И.Д.И.Л.Л.И.Я.

Она шла, уткнувшись взглядом в новые, чуть скрипящие ботинки. В голове пульсировали одни вопросы, отбивая такт шагам: Кто? Кто и зачем? Не благотворитель. В системе, где все имеет цену, подарок это аванс или крючок.

Звук шагов ее подошв по бетону отдавался эхом в узком коридоре и вдруг на него наложился звук других, чужих шагов, тяжелых, неспешных.

Даша замерла, из полумрака, куда не доставал даже убогий свет плафонов, материализовалась фигура в чистой, отглаженной униформе с желтым шевроном. Станислав. Он шел не спеша, заложив руки за спину, будто прогуливаясь по своему личному парку. Его глаза, маленькие и блестящие, как у крысы, уже видели ее.

– Ну, и ну, – протянул он, растягивая слова, как жвачку. – Кого я вижу. Наш звездный стратег. Уже с праздника сбежала? Не нагулялась?

Даша, молча, попыталась обойти его, прижавшись к стене. Он блокировал путь, сделав всего полшага.

– Что, спешишь куда-то? – его голос стал сиропно-сладким. – В таком-то красивом новеньком комбинезоне и ботинках. О, ботинки! – он присвистнул, театрально разглядывая ее ноги. – Настоящие, защитные. Это тебе не наши рваные калоши. Интересно, – он прищурился, – а по какому такому, распределению? В моем журнале выдачи ни за вчера, ни за сегодня, нет ни одной строчки. Как впрочем, и на завтра тоже.

Внутри у Даши все сжалось в холодный, твердый ком. Страх, но поверх него ярость. Ярость на его наглую, сытую морду и на этот фальшивый пафос мелкого царька.

– Дай пройти, – выдавила она сквозь зубы, глядя куда-то мимо его плеча. – У меня дела.

– Дела? – он фыркнул. – Какие дела могут быть у обнуленного кода, кроме как на сортировку и обратно? – Он наклонился ближе, и Даша почуяла уже знакомый запах дешевого мыла, еле перебивающего запах пота. – Знаешь, я думаю, что ты их стащила. Да-да. Воспользовалась суматохой, нашла склад или с кем-то договорилась.

Его рука, быстрая и цепкая, схватила ее за запястье, там, где заканчивался рукав комбинезона. Пальцы сильно впились в кожу.

– А за воровство, милочка, – он прошипел уже без всякой слащавости, – тут не штрафуют, тут калечат, чтобы другим неповадно было.

Он дернул ее к себе. Даша инстинктивно уперлась, пятки скользнули по пыльному бетону. В глазах потемнело от унижения и бессилия. Она открыла рот, чтобы крикнуть, но горло сдавил спазм.

И тут из-за спины Стаса, из той самой непроглядной темноты за углом, раздался голос, негромкий, сухой, без интонации, как скрип ржавой двери.

– Руки убери, шеврон, прежде чем они отвалятся.

Станислав вздрогнул, но не отпустил, обернулся через плечо.

В проходе, прислонившись к стене, стоял мужчина. Среднего роста, широкоплечий, лицо в глубоких тенях, но виден был резкий, угловатый профиль и седина в коротко стриженых волосах. На нем была не серая роба, а потрепанный, когда-то темный комбинезон инженера, испачканный машинным маслом и чем-то, похожим на окалину. В руках он держал увесистый разводной ключ, небрежно постукивая его головкой о ладонь.

– Что? – выдавил Стас, но в его голосе уже не было прежней уверенности. – Это служебный проход, посторонним…

– Посторонним? – мужчина перебил его, – это ты здесь посторонний. Это по какому такому протоколу, ты женщин в тесном темном переулке за руки хватаешь?

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперед. Свет упал на его лицо. Оно было изможденным, с жестким, неподвижным ртом и глазами цвета старого свинца. В них не было ни злобы, ни азарта. Была лишь усталая, полная презрения констатация факта.

– Отпусти, – сказал он просто, – и проваливай. Пока я не решил, что этот ключ идеально ляжет тебе по черепу для усиления твоего служебного рвения.

Станислав замер, его пальцы на запястье Даши ослабли. Мелкие крысиные глаза бегали от вида незнакомца к ключу и обратно. Он взвешивал. Его авторитет, его желтый шеврон, его должность, разбивались о каменную, абсолютную уверенность в голосе этого человека. Это была уверенность не того, кто блефует, а того, кто знает цену всему, включая жалкую жизнь надзирателя.

– Она, воровка! – попытался взвизгнуть Стас, но получилось жалко. – У нее форма не по реестру.

– Реестр, – мужчина фыркнул, коротко и сухо. – Знаю я твои реестры. Дыры в них такие, что целый отряд агентов системы прошагать может. Она не воровка, она моя инвестиция. Понял?

Он сделал еще шаг, ключ в его руке замер.

Станислав отпрянул, наконец, разжав пальцы. На запястье Даши остались красные, болезненные полосы.

– Я про это доложу, – пробормотал он, пятясь, – самовольная выдача имущества. Нарушение.

– Доложи, – равнодушно бросил ему вслед незнакомец. – Архитектору Кодекса, лично. Скажи, что Лев Кремень тебе помешал. Посмотрим, чей протокол окажется убидительнее.

Имя, произнесенное вслух, подействовало как удар током. Станислав побледнел, даже в этом тусклом свете было видно, как с его лица сходит ярость. Он что-то невнятно буркнул, развернулся и почти побежал, его начищенные ботинки зашагали по бетону в паническом ритме.

Даша стояла, прислонившись к холодной стене, дыша прерывисто, запястье горело. Перед глазами все еще стояло лицо Стаса, искаженное страхом при звуке этого имени. Лев Кремень.

Он повернулся к ней. Взгляд его свинцовых глаз скользнул по ее лицу, по комбинезону, по испачканным в пыли ботинкам.

– Эй, инвестиция, – повторил он тем же безжизненным тоном, – пока что убыточная. Кое-как на сорок процентов эффективности тянешь, да к тому же еще позволяешь всяким шевронам себя за запястье тискать. Он повернулся, и пошел обратно в темноту, не оглядываясь. – Идем. Раз уж начала, доводи до конца. Столовая через десять минут закроется до вечера, а я не люблю, когда мои ресурсы тратятся впустую.

И он растворился в тени, оставив Даше выбор: остаться стоять в этом темном проходе с тлеющим страхом и унижением или шагнуть вперед, вслед за этим призраком, в еще более густую неизвестность.

Она сделала шаг, потом другой. Ее новые ботинки глухо стучали по бетону, повторяя ритм его шагов где-то впереди, во мраке.

Столовая в последний час перед закрытием была похожа на выпотрошенного зверя. Воздух, обычно густой от запаха биомассы и пота, теперь отдавал химическим ароматом дезсредства. Автоматы по раздаче щелкали последними порциями. Робот-уборщик, похожий на уродливого металлического таракана, уже полз по полу, оставляя за собой влажные полосы.

Лев, не глядя по сторонам, подошел к терминалу, сунул под считыватель чип, машина выдала завтрак, тот самый батончик-картонку и капсулу с мутным гелем. Даша проделала те же действия и получила такой же паек.

– Пойдем. Говорить будем не здесь.

Он уже разворачивался к выходу, когда из-за колонны, возле пустых котлов для мытья посуды, появилась она.

Серебристое платье было чуть помято, макияж был размазан у висков, но осанка была прямая, как у балерины на краю пропасти. Майя. Она шла неспешно, будто выходила на подиум, а не пробиралась между столами. Ее глаза, яркие от подводки, сразу нашли Дашу, а потом скользнули по ее новому комбинезону и ботинкам. Взгляд был медленным, оценивающим, как у аукциониста.

– Дарья, милая, – голос ее прозвучал нарочито бодро, сладко, с той самой профессиональной «стримерской» сочностью, которая здесь, среди вони дезинфекции, казалась особенно жуткой. – Не ожидала встретить тебя в такое время. Обычно новички отсыпаются после первой смены.

Даша замерла, рядом Лев издал едва слышный, похожий на шипение звук, явный признак раздражения. Но не ушел, а стоял, отвернувшись, будто изучая график выдачи пайков на стене.

Майя подошла ближе, ее платье зашуршало по липкому от моющего средства полу.

– Только посмотри на себя, – она сделала полушаг назад, как бы любуясь. – Совсем другой образ, практично, функционально, прямо рабочая эстетика. – В ее тоне не было открытой насмешки, было что-то более ядовитое, как снисходительное одобрение мастера, разглядывающего неудачный эксперимент подмастерья.

Инстинкт в Даше сработал мгновенно. Старая жизнь, годы виртуальных баталий за влияние, выступили на поверхность, как мышечная память. Она не опустила глаза, не съежилась. Она распрямила плечи в новом, грубом комбинезоне и позволила губам растянуться в тонкую, вежливую улыбку, точную копию тех, что она когда-то дарила конкурентам на презентациях.

– Майя, – голос ее звучал чуть хрипло от усталости, но ровно и спокойно. – Ты как всегда в тренде. Даже здесь умудряешься задавать планку стиля. Это платье до ужаса потрясающее. Настоящий акт творческого сопротивления серости и однообразия.

Она сделала легкий, едва заметный жест рукой, указывая на свой комбинезон.

– А это? Спасибо, что заметила. Да, решила сменить парадигму. В новых условиях, новый нарратив: выживание с элементами техно-функционализма. Свежо, не правда ли? И, как видишь, уже привлекло внимание ценителей. Она чуть кивнула в сторону неподвижной спины Льва.

Майя прищурилась, в ее глазах мелькнуло что-то острое, голодное. Игра, поняла Даша. Ей не хватает этой игры. Ей нужен кто-то, кто говорит на ее языке, даже если этот язык уже мертв.

– О, нарративы, – Майя приложила руку к груди, к серебристой ткани, – это твоя сильная сторона, конечно. Помню твой проект «Эмоциональный аудит СУЛН», блестяще. Жаль, сам СУЛН, видимо, нарратив не оценил, раз ты здесь. – Укол был точен, но сказан с такой сладкой, сочувственной грустью, что на него невозможно было обижаться. Это была дуэль на рапирах из прошлой жизни.

– СУЛН, – парировала Даша, не моргнув, – всегда ценил эффективность. Возможно, мой перевод в сектор G это и есть следующий этап проекта. Полевое исследование. Ты же знаешь, без погружения в среду настоящий инсайт невозможен. Она позволила себе легкую, почти заговорщицкую улыбку. – А твой контент, Майя? Здесь, в такой аутентичной обстановке, он должен заиграть новыми гранями.

Майя замерла на секунду, в ее взгляде промелькнула настоящая, неигровая боль. Контент. Ее контент. Он умер в тот день, как и ее рейтинг. Но она кивнула, быстро восстановив маску.

– Разумеется. Я рассматриваю это как длительный арт-перформанс: бытование богини в аду. Сложно, но публика, – она обвела взглядом почти пустую столовую, – хоть и малочисленна, зато исключительно проникновенна.

Лев сзади кашлянул, звук был настолько красноречивым, что в нем читалось и «скорей бы это кончилось», и «невыносимо», и «какая же все тоска», что Даша едва удержалась от улыбки.

– Мне пора, – сказала она, сохраняя светский тон. – Деловая встреча. Но было невероятно приятно поболтать. Держи планку, Майя. Твой стиль это маяк для всех нас, напоминание, что эстетика это последний бастион личности.

Она кивнула, изящно, как на прощание в презентации в Олимпе, и повернулась к выходу, к спине Льва, которая уже выражала нетерпение всем своим широкоплечим силуэтом.

Майя стояла еще секунду, ее лицо в полумраке было непроницаемым. Потом она тоже кивнула, медленно, с достоинством.

– Всегда рада, Дарья. Заходи, выпьем по чашечке кофе, если найдешь кофе, конечно.

Даша догнала Льва, уже вышедшего на улицу. Он шел, не оглядываясь.

– Боже, – выдавил он, не поворачивая головы. – Две паучихи в банке с формалином. У меня аж зубы заныли от этой слащавой гнили. «Бастион личности». Тьфу.

– Она играет в свою игру, – тихо сказала Даша, стараясь идти в ногу с его длинными шагами. – Я просто показала, что знаю правила.

– Правила сдохшей игры, – отрезал Лев. – Бесполезная трата нейронных связей. Но, – он на секунду замедлил шаг, бросив на нее короткий, оценивающий взгляд. – Ты не сломалась, не залебезила, парировала. Это хорошо. Это говорит о том, что твой процессор еще не окончательно засорился их розовыми соплями про рейтинги и нарративы.

Он свернул в узкий проход между двумя техническими блоками, где пахло озоном и горячей изоляцией.

– Значит, наша беседа будет не совсем безнадежной. Идем, покажу тебе, где рождаются настоящие, а не словесные, алгоритмы выживания.

Шаги Льва впереди были четкими, без лишнего звука, будто он знал каждую трещину в этом бетонном лабиринте. Даша шла за ним, и новые ботинки, теперь казались чужими, неподъемными. Не от веса, от тяжести в груди.

Тот праздник, огурцы, дети. Картинка вставала перед глазами с навязчивой четкостью. Не ароматный, зеленый и сочный хруст, нет. Лица. Лица матерей.

Изможденные, с темными кругами под глазами, которые не скрыть никаким светом купола. Кожа, обтянувшая скулы, будто высохшая от постоянного внутреннего напряжения. Взгляд не пустой, как у многих обнуленных, а острый, настороженный, вечно сканирующий пространство. Как у зверя, который знает, что его детеныш это самое уязвимое место. В каждой мимической складке у рта, в каждом морщинистом взгляде читалась одна и та же формула: «Мой паек на тридцать процентов меньше. Мои баллы на грани. Мой страх. Мой выбор».

И на фоне этих выжженных, серых лиц, лица детей. Девочка, трогающая мокрый лист. Ее пальцы, маленькие и грязные, с таким живым, ненасытным любопытством ощупывали шершавую поверхность. Ее глаза не «слишком взрослые», как показалось сначала. Нет. Они были чистыми. В них плавала та самая детская, естественная радость открытия. Вот лист. Он мокрый и интересный.

Мальчик, разглядывающий кривой огурчик. Он не смотрел на него как на «символ» или «напоминание». Он смотрел на него как на чудо. Ярко-зеленое, сочное, пахнущее незнакомой свежестью. Его улыбка, когда он откусил свой кусочек, была ослепительной, абсолютно безусловной. Вкусно, сочно, ароматно. Никакой горечи осознания, никакого стыда.

Контраст был невыносимым. Он резал по нервам острее, чем край пластика на конвейере.

Взрослые несли на плечах весь вес этого ада. Уставшие спины, сломленные воли, тихий ужас будущего. А дети просто жили здесь и сейчас. В этом самом аду они находили мокрый лист, кривой огурец, цветную бусину, и сияли. Их смех на празднике был не приглушенным, не истеричным, а звонким, заразительным, как будто они и вправду были на празднике. Они не знали цены, не понимали, что каждый их вдох оплачен голодной ночью матери, что их улыбка стоит родителям частицы надежды на спасение.

Это было не трогательно, это было чудовищно. Система, выжимающая из взрослых все до капли, до последней искры достоинства, та же система не могла до конца отнять у детей их детство. Оно пробивалось сквозь трещины, как упрямая зеленая поросль Виталика сквозь бетон. И в этом пробивании было что-то святое и одновременно кощунственное.

Они платят за эти сияющие глаза своей душой, пронеслось в голове у Даши. Каждая детская улыбка здесь это тихий подвиг и акт отчаяния. И они, наверное, считают, что оно того стоит.

Лев резко свернул за очередной угол, и поток мыслей прервался. Но осадок, тяжелое, щемящее чувство стыда за свое недавнее неведение и какая-то новая, необъяснимая ответственность, остался. Она шла по серому миру, где взрослые были тенями, а дети единственными источниками немого, неосознанного, дорогого до слез света.

Лев свернул в очередной проход такой же узкий, серый, пахнущий сыростью и безисходностью. Даша мысленно готовилась к чему-то вроде тайной комнаты, подпольного лаза, убежища за фальшивой стеной. Место, где говорят шепотом.

Но Лев вывел ее на площадь. Не метафорическую, а самую что ни на есть центральную площадь сектора G-7. Широкое, унылое пространство, вымощенное потрескавшейся плиткой, окруженное бараками и административными коробками. Под самым куполом, в его самой высокой точке здесь, тускло горели десятки грязных световых панелей, имитируя жалкий полдень. И народу здесь было, как на том огурцовом празднике. Толпились кучками, сидели на корточках у стен, стояли, кутаясь в поношенные куртки. Гул голосов, низкий, усталый, висел в холодном воздухе.

Даша нахмурилась.

– Что мы здесь делаем? – начала она, но Лев лишь коротко мотнул головой в сторону дальнего конца площади.

Там, на голой бетонной стене Административного блока, мерцал и оживал гигантский экран, не голографический, не идеально четкий. Старый, зернистый, с потускневшей цветопередачей, но огромный. Его синеватый свет лизал лица людей в первых рядах, делая их похожими на призраков.

Вдруг заиграла музыка. Та самая бодрая, жизнеутверждающая, с синтезаторными пассажами и фальшиво-радостным хором. Музыка Олимпа. Звук был настолько чуждым для этого места, таким насильственным и ярким, что у Даши внутри все сжалось.

На экране вспыхнула картинка. Не просто картинка, а мечта, или кошмар, смотря с какой стороны смотреть.

Олимп-7. Узнаваемые золотистые башни-капли. Идеальные улицы, залитые искусственным солнцем, и люди. Не скрюченные, не серые, улыбающиеся, в красивой, яркой, стильной одежде. Они махали руками, бросали вверх конфетти, и их лица сияли.

Камера выхватила фигуру в простой, но чистой форме. Мужчина, лет сорока, с еще несшейся в осанке привычкой к тяжелой работе, но уже без той вечной скорби в плечах. Рядом с ним стояла женщина, плачущая от счастья.

«И семья Королевых из Сектора A-7, – зазвенел закадровый голос, сладкий, как сироп. – После тринадцати лет усердного труда и безупречного накопления социальных баллов, они прошли Ежегодный Аудит. Их целеустремленность, их вера в систему и в себя это пример для всех. С возвращением в общество, Королевы! Ваш Олимп ждал вас!

Толпа на площади замерла. Воздух сгустился. Даша видела, как десятки глаз, тусклых и уставших, прилипли к экрану. В них отражались эти кадры счастья, этот немыслимый, вылизанный до блеска рай.

Потом ролик сменился. Олимп. История женщины-инженера, которая в Серой зоне «на практике отточила навыки ремонта гидропонных систем» накопила баллы и была с радостью принята в инженерный корпус Купола. Ее встречали коллеги, вручали цветы, настоящие, живые, что было роскошью запредельной. Она улыбалась, и ее улыбка была такой же выверенной, как у Майи, но без той горечи, только благодарность и триумф.

Атмосфера на площади взорвалась шепотом.

– Видишь? Видишь? – прошептала женщина справа от Даши, хватая соседку за рукав. Ее глаза горели лихорадочным блеском. – Вон та женщина из F-7. Она такая, как и мы, и ее взяли обратно. Взяли.

– У них получилось, – подхватил кто-то сзади, молодой голос, дрожащий от надежды. – Значит, и у нас есть шанс. Если пахать, если голову не вешать.

Но тут же, как грязная вода в ручье, поплыли другие голоса. Тихие, горькие, полные давней усталости.

– Шанс, – проворчал старик, прислонившись к стене. – Вам показывают, чего вы хотите видеть. Из G-7 никто не уходил. Никогда. За все годы. Мы тут на дне дна. Нас на Аудите даже не смотрят, только коды перебирают.

– Пропаганда, – бросила женщина в синем платке, не отрывая мутного взгляда от экрана, где лился праздник. – Сладкая отрава, чтоб мы тут, как идиоты, последние силы выжимали, пока они сверху выбирают одного из тысячи для красивого ролика.

– Да брось ты, – горячо возразил первый мужчина. – Смотри, вот же, реальные люди, из других зон.

– А ты их лица запомнил? – резко повернулась к нему женщина в платке. – Через год покажут других, и тоже будут «реальные». А мы все тут же будем, и дети наши, если они есть, тоже тут будут.

Толпа раскололась на два невидимых лагеря. Одни впитывали кадры, как утопающие воздух. В этих роликах была их последняя, отчаянная лотерейная надежда. Другие смотрели с холодной, выжженной циничностью. Они видели за блестящей картинкой только статистику. Нули. Вечный ноль их сектора. Они были зрителями чужого праздника, которого для них никогда не наступит.

На экране появился диктор, человек с идеальной улыбкой и глазами цвета голубого экрана.

– Скоро, – прогремел его голос, заполняя всю площадь. – Наступит день, которого ждут многие. Ежегодный Аудит социальной рекалибровки. Помните, порог для рассмотрения кандидатуры 47 000 баллов. Это ваш шанс. Шанс вернуться к прошлой жизни. Шанс снова стать частью человечества, а не его ресурсом. СУЛН верит в вас. Стремитесь, трудитесь и завтра может наступить для вас.

Музыка взлетела к фальшивому, патетическому финалу. Экран погас, оставив после себя только серую, безжизненную стену и синее свечение в глазах тех, кто еще не очнулся от гипноза.

Тишина на площади была теперь иной, гулкой, напряженной. Одни еще перешептывались, делясь обрывками мечты. Другие, молча, расходились, плечи снова ссутулились, словно на них вылили ушат ледяной воды реальности.

Лев, стоявший все это время неподвижно, как столб, наконец, повернулся к Даше. Его лицо в отблесках уходящего света с экрана было каменным.

– Вот,– сказал он своим сухим, безжизненным голосом. – Наше «тайное место». Главный зал иллюзий. Видала, как наркотик работает? Одним дает силы ползти дальше. Других добивает окончательно. Красиво, правда?

Он ткнул пальцем в сторону потухшего экрана.

– А теперь идем, покажу, где готовят этот «наркотик» и расскажу, почему из G-7, как они верно заметили, действительно никто и никогда не уходил, и не уйдет, если играть по их правилам.

Глава 5

– Ах, вот ты где, – голос за спиной прозвучал как удар по натянутым нервам.

Даша обернулась. Елена, запыхавшаяся, с беспокойством в глазах, пробиралась к ней через расходящуюся толпу.

– Я тебя уже обыскалась. Боялась, ты пропустишь главное событие, трансляцию. – Лена положила ей на плечо руку, ладонь была грубой, но тепло от нее шло самое настоящее. – Ты посмотрела? Страшно, правда? Как будто другую вселенную показывают. И этот порог почти в пятьдесят тысяч, я за десять лет…

Даша открыла рот, чтобы что-то сказать, извиниться, что убежала, попытаться объяснить про Кремня. Лена была ее единственным якорем в этой серой мути, островком солидарности. Ей было стыдно.

Но в этот момент Лев, до этого стоявший рядом как неодушевленная статуя, сделал стремительное, четкое движение. Его рука обвила талию Даши. Жест грубый, собственнический, лишенный всякой логики. Это было заявление. Он притянул ее к себе так резко, что она вскрикнула от неожиданности, а больные мышцы спины взвыли протестом.

Лев наклонился к Елене, посмотрев ей прямо в глаза своим свинцовым, безжалостным взглядом.

– Здравствуй, Елена, – произнес он ледяным тоном. – Боюсь, вам сейчас не получится поболтать. Даша еще комбинезончик с ботинками не отработала.

Эти слова, сказанные таким тоном, повисли в воздухе отвратительным, грязным намеком. Лена замерла. Ее усталое, доброе лицо на мгновение стало маской пустой и непроницаемой. Она медленно отвела взгляд ото Льва к Даше. В ее глазах мелькнуло что-то сложное: понимание, усталая грусть, и что-то еще, словно она видела этот сценарий уже не в первый раз.

Она ничего не сказала, просто кивнула, коротко, почти незаметно, и развернулась, растворившись в остатках толпы.

– Пошли, – рявкнул Лев Даше в ухо и, не отпуская, поволок ее прочь с площади, в противоположную от ее барака сторону.

– Отпусти! – вырвалось у Даши, наконец, когда шок начал отступать, уступая место панике. – Отпусти меня, ты что делаешь? Забери свои подарки обратно, я лучше останусь голая и босая. Я сейчас же все сниму.

Она вырывалась, билась, но его хватка была железной. Руки, державшие тяжелый ключ, сжимали ее талию так, что перехватывало дыхание.

– Не ори, – бросил он сквозь зубы, не замедляя шага. – Успокойся. Ты привлекаешь лишнее внимание.

Они шли по все более темным, безлюдным переулкам. Искаженные тени от редких плафонов падали на стены, превращая знакомые бараки в подобие каменных мешков. В воздухе витал сладковато-приторный, чуждый запах, смесь дешевого мыла, пота и чего-то еще, химического, призванного маскировать, но лишь подчеркивающего суть.

И вот он остановился у неприметного барака, чуть более обшарпанного, чем остальные. Над дверью не было таблички с номером, лишь выгоревшая от времени самодельная вывеска с кривыми буквами: «Дом наслаждений».

У Даши перехватило дыхание, холодный ужас, липкий и тошный, разлился по венам. Все стало на свои места. Подарок. Дорогая, недоступная здесь одежда. Его цинизм, его фраза «не отработала». Она поняла. Поняла с чудовищной, унизительной ясностью.

– Нет, – зашептала она, отчаянно упираясь. – Нет, нет, нет. Лев, послушай, я сделаю что угодно. На сортировке, двойные смены, что угодно. Я отработаю и верну все. Отпусти.

Он не слушал, поднес свой чип к считывателю у двери, раздался скрипучий щелчок. Дверь открылась, выпустив наружу волну того же приторного воздуха, теперь густо замешанного на запахе тела, спертости и отчаяния.

Внутри было полутемно, длинный коридор, слабо освещенный тусклыми лампочками. По бокам перегородки из тонкой фанеры, образующие подобие комнат. Из-за некоторых доносились приглушенные звуки: шепот, скрип кровати, сдавленный кашель. В проходе, прислонившись к стене, стояла худая женщина в коротком, поношенном платье. Ее глаза, пустые и усталые, скользнули по Даше в новом комбинезоне, и в них не было ни интереса, ни зависти лишь полное равнодушие прожитого дня.