И.Д.И.Л.Л.И.Я.

– Даш, – Лена подошла вплотную, понизив голос. Ее глаза, полные беспокойства, быстро пробежались по лицу девушки, по ее новому комбинезону. – Ты в порядке? Голос звучал заботливо, участливо, но в нем была и легкая дрожь не от страха, а от сдержанного напряжения. – Что он сделал?

Даша посмотрела на нее и в этот момент ее тренированный в Олимпе мозг, годами строивший стратегии и нарративы, сработал на опережение. Она увидела в глазах Лены не просто заботу, там был вопрос и опасение. Лена чего-то боялась или чего-то ждала.

С наигранной усталостью, с легким раздражением, Даша отшатнулась на шаг, будто отстраняясь от навязчивого внимания.

– Сделал? – она фыркнула, изображая досаду. – Допрашивал, вот что. Как следователь какой-то. Выспрашивал, что творится сейчас в Олимпе, кто из старых знакомых наверху, новости, сплетни. Кажется, надеялся, что я кого-то знаю из архитекторов, что ли? У него там, видите ли, семья осталась.

Она нарочито грубо взяла свою миску с пайком, отворачиваясь.

– А когда выяснил, что я ни черта не знаю и никого из его родни не помню, потерял весь интерес. Выпроводил, как назойливую муху. Больше ничего. Она бросила на Лену короткий, усталый взгляд. – Странный тип. И этот «Дом наслаждений». Пахнет отчаянием и дешевым мылом.

Лена слушала, не моргая. Ее лицо было непроницаемым, но Даша уловила в нем едва заметное изменение: мышцы вокруг рта чуть расслабились. Облегчение. Быстрое, мгновенное, но настоящее. Значит, ее ложь попала в цель. Лена боялась, что Кремень рассказал Даше что-то другое, что-то важное.

– Ах, вот как, – прошептала Лена, и в ее голосе снова зазвучали привычные, теплые нотки, но теперь они казались Даше немного фальшивыми. – Ну, слава богу, что просто допрашивал. Он тут не со всеми на контакт идет. Изгоем себя считает. Говорят, с системой не в ладах был еще наверху. Она осторожно положила руку Даше на плечо, но та на этот раз непроизвольно напряглась. – Ты не принимай близко к сердцу, держись от него подальше. Он проблемы может принести.

– Проблемы? – Даша нарочито устало подняла брови. – У меня и своих проблем выше крыши. Спасибо за заботу, Лен. Мне надо идти, есть хочу и спать. Завтра смена.

Она кивнула и направилась к свободному столу в углу, чувствуя на спине пристальный взгляд. Лена не пошла за ней. Она осталась стоять на месте, и Даша краем глаза видела, как та снова вернулась к своему собеседнику, и их разговор продолжился еще тише, еще напряженнее.

Даша села, взяла ложку. Еда была такой же безвкусной, но сегодня она казалась ей особенно горькой. Не от состава, от осознания. Она только что соврала единственному человеку, который проявил к ней здесь доброту, но это была необходимая ложь.

Забота Лены теперь обрела новые, тревожные оттенки, а ее красный шеврон горел в памяти Даши, как предупреждающий сигнал. Игра усложнилась. Теперь она была не просто новичком или пайщиком. Она была информированным агентом между двумя полюсами тайны, циничным правдолюбцем Льва и загадочной, слишком доброй к новичкам Леной. И ей предстояло выяснить, кто из них опаснее

Глава 6

Ее разбудил не тихий бриз климат-контроля, не бархатный голос Ариэля, и даже не вибрация в чипе, не та навязчивая, электрическая оса под кожей. Ее разбудило осознание.

Сознание щелкнуло, как тумблер в черной комнате, еще до того, как глаза открылись. Сегодня цех, сегодня конвейер, сегодня промозглый, жесткий душ, который смоет не усталость, а ночную потную пленку отчаяния. Никаких тридцати восьми градусов, никакого «Утреннего пробуждения» в ароматерапии.

Мозг, отточенный на стратегиях, сработал на опережение, отсекая даже намек на надежду. Он просто констатировал факты, как робот-надзиратель. Температура воды: неудовлетворительная. Вероятность положительных эмоций: нулевая. Цель: физическое очищение. Продолжительность: минимальная. Мозг, выведенный из режима «Олимп», теперь работал иначе, не создавая комфорт, а опережая дискомфорт, чтобы смягчить удар.

Даша открыла глаза. В бараке царил предрассветный полумрак, привычное тихое шарканье ног и шум воды, доносящийся из санузла. Ничего нового. Она лежала, слушая не тишину, а отсутствие, отсутствие ожидания. Это было почти освобождающе.

Она села на койке, спина ныла тупой, знакомой болью. Хорошо. Боль – это маркер, значит, мышцы работали, значит, тело адаптируется, хоть и через страдание. Она надела комбинезон, и грубая ткань, уже не казавшаяся чуждой, облегла плечи как рабочая униформа. Не костюм стратега, но костюм выживальщика.

В санузле было людно и шумно. Воздух влажный, пахнущий мылом и сыростью. Даша ждала своей очереди у кабинки, наблюдая. Женщины не торопились, они знали график подачи воды, знали ее температуру. Их движения были лишены суеты. Отработанный, энергосберегающий ритуал.

Ее очередь. Она вошла в кабинку, сняла комбинезон. Кожа, неприкрытая тканью, встретила холодный воздух мурашками. Она посмотрела на сенсор, на потрескавшуюся плитку.

«Закаливание, – сухо подумала она, глядя на экран сенсора. – Еще никому не повредило. А тебе, Воронцова, оно пригодится как никому».

Она поднесла чип. Бип.

Вода обрушилась на нее не ледяным шоком, а фактом. Жестким, неумолимым, таким, каким она его и ожидала. В горле сам собой сдавился комок, тело рвануло было назад, прочь из этого ледяного плена. Даша впилась ногтями в ладони, вонзив короткие, тупые ногти в собственную плоть. Тело дернулось, старый рефлекс, но сознание уже стояло наготове. Оно наблюдало за этой реакцией со стороны, как инженер за сбоем в механизме.

«Давай, Воронцова, соберись, тряпка, – зашипел внутри нее голос, холодный и злой, голос ее нового надзирателя, поселившегося в ее же черепе. – Ты же можешь. Можешь представить, что это теплая вода, самая прекрасная, из твоей старой жизни, с горным воздухом и ароматом чистого хлопка. Представь же, черт возьми!»

Она зажмурилась, стиснув зубы. Сквозь веки проплывали абсурдные картинки: ее ванная в Олимпе, струи воды, идеальной температуры, ласкающие кожу. Фантомное ощущение тепла попыталось пробиться сквозь ледяную реальность, но было тут же раздавлено, разорвано на куски леденящим напором.

«Нет, не получается. Черт с ним. Забудь про тепло. Это просто вода. Очищающий агент. Протокол дезинфекции. Ты объект, подлежащий обработке. Объекты не визжат, объекты терпят».

Она стояла, превратившись в сплошной, дрожащий от напряжения нерв. Дыхание стало коротким, прерывистым, но ровным. Сдавленный стон, рванувшийся было из горла, она превратила в резкий, почти беззвучный выдох через нос, как пар. Ни звука.

Рефлекс: подавить. Дыхание: выровнять. Сердцебиение: учащено, но стабилизируется. Она продолжала стоять под струей, уже не пытаясь представить тепло. Она анализировала ощущение. Колючесть воды на коже, дрожь в мышцах не как слабость, а как физиологический ответ. Она мылилась куском серого, неуклюжего мыла, думая не «как это отвратительно», а «коэффициент скольжения низкий, расход выше, чем у гелевых составов Олимпа».

Из-за перегородки донесся не смешок, а короткое, одобрительное фырканье. Потом чей-то хриплый голос, уже без язвительности, просто констатируя факт произнес:

– Быстро привыкаешь, новенькая. Небось, уже и не ждешь тут олимпийских бань?

Даша не ответила. Она просто выключила воду, почувствовав, как чип на ладони зафиксировал экономию секунд. Вытерлась жестким полотенцем. Кожа горела, но не от тепла, а от прилива крови, грубого, животного ответа на холод. Это было приемлемо, даже полезно, как утренняя гимнастика для иммунитета к этому месту.

Выйдя из кабинки, она встретила взгляды женщин у раковин. И в их глазах она увидела не насмешку, а что-то другое. Признание. Они видели, как она замерла, как напряглась, как закусила губу. Но также видели и то, что она не издала ни звука, не заныла, не застонала, не бросилась выскакивать из душевой.

Молодая девушка с рыжими волосами, та самая «почтальонша», коротко кивнула, отводя взгляд, без презрения, а с каким-то странным уважением. Женщина постарше мягко улыбнулась уголками губ, улыбкой усталой, но понимающей. Это был их тест. Глупый, бытовой, но важный. Испытание на прочность. И она его прошла. Молча. Как они все когда-то.

Их уважение было молчаливым, как и ее стойкость. Никаких объятий, никаких слов. Просто гранитное понимание: ты не сломалась в мелочи. Значит, есть шанс, что не сломаешься и в главном. А здесь, в этом аду, именно на таких шансах и держится хрупкая, невысказанная солидарность.

Даша ответила коротким, едва заметным кивком. Социальный капитал, добытый не лайками, а закушенной губой и стиснутыми зубами, самая ценная валюта в Серой Зоне. Когда она проходила к выходу, женщина у двери слегка прижалась к косяку, давая ей больше места. Для Даши, отвыкшей за годы Олимпа от любых знаков внимания, не подкрепленных лайками, этого было более чем достаточно. Это был первый, крошечный, но реальный социальный капитал, заработанный не нарративами, а молчаливым упрямством собственного тела и воли.

Она натянула комбинезон и вышла на улицу, навстречу новому дню, который уже не казался ей совершенно безнадежным.

На улице, глотнув спертого, холодного воздуха, она подвела итог. Утренняя операция «Адаптация» завершена. Эмоциональные потери: минимальны. Физические: в пределах прогноза. Социальный статус в микросоциуме барака: повышен с «непредсказуемый новичок» до «стабильная единица».

Она пошла к цеху, и ее шаги отбивали ритм не отчаяния, а холодного, методичного расчета. Она не просто терпела – она анализировала. Она не просто выживала – она оптимизировала процесс выживания. Это была ее территория, пусть и адская. Она – Дарья Воронцова. И даже здесь, в аду, ее главным оружием оставался разум. Теперь, наконец, направленный на единственную важную цель: нести как можно меньше потерь.

По дороге, она зашла в столовую, получила утренний паек: батончик-картонку и капсулу с мутным гелем. Отломила кусок, проглотив его почти не жуя. Калории. Энергия. Не более того.

Возле входа в цех, прислонившись к стене из пористого бетона, стоял Вася. Он тоже доедал свой завтрак, вглядываясь в серую массу с таким сосредоточенным видом, будто изучал карту сокровищ.

– Что у тебя сегодня на завтрак? – спросил он, заметив ее, и в его голосе прозвучала странная, игривая нотка.

Даша на секунду замерла, с недоумением глядя на него. У всех одно и то же. Всегда. Это же аксиома, как серый цвет купола.

Вася понял ее взгляд. Уголок его рта дрогнул в полуулыбке.

– А у меня, – объявил он с нарочитой важностью, откусывая кусок своего батончика, – эксклюзивный лундский кофе, выращенный на вулканических склонах Гидропоники-5. Обжарка средняя, с тонкими нотами жженого миндаля и черной смородины. И сэндвич с копченой лососевой форелью и авокадо на безглютеновом бриоше.

Он произнес это так буднично, так естественно, словно и вправду держал в руках хрустящую булку, а не безвкусный питательный брусок. В его глазах светилась не насмешка, а тихая, упрямая игра. Игра в нормальность, в память вкуса, в право на что-то, кроме унылой реальности.

И Даша поняла. Не просто услышала слова, а увидела сам механизм. Это был крошечный акт сопротивления. Не бунт, а просто способ не сойти с ума от однообразия. Способ напомнить себе: «Я еще человек. Я помню, каким бывает вкус».

Она почувствовала, как что-то внутри – холодный, аналитический расчет – на мгновение отступило. И на его место прорвалась теплая, горькая волна признания. Они были в одной лодке, и он нашел, за что ухватиться.

Она подмигнула ему, коротко, почти неуловимо.

– Ну, тогда у меня, – сказала она, глядя на свой гелевый напиток и остатки батончика, – облачный омлет с трюфельной стружкой и свежевыжатый сок из солнечных апельсинов с Олимпа-3. Смущает только эта картонная текстура яичного белка.

Вася фыркнул, и в этом звуке было облегчение. Его поняли, игру приняли. Он не был один в своем маленьком сумасшествии.

Они допили и доели свое «кофе» и «омлеты», выкинули упаковки в черный контейнер для неперерабатываемого и, уже почти улыбаясь, двинулись к проходной. Это была не радость, это была передышка. Маленький, общий секрет против всеобщей серости.

Передышка закончилась у их рабочего места. Их уже ждал Станислав, выставив вперед начищенный, как зеркало, носок ботинка. Его лицо, с аккуратной щетиной и пустыми глазами, было маской делового неудовольствия.

– Ах, мои звездные гурманы собрались, – произнес он, и его голос, сладкий как прогорклый сироп, разрезал призрачный аромат кофе и апельсинов. – Надеюсь, вы наели сил своими кулинарными фантазиями. Сегодня норма триста двадцать единиц в час. Меньше, и вы оба идете на внеплановую сверхурочную утилизацию биологических отходов в Желтом секторе. Понятен план питания на сегодня?

Он оскалился, показывая слишком ровные, слишком белые зубы. Игра была окончена. Цех снова завладел ими полностью. Но где-то глубоко внутри, под слоем ярости и отвращения, у Даши теплилось новое знание: даже здесь, под взглядом Стаса, можно украсть секунду на вымышленный кофе. И это уже было не поражение. Это был крошечный, личный трофей.

Он оскалился, но тут же сменил выражение лица на подобие слащавой заботы, повернувшись к Даше.

– А у меня для вас, Дарья Воронцова, подарок. Я бы даже сказал приятный сюрприз. – Он сделал паузу, наслаждаясь ее настороженным молчанием. – Вы же у нас совсем недавно с Олимпа и, наверное, еще не привыкли к нашей температуре воздуха. Зябко вам, да? К тому же, если верить календарю, сейчас октябрь. Поэтому вот вам, от меня лично, обогреватель.

Он кивнул, и из-за угла подкатил небольшой робот-носильщик, таща за собой на платформе громоздкий, потрепанный промышленный тепловентилятор. Стас ловко поставил его в полуметре за спиной Даши, прямо напротив ее места у конвейера. Щелкнул тумблером, покрутил регулятор. Агрегат с хриплым урчанием ожил, и на спину Даши ударила плотная, сухая струя воздуха, нагретого градусов до тридцати пяти.

– Как раз, чтобы согреться, – сладко произнес Стас, поправляя воротник своей идеальной формы. – Ну, конечно же, если вам вдруг станет жарко, вы всегда можете попросить меня выключить этот прибор. К роботам-надзирателям можете не обращаться. – Он наклонился чуть ближе, и его шепот стал липким, интимным. – Я сказал им, что сегодня ты хочешь работать именно при такой температуре. Так что попросишь меня нежно и ласково, и я все выключу. А не захочешь нежно, можешь просто встать на колени. Я и в таком виде все пойму. Я же тоже человек.

Он выпрямился, одарив ее последней, блестящей, надменной улыбкой, и пошел дальше вдоль конвейера, постукивая планшетом по ладони.

Вася, стоявший рядом, остолбенел. Его лицо побелело. Он открыл рот, готовый взорваться, броситься к обогревателю, закричать. Его пальцы сжались в кулаки.

– Вася, – тихо, но четко произнесла Даша, не оборачиваясь. Ее голос был ровным, ледяным, лишенным дрожи. – Не надо. Это мое личное дело. Не влезай.

Она чувствовала, как взгляд Васи впивается в ее профиль. Чувствовала его ярость, его беспомощность. Прошла секунда, другая. Потом он коротко, резко кивнул. Понял. Втянул голову в плечи, и его поза сменилась с готовой к броску на привычную, сгорбленно-рабочую стойку. Он больше не смотрел на нее. Он смотрел на ленту конвейера, которая через минуту должна была ожить.

Даша стояла, чувствуя, как горячий поток воздуха прожигает ткань комбинезона на спине, как пот уже начинает выступать на лбу и подмышках. Спертый, перегретый воздух заполнял легкие. Это была не боль, это был дискомфорт, возведенный в систему. Маленькая, изощренная месть за ту унизительную сцену в переулке. Он не мог ударить ее, он мог только «позаботиться» и заставить ее умолять.

Она закрыла глаза на долю секунды. Текущие параметры: температура окружающей среды повышена. Вероятность теплового удара в течение смены: высокая. Вероятность обезвоживания: высокая. Цель: минимизировать ущерб, игнорировать провокацию. Она сделала медленный, глубокий вдох, хотя воздух и обжигал, потом выдох.

Резкий, пронзительный гудок прорезал гул цеха. Конвейер рядом с ней дернулся и пополз. Первый кусок ржавого металла, зацепившись за неровность ленты, звякнул и покатился прямо к ней.

Даша протянула руку, движение было точным, без суеты. Горячий воздух бил ей в спину. Стас где-то вдалеке, у следующего участка, обернулся и поймал ее взгляд. Он улыбался.

Она отвернулась, схватила металл и бросила в желтый контейнер. Звонко, уверенно. Ты проиграл, сказало это движение, можешь жарить меня как курицу на вертеле, но я не попрошу.

Рабочий день начался.

Конвейер грохотал, а за спиной пылал ад. Прошло два часа. Даша двигалась как автомат, сбрасывая мусор в контейнеры. Руки скользили в перчатках от пота, спина под комбинезоном была мокрой тряпкой. Воздух, который она вдыхала, обжигал горло. Сухой, раскаленный выдох обогревателя смешивался с пылью и машинным маслом.

Монотонный гул нарушил знакомый, скрежещущий звук. По рельсам вдоль линии плавно скользил робот-надзиратель. Его камера-глаз, холодная и бездушная, зафиксировалась на Даше. Динамик щелкнул и выдал сухой, металлический голос прямо перед ней:

– Субъект ZDY-7-G-4583. Эффективность за текущий период: 38%. Ниже минимального порога. Потенциальные штрафные санкции: снижение пайка на 15%. Рекомендация: увеличить концентрацию.

Робот замер на пару секунд, как бы ожидая реакции, потом плавно покатил дальше, оставляя за собой свистящий в висках звук.

Тридцать восемь процентов. Штраф. Голод. Мысль была тупой, тяжелой, как кувалда по накаленному железу черепа. Она не могла работать быстрее. Тело отказывалось, залитое этим липким, удушающим жаром.

И тут в ее сознании, как щелчок, всплыло правило. Четкое, как инструкция, оставшаяся от прошлой жизни, где все было по регламенту. Один раз за смену туалет, один раз вода.

Она резко, до хруста в шее, повернула голову. Робот-надзиратель был уже метрах в пяти, спиной к ней.

– Надзиратель, – ее голос прозвучал хрипло, она пересилила спазм в горле. – Запрос. Гигиеническая пауза. Код ZDY-7-G-4583.

Робот развернулся. Камера щелкнула, сканируя ее.

– Запрос принят. Время: пять минут. Опоздание: штрафные баллы.

Она не побежала. Побежать означало показать слабость, панику. Она пошла быстрым, неровным шагом, волоча ноги, которые отказывались слушаться. По дороге поймала взгляд Васи, в его глазах была тревога и вопрос. Она еле заметно мотнула головой: ничего, справлюсь.

Раковина в дальнем углу цеха была той же, ржавой, с жестяным поддоном. Даша сунула чип под считыватель. Из крана с шипением хлынула вода. Не прохладная, ледяная. Вода из глубинных, неотапливаемых резервуаров Серой зоны.

Она не стала умываться или пить, она действовала.

Зачерпнула ладонями воду и жадными глотками выпила, потом с силой брызнула себе в лицо. Ледяной шок, резкий и чистый, на секунду выжег жар из сознания. Еще раз, и еще. Потом она схватилась за воротник комбинезона, оттянула ткань и вылила воду за шиворот, прямо на раскаленную кожу спины и груди. Вздох вырвался у нее непроизвольно, не крик, а короткий, хриплый стон облегчения. Она намочила голову, втирая ледяную влагу в корни волос, лицо, шею. Вода тут же потекла по телу, смешиваясь с потом, но это уже не имело значения. Важен был перепад. Резкий, грубый сброс температуры.

Она стояла под краном, дыша ртом, чувствуя, как мурашки бегут по коже, как тело судорожно сжимается от холода, вытесняя тот ужасный, навязанный жар.

Даша выключила воду, стряхнула с лица тяжелые капли. В зеркале на нее смотрело незнакомое мокрое лицо, с горящими лихорадочным блеском глазами. Но в этих глазах уже не было паники. Была собранность. Холодная, мокрая, злая собранность.

Она повернулась и пошла обратно. По дороге встретила взгляд Стаса. Он стоял у своего контрольного пункта, поглаживая планшет. Увидев ее, мокрую, с темными прядями волос на лбу, с комбинезоном, прилипшим к телу в новых, странных местах, он медленно улыбнулся. Широкая, довольная улыбка. Он думал, она сломалась. Думал, она бегала умывать слезы.

Даша не опустила глаза. Она посмотрела на него прямо, промокшим, холодным взглядом. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни ненависти. Было просто сообщение: «Я вернулась. Игра продолжается».

Она прошла мимо, вернулась на свое место. Воздух от обогревателя снова обжег ее мокрую спину, но теперь это было другое ощущение. Не всепоглощающий жар, а поле битвы, где у нее появилось хоть какое-то оружие. Пусть на пять минут, пусть раз в смену.

Она протянула руку и схватила очередной кусок пластика. Движение было чуть быстрее, чем до паузы. Холод внутри давал иллюзию сил, иллюзию контроля.

Конвейер грохотал, а за спиной пылал ад. Холодный душ у раковины дал лишь временную передышку. Через полтора часа жар снова сжал ее в тиски, а сухой воздух сковал горло. Эффективность снова покатилась вниз.

И Даша использовала вторую лазейку. Когда надзиратель снова проезжал мимо, она хрипло запросила «питьевую паузу». На этот раз она поднесла ладони под ледяную струю и сделала несколько глотков, ощущая, как вода, холодная до боли, стекает по воспаленному горлу, ненадолго сбивая огонь. Потом снова окатила лицо и шею. Кража ресурсов, кража времени, кража моментов относительной ясности в этом горячем кошмаре.

Оба разрешенных за смену «брейка» были исчерпаны. Теперь только терпеть.

Где-то к пятому часу она заметила перемену в Стасе. Его слащавая уверенность начала давать трещины. Он похаживал по проходу, но его взгляд все чаще цеплялся за ее фигуру не с садистским любопытством, а с беспокойством. Он начал нервно постукивать планшетом, сверяя показания ее чипа, температуру тела, пульс. У него был прямой доступ к ее жизненным показателям.

Мысль, должно быть, пронзила его мелкий, карьерный ум: если на его участке умрет работник, пусть даже обнуленный, это будет запись в его личном деле. Невыполнение норм безопасности. Халатность. Возможно, даже штрафные баллы, понижение. Его личная месть внезапно уперлась в риск для его собственного, драгоценного рейтинга в этой ублюдочной иерархии надсмотрщиков.

Его лицо стало озабоченным, а не злорадным. Он больше не улыбался.

За полчаса до конца смены, когда Даша уже почти не видела конвейера сквозь пелену в глазах, а руки двигались чисто на мышечной памяти, Стас резко махнул рукой. Робот-носильщик подкатил и забрал обогреватель. Горячий поток прекратился. На спину обрушилась просто жара цеха тяжелая, спертая, но уже не адская.

Даша даже не вздохнула с облегчением. У нее не было на это сил. Она просто продолжала сортировать.

Когда оглушительный гудок возвестил конец смены, она не отлипла от конвейера. Она рухнула на него грудью, уцепившись мокрыми перчатками за движущуюся ленту, чтобы просто не упасть. Голова свинцово колотилась, дышать было нечем.

Вася был рядом в ту же секунду. Он, молча, крепко взял ее под мышки, оттащил от ленты и облокотил на себя.

– Пойдем, – буркнул он, и в его голосе не было ни паники, ни жалости. Была простая, усталая решимость.

Он почти понес ее к умывальникам, волоча ее ноги по бетону. Приложил свой чип, включил воду. Сначала просто поднес ее лицо под струю, давая ледяной воде окатить лоб, глаза, скулы. Она застонала, но это был стон живого существа, а не умирающего. Потом он сложил свои ладони лодочкой, набрал воды и поднес к ее пересохшим, потрескавшимся губам.

– Пей потихоньку.

Даша с жадностью, почти с животным рыком, стала хлебать воду из его рук, давясь и захлебываясь.

– Не много, – резко остановил он ее, отнимая ладони, когда она потянулась за новой порцией. – Нельзя сразу. Отравишься еще этой дрянью. Пойдем, я отведу тебя.

Она не сопротивлялась. Позволила ему обхватить себя за талию и повести прочь из цеха, мимо удивленных и отводящих глаза людей, мимо Стаса, который с каменным лицом что-то яростно тыкал в своем планшете, видимо, сочиняя отчет о «штатной ситуации».

По дороге к бараку она начала приходить в себя. Шаги становились увереннее, дыхание глубже, хотя мир все еще плыл. Она опиралась на Васю, но уже не висела на нем мертвым грузом.

Именно в этот момент, у входа в их барак, их и встретила Лена. Она не суетилась, не бежала навстречу. Она стояла там, как будто ждала запланированной поставки. Ее лицо было лишено выражения. Глаза, быстрые и острые, просканировали Дашу с ног до головы, оценив степень истощения, мокрый комбинезон, дрожащие руки. Взгляд ее скользнул в сторону цеха, словно мысленно послав туда что-то тяжелое и острое.

– Я доведу, – сказала она Васе просто, без благодарностей, перехватывая Дашу. Ее хватка была профессионально крепкой, знающей, куда взяться, чтобы не причинить боли и не дать упасть. – Спасибо, Вася.

Вася кивнул, выпустив Дашу, и отступил на шаг, потирая свою собственную, уставшую шею. Он не полез в объяснения. Здесь все и так было понятно.