишину. Не приближаться.]

```

Сорок один процент. Это было выше, чем в коллекторах, выше, чем в цитадели Барона, выше, чем в логове Угля. Алекс чувствовал, как Нулевая энергия давит на него, как она проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, находит отклик в осколке, который пульсировал в груди, как второе сердце. Она звала его. Она шептала: «Иди сюда. Стань частью меня. Мы — одно. Мы — сила. Мы — смерть».

Он выключил уведомление. Система не понимала. Система видела только цифры — шансы, проценты, риски. Она не знала, что выбора нет. Что если они не сделают это сегодня, завтра будет поздно. Что надежда — это не цифра. Надежду нельзя просчитать. Надежда — это когда ты идёшь в бой, зная, что шансов почти нет, но идёшь, потому что кто-то ждёт твоего возвращения. Кто-то смотрит на тебя снизу вверх и верит, что ты не подведёшь.

2.

Волна стояла рядом, сжимая в руке тушу Бегуна.

Мутант был убит на подходе к болотам — Клык подстрелил его из арбалета, когда тот выскочил из кустов, пытаясь атаковать. Тварь была размером с небольшую собаку, с длинными, тонкими лапами, покрытыми чёрной, блестящей чешуёй, и пастью, полной мелких, острых зубов. Внутренности вываливались из разорванного брюха, пахли кровью, желчью и той особенной, сладковатой гнилью, которая привлекает хищников за километры.

Туша была тяжёлой — килограммов тридцать, не меньше. Волна держала её за задние лапы, и кровь капала в чёрную воду, оставляя на поверхности маслянистые, алые разводы, похожие на улыбки утопленников. Запах был сильным — тошнотворным, дурманящим. Несколько новобранцев отвернулись, сдерживая рвотные позывы. Волна не обращала внимания. Она привыкла к запаху смерти. Он был её парфюмом.

— Ты готова? — спросил Алекс, глядя на Волну.

Её лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который потерял всё, кроме оружия, и больше не боялся потерять жизнь. Волосы, короткие, тёмные, были зачёсаны назад, открывая высокий, бледный лоб с тонкими, почти незаметными морщинами. На шее — старый шрам, след от ножа, который она получила в первую неделю в Воронке, когда её муж был ещё жив, а дети — не умерли от голода. Она выглядела старше своих лет — Воронка старила всех, но охотников особенно. Каждая смерть, которую она видела, оставляла след. Каждая жизнь, которую она спасала, забирала часть её самой.

Но в глазах — серых, холодных — была та особенная, хищная настороженность, которая бывает у одичалых охотников, когда они чувствуют добычу. Или смерть. Или и то, и другое одновременно. Волна не боялась Гидры. Она ненавидела её. Ненавидела за то, что та отняла у неё мужа, детей, клан. Ненавидела за то, что та была символом всего, что разрушило её жизнь. И эта ненависть делала её сильнее.

— Готова, — ответила Волна, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который принял свою судьбу. — Ждала этого момента неделю. С тех пор, как Валет вернулся без ноги. С тех пор, как ты сказал, что мы идём убивать Гидру. Я ждала. Каждую ночь я просыпалась и думала: «Сегодня? Сегодня мы пойдём?» И каждый день ты говорил: «Нет. Не сегодня. Не готовы». А теперь готовы. И я иду.

— Ты не должна умирать сегодня, — сказал Алекс, и его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся, что его услышат стены болота, которые и так знали все секреты. — Ты должна заманить её к отряду. Как только она вылезет — беги. Не оглядывайся. Не геройствуй. Беги.

— А если она догонит?

— Тогда стреляй в пасть. В мягкое нёбо. Туда, где нет брони. Валет сказал, что это единственное уязвимое место. Попадаешь — тварь дёргается, теряет секунду. Этой секунды хватит, чтобы добежать до нас.

Волна усмехнулась — криво, невесело, одними уголками губ. Усмешка была как шрам, как трещина, как ожог. Улыбка человека, который потерял всё, кроме ножа, и шёл в бой не ради победы, не ради мести, а ради того, чтобы не быть одной в темноте. Чтобы чувствовать рядом чужое дыхание, чужой страх, чужую надежду. Чтобы помнить, что она ещё жива.

— Я не буду стрелять, — сказала Волна. — Я буду бежать. Стрельба отвлекает. Замедляет. Я должна быть быстрой. А быстрее меня в болотах никого нет. Даже Валета. Даже тебя. Я выживу. Я всегда выживала.

Она развернулась и пошла вперёд, волоча за собой тушу Бегуна. Кровь оставляла за ней длинный, алый след, который растворялся в чёрной воде, превращаясь в бурые, зловонные разводы. След был широким, заметным — его можно было разглядеть даже в тумане, даже в темноте. Алекс смотрел, как она удаляется, и чувствовал, как что-то сжимается внутри. Не страх — ответственность. Он посылал её на смерть. Он посылал её, потому что не мог идти сам. Потому что если он умрёт, клан рухнет. Потому что его жизнь стоила больше, чем её. Холодная, жестокая математика выживания.

3.

Шрам сидел на носилках, сжимая тесак. Его лицо было бледным — почти синим в тусклом свете аварийных ламп, которые Кремень-младший зажёг, чтобы осветить импровизированный лагерь. Повязка на груди промокла насквозь — кровь сочилась из раны, несмотря на антисептик и швы, которые Лайла наложила всего несколько часов назад. Но он не обращал внимания. Боль была его старым другом, который не покидал его уже много лет, с тех пор как он впервые взял в руки тесак и понял, что обратного пути нет.

Рядом с ним, в инвалидной коляске, сидел Валет. Коляску Кремень-младший приволок из лазарета — старую, ржавую, с подгоревшими шинами, но она ещё катилась. Валет был без сознания — Лайла вколола ему снотворное перед выходом, чтобы он не пытался идти сам, но организм отторгал препарат, и разведчик приходил в себя каждые полчаса, дёргаясь, пытаясь встать, пытаясь схватить «Когти», которые лежали у него на коленях, пульсируя в такт его сердцу.

Правая рука Валета была чёрной, пульсирующей, с металлическими накладками, которые срослись с плотью. Когти торчали из пальцев, как иглы, как клыки, как осколки Нулевого объекта. Кожа была чёрной, блестящей, с фиолетовыми прожилками — точно такая же, как у Алекса. Интеграция росла. Лайла сказала, что у него есть ещё два-три дня, прежде чем он перестанет быть собой. Два-три дня, чтобы найти лекарство. Или ампутировать руку. Или позволить ему умереть в бою.

Шрам посмотрел на Валета, и в его единственном глазу — коричневом, усталом, с красными прожилками — мелькнуло что-то, похожее на жалость. Жалость к человеку, который стал оружием. Который потерял ногу, руку, себя. Который умирал, но не сдавался.

— Ты живучий, как таракан, — прошептал Шрам. — Я думал, ты сдохнешь ещё в коллекторе. Потом — в цитадели Барона. Потом — на болотах. А ты всё жив. И умирать не собираешься.

Валет не ответил. Он был без сознания. Но «Когти» на его коленях пульсировали ярче, как будто артефакт слышал слова Шрама и соглашался с ними.

4.

Клык сидел на корточках в воде, перебирая арбалетные болты.

Их оставалось мало — двенадцать штук, из которых четыре были погнуты, а два — тупы. Он раскладывал их по кучкам: острые, тупые, погнутые. Каждый болт был шансом. Каждый шанс — жизнью. Он работал методично, без лишних движений, и его пальцы — толстые, с обломанными ногтями, покрытые старыми, побелевшими шрамами — двигались быстро, уверенно, как у человека, который делал это тысячи раз.

Сломанный мизинец был туго замотан тряпкой, и он старался не напрягать его лишний раз, но боль всё равно прорывалась — тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцу. Он не обращал внимания. Боль была его старым другом, который не покидал его уже много лет, с тех пор как он впервые взял в руки арбалет и понял, что обратного пути нет.

Рядом с ним сидел Тихий, прислонившись спиной к гнилому дереву. Он держал в руках гарпун — тяжёлый, с длинным, кованым древком и острым, как игла, наконечником, с зазубринами, которые должны были застрять в плоти и не дать щупальцу вырваться. Его лицо было спокойным — спокойным, как у человека, который делал это тысячи раз, который видел столько смертей, что перестал бояться, и не боялся уже ничего, кроме тишины. Тишина для него была пыткой. Тишина означала, что что-то не так. Что опасность затаилась. Что смерть близко.

— Ты готов? — спросил Клык, не поднимая головы.

— Всегда готов, — ответил Тихий, и его голос был тихим, почти беззвучным, но Клык услышал.

— Никто не готов, — сказал Клык, пряча болты в поясную сумку. — Все только делают вид.

— Тогда я делаю вид хорошо.

Клык усмехнулся — сухо, безрадостно, одними уголками губ. Усмешка была как шрам, как трещина, как ожог.

— Ты — дурак, Тихий. Слишком тихий, чтобы быть умным. Слишком умный, чтобы быть тихим.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

5.

Кремень-младший стоял в стороне от всех, сжимая в руках баллон с пропаном. Баллон был тяжёлым — почти двадцать килограммов, с ржавым, потёртым корпусом и вентилем, который Шило починил накануне, заменив прокладку куском старой резины. Рядом, на самодельных носилках, лежали ещё два баллона — запасные, на случай, если первый не сработает или взорвётся преждевременно.

Кремень-младший был молод — девятнадцать лет, не больше, — но выглядел старше. Лицо его было бледным, с глубокими морщинами на лбу и чёрными кругами под глазами — следствие недосыпа и постоянного страха. Волосы, светлые, коротко стриженные, были грязными, пропитанными потом и копотью. На левой руке — свежая царапина, которую он получил, когда помогал отцу перед выходом. Отец лежал в лазарете, прикованный к койке, с пустыми глазами и сломанной волей. Кремень-младший не знал, выживет ли он. Он знал только, что должен вернуться. Должен увидеть отца. Должен сказать ему, что Гидра мертва. Что они победили. Что его жертва была не напрасной.

— Ты дрожишь, — сказал Гвоздь, подходя к нему.

Кремень-младший посмотрел на свои руки. Они дрожали — мелко, быстро, почти незаметно. Он сжал баллон так, что побелели костяшки пальцев. Дрожь не прекратилась.

— Не боюсь, — ответил Кремень-младший, и голос его был ровным, спокойным, но Гвоздь слышал в нём напряжение. — Холодно просто.

— В болотах всегда холодно, — сказал Гвоздь, и его губы тронула тень усмешки. — Привыкай. Или не привыкай. У тебя есть ещё час. Может быть, два. Потом будет не до холода.

Он развернулся и пошёл к своей позиции, не оглядываясь.

6.

Лайла стояла у носилок, на которых лежали медикаменты и инструменты — всё, что она смогла взять с собой, понимая, что назад они вернутся не все, и те, кто вернутся, будут нуждаться в помощи. Бинты, йод, шприцы с обезболивающим и стимуляторами, кровоостанавливающие жгуты, скальпели, зажимы, иглы. Всё это было разложено на стерильной салфетке — единственной, которая осталась в запасах. Белая, чистая, почти святая в этой грязи.

Её лицо было бледным, но глаза — голубыми, почти прозрачными — горели. Она не спала уже больше суток — стимуляторы, которые она вкалывала себе каждые четыре часа, держали её на ногах, но цена была страшной: руки дрожали, голова кружилась, а сердце билось так часто, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Волосы её, короткие, тёмные, были зачёсаны назад, открывая высокий, бледный лоб с тонкими, почти незаметными морщинами. Она выглядела старше своих лет — Воронка старила всех, но медиков особенно.

Она смотрела на Волну, которая уходила в туман, и шептала что-то, неслышное даже себе. Молитву? Заклинание? Просто слова, которые не имели смысла, но без которых она не могла. Ритуал. Единственное, что оставалось у человека, когда заканчивались слова.

— Вернись, — прошептала Лайла. — Вернись живой. Мы и так потеряли слишком многих.

Часть вторая. Зов Гидры

7.

Волна подошла к входу в лабораторный комплекс за десять минут.

Здание торчало из болота под странным, неестественным углом — когда-то оно стояло прямо, но годы, вода и Нулевая энергия исказили его, превратив в подобие гигантского, раздавленного монстра, который пытается выползти из трясины, но не может. Стены были покрыты чёрной, блестящей плесенью, которая мерцала в темноте, как светлячки, как глаза смотрящих, как напоминание о том, что здесь, под землёй, в старых лабораториях, до сих пор жило нечто, не поддающееся классификации.

Окна были разбиты — стёкла давно выпали, и из тёмных проёмов тянуло сыростью, холодом и запахом гниющих водорослей, смешанным с запахом озона. Нулевая энергия, концентрированная, почти осязаемая, била в нос, заставляла глаза слезиться, а кожу — покрываться мурашками. Волна чувствовала, как она давит на неё, как проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, находит отклик в её собственной крови, в её собственном страхе.

Она остановилась у провала в стене, где когда-то были ворота. Прислушалась. Тишина. Только вода капала где-то глубоко внутри, только ветер завывал в разбитых окнах, только её собственное сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках, в пальцах, в кончиках зубов.

Туша Бегуна была тяжёлой, но она держала её на плече, не опуская. Кровь текла по её куртке, по штанам, по сапогам, смешиваясь с болотной грязью. Запах стал сильнее — приторный, сладковатый, дурманящий. Волна чувствовала, как он обволакивает её, как проникает в лёгкие, в кровь, в мозг. Хищники любили этот запах. Он был для них сигналом: «Еда здесь. Иди сюда. Ешь».

Она шагнула внутрь.

Коридор был узким, тёмным, с низким потолком, покрытым слоем чёрной, блестящей плесени. Влага проступала сквозь трещины, собиралась в капли, стекала по стенам, образуя чёрные, блестящие потёки, похожие на следы от слёз, которые плакали стены, оплакивая тех, кто никогда не выйдет на свет. Вода здесь была глубже — по колено, чёрная, маслянистая, с плавающими в ней обрывками ткани, осколками пластика и чем-то ещё, мягким, податливым, что нельзя было разглядеть в темноте, но можно было почувствовать ногами.

Волна шла медленно, ощупывая стену левой рукой. Правая держала тушу. Нож был заткнут за пояс — она решила, что если Гидра вылезет, она не будет драться, она будет бежать. Нож нужен был только на случай, если тварь преградит путь к выходу. Тогда она умрёт с оружием в руке. Глядя врагу в глаза. Это больше, чем могут сказать о многих.

Она дошла до конца коридора, свернула налево, потом направо. Коридор расширился, потолок поднялся. Впереди показался тусклый, зелёный свет — тот самый, который Валет описывал в своём отчёте. Свет реактора. Свет Нулевой энергии. Свет Гидры.

8.

Реакторный зал был огромным — метров сто в диаметре, с высоким, бетонным потолком, который когда-то поддерживали железобетонные колонны. Теперь колонны стояли криво, треснувшие, некоторые рухнули, превратив зал в лабиринт из бетонных обломков и арматуры, торчащей в разные стороны, как кости гигантского, давно умершего зверя. В центре зала, там, где когда-то был защитный контур реактора, теперь зияла чёрная, пульсирующая дыра — остаток взрыва, который произошёл здесь десять лет назад, во время Вспышки. Из дыры тянуло жаром и зеленоватым, фосфоресцирующим светом — Нулевая энергия, которая всё ещё питала комплекс, делала его живым, дышащим, голодным.

Вокруг дыры, в чёрной, маслянистой воде, плавали обломки колонн, куски арматуры, остатки лабораторного оборудования и — кости. Много костей. Человеческих, звериных, неопознанных. Они торчали из воды, как рёбра гигантского, давно умершего зверя, который не может найти покой и гниёт вечно. Волна насчитала три черепа у края дыры — два человеческих, один неопознанный, с длинными, острыми зубами и выступающими надбровными дугами. Мутант. Или тот, кто им стал.

Волна замерла на пороге. Её сердце колотилось где-то в горле. Адреналин хлестал по венам, заставляя руки дрожать, а дыхание — сбиваться. Она сжала рукоять ножа так, что побелели костяшки пальцев. Нож был её последней надеждой. Её последним другом. Её последним словом.

— Выходи, — прошептала она, и её голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен, возвращаясь искажённым, многократно усиленным. — Я знаю, что ты здесь. Я чувствую твой запах. Выходи, тварь.

Тишина. Только вода капала где-то далеко, только ветер завывал в разбитых окнах, только где-то глубоко, в чёрной дыре реактора, пульсировал зелёный свет — ровно, монотонно, как сердцебиение гигантского, механического зверя, который спит, но может проснуться в любой момент.

Волна сделала шаг вперёд. Вода захлюпала под ногами, звук показался оглушительным в этой тишине. Второй шаг. Третий. Она подошла к дыре на расстояние вытянутой руки, наклонилась, заглянула вниз.

Зелёный свет ослепил её на секунду — яркий, пульсирующий, живой. Она зажмурилась, отшатнулась, но не упала. И в этот момент вода в реакторном зале взорвалась.

9.

Щупальце вырвалось из дыры с нечеловеческой скоростью.

Оно было огромным — толщиной с человеческое тело, с круглой, зубастой пастью на конце, из которой капала слизь, оставляя на воде чёрные, дымящиеся круги. Пасть раскрылась, издавая звук, похожий на кошачий визг, многократно усиленный, многократно умноженный. Звук ударил по барабанным перепонкам, заставил Волну на секунду замереть, потерять ориентацию, забыть, где она, зачем она здесь, кто она.

Она отпрыгнула назад, упала на спину, больно ударившись копчиком о бетонный пол. Нож вылетел из руки, звякнул о камень, затерялся в темноте. Щупальце прошло в сантиметре от её лица — она почувствовала холод, слизь, запах гнили и смерти, смешанный с запахом озона и железа. Запах, который она запомнит навсегда, даже если выживет. Даже если умрёт.

Она перекатилась, вскочила на ноги. Второе щупальце вырвалось из дыры слева, третье — справа. Четвёртое и пятое — из-под воды, где Волна стояла секунду назад. Пять голов. Пять пастей. Пять смертей, которые смотрели на неё с голодом, с нетерпением, с радостью.

Гидра вылезла из реактора.

Её тело было огромным — метров десять в диаметре, с чёрной, блестящей кожей, покрытой слизью и наростами брони, которые блестели в зелёном свете, как полированная сталь. Из центральной массы торчали щупальца — пять активных, мощных, извивающихся, и два маленьких, только начинающих формироваться, с недоразвитыми пастями, которые ещё не могли кусать, но уже тянулись к ней, к теплу, к жизни. Глаза — если их можно было назвать глазами — пульсировали зелёным светом, как реактор, который питал её. Они были пустыми, бездушными, но в них читался голод. Чистый, незамутнённый, животный голод, который не знает сытости, который будет жрать вечно, пока есть еда.

Волна стояла, глядя на Гидру снизу вверх, и в её глазах — серых, холодных — не было страха. Была ненависть. Чистая, незамутнённая, выжженная годами потерь. Ненависть к твари, которая отняла у неё мужа, детей, клан. Ненависть к твари, которая была символом всего, что разрушило её жизнь. Ненависть, которая делала её сильнее, быстрее, опаснее.

— Сюда, тварь, — прошептала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже всё решил. — Иди сюда. Я здесь. Я — твоя смерть.

Она развернулась и побежала.

Часть третья. Бегство в темноте

10.

Волна бежала по коридору, не разбирая дороги, не думая о ловушках, не экономя силы.

Вода хлестала по колени, замедляла, цепляла за ноги, пыталась утянуть вниз, в чёрную, маслянистую жижу, из которой нет возврата. Ботинки скользили по мокрому бетону, она несколько раз падала, ударялась коленями, локтями, лицом, но каждый раз вскакивала и бежала дальше, не оглядываясь, не слушая, не думая.

Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, лёгкие горели от недостатка кислорода. Вкус металла во рту — кровь из разбитой губы, смешанная с болотной грязью. Она сплюнула, не останавливаясь.

Сзади раздался треск — щупальце Гидры пробило стену коридора, как нож бумагу, и вырвалось наружу, хватая воздух зубастой пастью, перемалывая бетонную крошку в пыль. Волна свернула налево, прыгнула через груду битых кирпичей, перекатилась, вскочила. Щупальце ударило снова — рядом, так близко, что она почувствовала ветер на затылке, слизь на шее.

— Быстрее! — крикнула она себе, и голос её был хриплым, надтреснутым, как у человека, который бежит от смерти и знает, что смерть быстрее. — Быстрее, быстрее, быстрее!

Она выскочила из лабораторного комплекса через пролом в стене, там, где была разгрузочная площадка. Болото встретило её туманом, холодом и тишиной. Тишиной, которая была громче любого крика.

Волна побежала к отряду, петляя между корявыми, мёртвыми деревьями, перепрыгивая через кочки и промоины, уходя от щупалец, которые хлестали по воде позади неё, поднимая фонтаны грязи и слизи. Грязь летела в лицо, забивалась в глаза, в нос, в рот, заставляла кашлять и жмуриться. Но она не жмурилась. Она смотрела вперёд, на тусклые огни аварийных ламп, которые горели там, где ждал отряд.

Гидра вылезла из комплекса следом. Её тело было слишком большим, чтобы протиснуться в пролом — она застряла на секунду, на две, на три, но броня сжималась, кости трещали, плоть сплющивалась, и она лезла, лезла, лезла, разрывая бетон, ломая арматуру, оставляя на стенах куски своей кожи и слизи. Звук был ужасным — скрежет металла, треск бетона, хруст костей, вой.

Гидра вырвалась наружу и бросилась в погоню.

11.

Алекс услышал шум за минуту до того, как Волна выбежала из тумана.

Сначала хлюпанье воды — быстрое, частое, как сердцебиение испуганного зверя. Потом крик — не слова, звук, тот самый звук, который рождается, когда страх превращается в ярость, когда отчаяние становится надеждой, когда смерть перестаёт быть концом.

— Она идёт! — крикнула Волна, выбегая к отряду. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми прожилками вен на висках. Глаза горели — не страхом, адреналином. Кровь текла из разбитой губы, смешиваясь с болотной грязью. На лбу — свежая царапина, из которой сочилась алая, яркая кровь. — Гидра! Она здесь! Готовьтесь!

Алекс поднял руку, сжал кулак — сигнал «приготовиться». Люди замерли, сжимая оружие. Клык натянул тетиву арбалета, прицелился в туман. Кремень-младший проверил баллоны с пропаном — три, полные, тяжёлые, готовые к подрыву. Тихий сжал гарпун, его лицо было спокойным, но пальцы дрожали.

Шрам сидел на носилках, сжимая тесак, и его единственный глаз — коричневый, усталый, с красными прожилками — смотрел в туман, туда, где за деревьями, в серой мгле, скрывалась смерть. Его дыхание было частым, поверхностным, с лёгким присвистом — рана давала о себе знать, но он не обращал внимания. Он ждал. Ждал, когда сможет ударить. Когда сможет умереть с честью.