И.Д.И.Л.Л.И.Я.

Она тронула Дашу за локоть, направляя обратно к бараку.

– Идем, покажу, где столовая.

Даша послушно пошла за ней, оглядываясь на теплицы. В ее сознании, помимо страха и отчаяния, появилась новая, странная клеточка – ожидание, но не глобальное, а маленькое, огуречное.

Слова Елены об огурцах, празднике и дележке вызвали в Даше не только диссонанс. Включился ее стратегический ум, годами оттачивавшийся на анализе сложных систем и поиске ресурсов. Он тут же начал сканировать это чудо на предмет слабых мест, точек входа и логистики.

– Подожди, – перебила она Елену, и ее голос впервые за день приобрел знакомый, деловой оттенок. – Откуда семена? Это гибриды или старые сорта? У вас тут гидропоника или грунт? СУЛН выдает субстрат или вы его, ну, изымаете откуда-то? Вода для полива, ты же говорила, что она по чипу, порционно. Как вы ее получаете в достаточном количестве? У вас есть накопление? Фильтрация?

Вопросы сыпались, как из автомата. Даша даже сделала шаг к забору, пытаясь разглядеть детали системы капельного полива, если она там была.

Елена смотрела на нее с возрастающим удивлением, а потом тихо рассмеялась. Не со зла, а с тем же удивлением, с каким смотрят на диковинного зверька.

– Ох, милая, да ты прям технарь какой-то или управленец. Вопросы-то какие.

Она прислонилась к столбу забора и скрестила руки на груди.

– Семена Виталик нашел на сортировке, система признала их мусором. Но Виталик, он был агрономом, там в Куполе, и решил доказать всем и себе в первую очередь, что агроном, он везде агроном и может вырастить что угодно и где угодно. Она посмотрела на теплицу. – Грунт делаем сами из компоста, из того, что можем собрать. Воду ну, это сложнее. Все, кто может, носят свою порцию из душа в бутылках. Приносим буквально по капле. СУЛН не предусмотрела, что кто-то захочет поливать огурцы. Это неэффективно с точки зрения системы.

Она помолчала, изучая Дашу.

– А кем ты была-то там, наверху? – спросила она прямо. – Такие вопросы задает не просто любопытная. Такие вопросы задает архитектор или тот, кто хочет все оптимизировать.

Даша замерла. Вопрос прозвучал как удар по открытой ране. Она отступила на шаг, обняла себя руками, будто от холода.

– Я… – ее голос снова стал тихим и надтреснутым. – Я была стратегом, менеджером нарративов, разрабатывала крупные проекты для СУЛН. Я входила в один процент самых популярных. Приближалась к цифре, чтобы стать «Творцом», встать по правую руку от системы.

Она произнесла это вслух, и слова повисли в сыром воздухе, звуча дико и нелепо среди этих хлипких теплиц и запаха компоста.

Елена присвистнула, негромко, по-рабочему.

– Вот это да, – прошептала она. – Парадокс, однако, или система дала сбой. Как с таким-то рейтингом ты оказалась тут, внизу, с нами?

– Без объяснений, – сорвалось у Даши, и в этих двух словах был весь ее ужас и бессилие. – Просто обнулили, выдворили. Согласно кодексу, у меня есть право на апелляцию…

– Апелляцию? – перебила ее Елена и покачала головой, в ее взгляде появилась та самая, знакомая уже Даше, усталая грусть. – Дорогая, чтобы ее подать, нужно оплатить пошлину. Слышала о таком?

Даша кивнула, сжав губы. Она знала. Пошлина за рассмотрение апелляции об обнулении составляла 40 тысяч баллов. Цифра, недостижимая для того, у кого на счету ноль. Нужно было отработать годы, десятилетия, копя каждую единицу, отказывая себе во всем.

– У меня нет таких баллов, – выдавила она. – И вряд ли когда-нибудь будут.

– Вот и я о том же, – тихо согласилась Елена, и ее глаза на мгновение стали пустыми, уставшими не на год, а на десятилетие. – Апелляция – это иллюзия, окно, через которое тебе показывают небо, наглухо забитое решетками. Мой Сережа пытался. Он был «гонщиком» до последнего. Работал не здесь, на сортировке, а в «Желтом секторе» на границе купола, где старые очистные фильтры ремонтируют. Там даже роботы-биомехи долго не выживают, разъедает все: кожу, пластик, металл. Но людям дешевле. Люди расходный материал и «восполняемый ресурс», так пишут в методичках.

Она помолчала, глядя куда-то в прошлое.

– Он копил, отрывал от пайка, мерз, болел. Мечтал, что мы подадим апелляцию вместе, что нас обоих восстановят. А потом его скосила «ржавая лихорадка». Грибок, который в тех зонах в легкие въедается. Система выдала ему таблетки, базовый набор. Не помогло, он умер.

Елена резко выдохнула, словно сбрасывая груз.

– После этого я перестала верить в Аудиты, в баллы, в их справедливость. Теперь я просто живу и помогаю новеньким не наделать таких же глупостей. Не тратить последние силы и здоровье на призрак, которым система дразнит перед твоим носом, пока забирет у тебя по кусочкам все по-настоящему ценное.

Она подошла ближе и положила руку Даше на плечо, жест был не сентиментальным, а крепким, понимающим.

– Смотри не закисни тут. Самое страшное здесь не холод и не отсутствие пайка. Самое страшное позволить этому, – она ткнула пальцем в грудь Даше, – сгнить изнутри от бессилия, от осознания, что все, конец.

Даша отвернулась, чтобы Елена не увидела, как у нее навернулись слезы. Она снова почувствовала тошнотворную волну отчаяния, от которой не было спасения.

– Знаешь, что я делала, когда меня привезли? – голос Елены стал совсем тихим, почти шепотом. – Ходила и пинала вот эту железяку. – Она показала на торчащий из земли ржавый уголок какого-то фундамента. – Каждый день, пока нога не начинала болеть. Это помогало. Глупо, но помогало.

Она посмотрела на Дашу.

– Хочешь, то сходи, пни. Только, ради всего святого, не пинай слишком сильно, кость сломаешь, а медицина у нас бесполезная и слишком дорогая, баллов не напасешься.

Этот совет был настолько абсурдным, настолько приземленным и настолько человечным, что Дашу прорвало. Она не зарыдала, она фыркнула, потом рассмеялась коротким, надрывным смешком, в котором было и отчаяние, и облегчение.

«Пинать железяку» вот ее новый терапевтический протокол, вместо сеанса у цифрового куратора или психолога.

– Спасибо, – хрипло сказала она, вытирая ладонью глаза. – Возможно, так и сделаю.

– Идем, стратег, – Елена тронула ее за локоть, направляя к столовой. – Пора получать твой первый и последний бесплатный обед. Завтра уже будешь его отрабатывать. А после работы, если захочешь, покажу, где еще есть отличная железяка для пинания.

Они пошли дальше. Даша шла, и в ее голове, рядом с ледяным страхом, теперь жили две новые мысли: крошечный кусочек огурца и совет про ржавую железяку. Обе были бессмысленны с точки зрения ее прошлой жизни, и, возможно, именно поэтому они были единственным, что имело смысл сейчас.

Столовая представляла собой большое помещение с длинными рядами столов. Воздух был насыщен запахом дезинфекции и той самой биомассы. Автоматы по выдаче пайка стояли у дальней стены. Очередь двигалась медленно, люди подносили чипы к считывателю, получали свою порцию в одноразовую миску и расходились.

И тут Даша увидела Ее.

Она сидела не со всеми, а за отдельным столом, словно на троне. Ее нельзя было не заметить. На ней было платье, настоящее, из какой-то серебристой, сильно поношенной, но все еще переливающейся ткани, резко контрастирующее с серыми робами и потрепанными свитерами окружающих. Волосы были уложены в сложную, слегка растрепанную прическу. Макияж яркий, четкий, боевой. Она ела ту же самую серую массу, что и все, но делала это с видом королевы, дегустирующей изысканное блюдо в окружении плебеев.

Майя. Имя всплыло в памяти Даши из давних сводок. Одна из топовых инфлюенсерш Олимпа-7. Идеальная, безупречная. И ее, значит, тоже смыло сюда.

Елена, заметив направление взгляда Даши, тихо вздохнула.

– Майя Светлова. Год уже здесь. До сих пор не смирилась. Старается сохранить стиль.

В этот момент Майя подняла глаза и увидела их. Ее взгляд скользнул по лицу Даши, и в нем вспыхнуло мгновенное, животное узнавание соперницы по исчезнувшему миру. Потом взгляд стал оценивающим, холодным. Она отложила ложку и медленно поднялась, всем своим видом демонстрируя, что здесь она первая и единственная звезда.

– О, – ее голос прозвучал громко, сладко и ядовито. Он был создан для стримов, а не для этого зала. – Новенькая! И не кто-нибудь, а сама Дарья Воронцова, стратег и аналитик.

Она сделала несколько шагов навстречу, и вокруг воцарилась тишина. Для обитателей G-7 это было лучшим развлечением, наблюдать, как «бывшие» выясняют отношения.

– Добро пожаловать в наш скромный ресторан, – Майя обвела рукой столовую, и в ее жесте была вся горечь вселенной. – Принесла с собой свежие тренды? Или уже поняла, что тренд здесь только один – выживание.

Даша молчала, чувствуя, как на нее смотрят десятки глаз.

– Не переживай, – продолжила Майя, подойдя вплотную. Ее глаза блестели неестественным блеском. – Твои красивые вещички, твой стиль, они тут долго не продержатся. Она обвела взглядом нахоящихся рядом людей. – Господа, ставлю 10 баллов, что она не сможет съесть и половину своей первой и последней бесплатной пайки.

В столовой пронесся тихий шепот.

– Посмотрим, сколько ты будешь выплевывать эту дрянь, – она кивнула на миску с пайком, – прежде чем научишься ее просто глотать, не жуя, чтобы не чувствовать вкус.

Она повернулась, чтобы уйти, бросив через плечо:

– А пока наслаждайся моим гостеприимством. Я тут уже год пытаюсь делать из этого свинарника респектабельное заведение. Бесполезно, конечно, но хоть какое-то развлечение.

И она пошла прочь, ее серебристое платье шуршало по грязному полу. За ней потянулись взгляды, кто-то с завистью, кто-то со злорадством, кто-то просто с усталым интересом.

Елена тихо потянула Дашу к автомату.

– Не обращай внимания. Она болеет, по-своему. Год это много. Кто-то ломается и затихает, а кто-то, как она, ломается и начинает играть в прежнюю жизнь, как в спектакль. Для публики, для себя, чтобы не сойти с ума окончательно.

Даша получила свою порцию. Миска была теплой, содержимое безвкусным и вязким. Она смотрела на спину удаляющейся Майи. Это был ее возможный путь. Через год. Яркий, язвительный, ядовитый и абсолютно беспомощный.

Она поднесла ложку ко рту, и, вспомнив слова Майи, сознательно сделала глоток, не пытаясь жевать. Просто протолкнула комок в горло, чтобы не чувствовать вкуса.

Вечером, лежа на койке, она снова думала об огурцах, о железяке и о серебристом платье, шуршащем по грязному полу. Три символа, три возможных пути: растить, бороться или играть в прежнюю жизнь, пока игра не съест тебя целиком.

А из темноты, из дальнего угла барака, донесся сдавленный звук. Кто-то плакал, пытаясь сделать это бесшумно.

Глава 3

Ее разбудила не тишина, а вибрация.

Тонкая, навязчивая, исходящая не извне, а изнутри, из места на тыльной стороне правой ладони. Чип, мертвый для мира Олимпа-7, все еще был жив для нее. Он дрожал, как раздраженная оса, зажатая под кожей. Потом последовал короткий, четкий укол, крошечный электрический разряд, достаточно сильный, чтобы дернуть мышцу и вышибить сон.

Даша вздрогнула и открыла глаза. В бараке было темно, лишь слабый серый свет будущего утра еле угадывался в окнах. Кое-где слышалось сопение, чей-то храп. Но также были шарканье ног и приглушенные голоса. Кто-то, отбрасывая на стену тень от фонарика, одевался. Кто-то другой, наоборот, с шумом вваливался в дверь, пахнущий потом, металлом и усталостью, видимо, с ночной смены.

5:00. Время, когда Олимп только начинал свой идеальный, бесшумный утренний цикл. Здесь это было временем физического переключения одного изношенного человеческого аккумулятора на другой.

Она поплелась в санузел. Несколько женщин уже толпились у раковин. Даша, все еще во власти автоматизмов прошлой жизни, с тупой надеждой направилась к душевым кабинкам. Душ. Теплая, сильная струя, смывающая все. Она выбрала свободную, зашла, сняла одежду. Механически поднесла правую ладонь к сенсору на стене. Раздался тот же утробный бип, с потолка хлынула вода.

Даша вскрикнула. Вода была такой же, как и вчера в умывальнике: слегка теплой, жесткой, с примесью хлорки. Никакого напора, никакого пара, никакого наслаждения. Просто мокрая, холодноватая очистка. Она стояла под струей, обнимая себя за плечи, и тупо смотрела на перегородку душевой, пока тело покрывалось мурашками.

Из-за соседней перегородки донесся сдавленный смешок. Потом чей-то хриплый, доброжелательно-язвительный голос крикнул:

– Ничего, новенькая, скоро привыкнешь. Закаляйся! Это полезно, меньше болеть будешь, потом СУЛН еще спасибо за это скажешь.

Даша выключила воду, использовав чип снова, сэкономив несколько секунд времени, которые замерли на дисплее с обратным отсчетом, и вышла. Единственное полотенце грубое, серое, выданное Еленой вчера вместе с постельным бельем, впитало влагу, но не высушило кожу. Она надела одежду, привезенную с собой из прежней жизни, поверх ощущения липкой прохлады.

Когда она, промокшая и продрогшая, вышла из барака, ее уже ждала Елена. Та была одета в зеленую выцветшую и потрепанную рабочую робу, ее лицо казалось заострившимся и сосредоточенным в утренних сумерках.

– Вот и наш стратег, – без улыбки сказала Елена. – Не обольщайся насчет душа, он для того, чтобы смыть грязь, а не для твоего удовольствия. Теперь слушай, это важно.

Она взяла Дашу под локоть и повела в сторону столовой, говоря быстро, четко, как диспетчер:

– В столовой с утра выдают сухой паек. Кусок питательного батончика и капсула с жидкостью. Возьми. Пока будешь идти, съешь. Потом до конца смены ничего. Обед только после отработки рабочего времени, в твоем случае пяти часов.

Они вошли в уже знакомое помещение. Возле раздачи толпились сонные люди. Даша получила свой батончик, который на вкус был, как сладковатый картон, и капсулу с мутной жидкостью, подозрительно похожую на гель, который использвали роботы-уборщики на Олимпе-7.

– На самом рабочем месте, – продолжала Елена, пока они шли по темным улицам к зданию цеха, – есть робот-надзиратель. У него можно отпроситься один раз за смену в туалет и один раз попить воды. Все. Остальное передвижение по цеху только по экстренной необходимости, при необоснованном покидании рабочего места начисляются штрафы, и можешь остаться в глубоком минусе на счете, да так, что неделями придется голодать.

Она остановилась прямо перед тяжелыми воротами цеха, из-за которых уже доносился нарастающий гул.

– Если станет плохо по-настоящему: теряешь сознание, кровь, острая, нестерпимая боль, только тогда скажи надзирателю «медицинский протокол». Он зафиксирует обращение и разрешит идти в медпункт. Но, Даша, – Елена посмотрела на нее прямо, и в ее глазах была вся история ее мужа, – но тогда на твой чип запишут обращение и окажут ровно ту помощь, которая прописана в протоколе для твоего кода и симптомов. Ни капли больше. И это останется в твоей карточке навсегда. Каждое такое обращение отдаляет тебя от любых гипотетических Аудитов, апелляций и прочих обращений к СУЛН на световые годы. Поняла? Болеть здесь нельзя.

Она похлопала Дашу по плечу, жест был больше похож на толчок вперед.

– Удачи. Не думай, просто делай. Тридцать часов в неделю. Иначе пайка не будет. Чип все посчитает.

И она ушла, растворившись в потоке людей, направлявшихся к другим входам. Даша осталась одна перед воротами в ад, сжимая в правой руке остаток батончика, а в левой капсулу с подозрительной жидкостью.

Гул конвейера стал осязаемым. Воздух за воротами пах смазкой, окисленным металлом и чем-то сладковато-гнилым.

Она глубоко вдохнула и приложила правую ладонь к считывателю у проходной. Бип. Зеленый свет. Ворота отъехали.

Ее первый рабочий день начался.

Цех был промозглым пространством, освещенным тусклыми люминесцентными лампами, мигающими в такт гулу генераторов. Воздух висел тяжелой, маслянистой пеленой, в которой плавали частицы пыли пластиковой, металлической, бог знает какой еще. Звук был оглушительным: лязг конвейеров, шипение пневматики, монотонный гул дробилок и приглушенные голоса, которые приходилось повышать до крика.

Люди. Их было много. Мужчины, женщины. Все в одинаковых серых робах, но позы были разными. Одни, сгорбившись, с безумной скоростью перебирали что-то на лентах. Другие копошились вокруг неподвижных механизмов с инструментами. Третьи, чуть чище одетые, с планшетами в руках, похаживали между рядами, что-то проверяя, это были те, кто накопил достаточно баллов, чтобы купить себе работу полегче и почище, выслужившиеся надсмотрщики.

К Даше сразу же направился один из них, мужчина с аккуратно подстриженной щетиной и неестественно прямой спиной. На его робе был нашит желтый шеврон. Взгляд был оценивающим и ехидным.

– А, новенькая, ZDY-7-G-4583, – крикнул он, перекрывая шум. Его голос был тренированно-бодрым, фальшивым, как у ведущего дешевого шоу. – Добро пожаловать в цех переработки, меня зовут Станислав, я твой куратор на этом участке. От моих отчетов зависит, получишь ли ты дополнительный паек в конце недели или дополнительные штрафные баллы.

Он подошел так близко, что Даша почувствовала запах дешевого мыла, смешанный с потом.

– Так что советую не мечтать и не глазеть по сторонам. Работай. Ты же понимаешь, такие слабачки и неженки, как ты, – он презрительно окинул ее взглядом с ног до головы, – никогда не накопят достаточно, чтобы выбраться. Это право для таких, как мы. Для тех, кто умеет служить системе правильно. Даже здесь.

Он махнул рукой, ведя ее вдоль бесконечной, движущейся ленты, заваленной грудой разноцветного пластикового, металлического, бумажного и еще какого-то хлама.

– Твоя задача простая. Видишь мусор? – он указал пальцем на конвейер. – Твой участок – первая линия сортировки всего того, что из-за периметра приносят дроны. Тут простая сортировка, справится даже ребенок. Металл в желтый контейнер, пластик в синий, бумагу, книги, фото кидай в зеленый. Все что не поняла что это, кидай в черный, но не советую туда что-то бросать, хорошо не подумав.

Он постучал указательным пальцем по ее голове, Даша отшатнулась.

– Существуют последующие проверки этого хлама, и если ты специально будешь кидать мусор в любой контейнер без разбора, тебя ждут неприятности и куча штрафов, таких, что еще и после смерти будешь должна. Контейнеры маркированы твоим кодом, накажут именно тебя, свою вину на соседа не свалишь. Ты поняла меня?

Даша молча, кивнула.

Он подвел ее к месту у конвейера, где уже стоял худой парнишка лет около двадцати, нервно переминавшийся с ноги на ногу.

– Скорость – триста единиц в час, меньше – штраф.

Он подошел ближе к парню.

– Вась! – крикнул Станислав. – Новенькая. Покажешь ей, что к чему. У тебя две минуты до старта смены.

И он ушел, бросив через плечо:

– Не отлынивать, ZDY-7-G-4583, я слежу за тобой.

Парнишка, Вася, кивнул ему в спину, а потом робко посмотрел на Дашу. Его лицо было бледным, под глазами синяки от усталости, и видимо недоедания.

– Привет, – пробормотал он, – я тут уже полгода. Он показал на конвейер. – Вот, просто смотришь кусок металла, обычно ржавый, хватаешь, кидаешь в желтый. Все остальное по такой же методике.

– Поняла, – обреченно ответила она. – Меня Даша зовут, – добавила она и протянула руку.

После знакомства с соседом по несчастью она с ужасом взглянула на ленту конвейера. Раздался резкий, пронзительный гудок, смена началась. Конвейер рядом с Дашей рванул с места, ускорившись. Вася мгновенно преобразился, его тело согнулось в привычной, несчастной позе, глаза приковались к ленте, рука метнулась к первому же куску мусора.

Даша стояла секунду, как парализованная, но заметив, что к ней устремился робот-надзиратель, принялась за работу. Ее правая рука сама потянулась к конвейеру. Первый кусок пластика мелькнул перед глазами. Она промахнулась, схватила не его, а кусок какой-то железки рядом. Она, не задумываясь, бросила его в синий контейнер, вместо желтого. Тут же осознала это, но ничего изменить было уже нельзя. Контейнер слишком глубокий, она не сможет вытащить этот кусок металла оттуда.

– Не бери в голову, продолжай сортировку, – крикнул Вася, который краем глаза наблюдал за ее работой. – Если перевыполнишь норму, то Станислав может и пожалеть тебя, отделаешься выговором, без штрафа.

Пять часов. Это не было временем, это было состоянием. Состоянием лязга, гула, мелькания, вони и нарастающей боли во всем теле.

Первой заболела спина от непривычной позы, чуть позже глаза, выжженные попыткой уловить мелькающий мусор и не промахнуться. Потом пальцы, стертые до красноты об острые края. Где-то к четвертому часу она порезала ладонь о рваный край пластика. Кровь смешалась с серой грязью и въелась в кожу. Она машинально прислонила рану ко рту, почувствовала вкус металла, чего-то химического и собственной немощи.

Робот-надзиратель на рельсах проезжал мимо каждые двадцать минут. Его камера-глаз холодно сканировала ее, а динамик выдавал сухие цифры: «Эффективность 52%», «Эффективность 47%», «Субъект ZDY-7-G-4583 концентрация 35%, эффективность 41%». Каждое понижение сопровождалось легким, отчетливым уколом в чип на правой ладони.

Она видела, как Вася работал на автомате, его тело запомнило ритм. Видела, как женщина постарше через три часа начала давиться сухим, лающим кашлем, но не останавливалась. Видела, как Станислав похаживал между рядами, бодро покрикивая на одних и снисходительно похлопывая по плечу других, видимо своих любимчиков, которые работали, как роботы, показывая отличные результаты.

Когда оглушительный гудок возвестил конец смены, Даша буквально отлипла от конвейера. Ее тело онемело, в ушах звенело. Она посмотрела на свои руки. Они были похожи на нечто невообразимое. Грязь въелась в каждую трещинку, порезы покрылись липкой пленкой, пальцы распухли и не хотели разгибаться. Таким рукам не место в мире голограмм и сенсорных экранов. Таким рукам место здесь, в этом аду, чтобы превращаться в такие же отбросы, которые они сортировали.

К ней, шаркая по бетонному полу начищенными ботинками, подошел Станислав, в руках у него был планшет.

– Ну что, субъект ZDY-7-G-4583, – сказал он без предисловий. – Средняя эффективность за смену: 38% от нормы, 228 единиц вместо 300, штрафные баллы начислены.

Она ждала унижений, злорадства, может, даже угроз. Даша внутренне сжалась.

Но Станислав лишь усмехнулся, странно, почти с одобрением.

– Знаешь что? Не так уж и плохо для первого дня. Особенно для такой изнеженной стратегини. Вижу в тебе задатки. Может, станешь великим сортировщиком? А? – он хитро подмигнул, как будто делился с ней какой-то пошлой тайной. Этот «комплимент» был отвратительнее любой ругани. Это была похвала рабовладельца покорному скоту.

Он щелкнул по планшету.

– Завтра должна отработать лучше на двадцать процентов, иначе про дополнительный паек на этой неделе можешь забыть, – и ушел, оставив ее стоять в ступоре.

Даша медленно обернулась, ища Васю. Тот уже мыл лицо в раковине в дальнем углу цеха, у стены с трубами. Она побрела туда, волоча ноги. Руки, ей нужно было хоть как-то отмыть руки.

– Вот тут, – показал Вася на ржавый кран над жестяной раковиной. – Вода только холодная. Питьевая тут же, из этого же крана. Система считает, что мы и так дышим этой дрянью, так что пить ее не большая разница.

Она сунула руки под струю. Холодная вода обожгла порезы, смывая грязь мутными потоками. Она смотрела, как черно-серая жижа стекает в дыру. За целый день она ни разу не сходила с места, не попросилась в туалет или попить. Она была в таком оцепенении, таком глубоком шоке, что забыла о базовых потребностях своего тела. Тело стало просто придатком к конвейеру, а разум его тупым, страдающим оператором.

И вот, когда холодная вода немного вернула ее к реальности, в промозглую, уставшую пустоту в ее голове прорвался вопрос. Не эмоциональный, не панический, но аналитический и стратегический.

Зачем?

Она посмотрела на уходящих людей, на идеально работающие механические манипуляторы дальше по линии, которые без устали, без ошибок делали ту же работу вдесятеро быстрее.

Зачем тратить драгоценные, пусть и низкосортные человеческие ресурсы на то, с чем прекрасно справляются роботы? Зачем эта бессмысленная, изнурительная, отравляющая трудотерапия? Чтобы они «чувствовали себя полезными»? СУЛН, система, сконструированная для максимальной эффективности, не стала бы тратить калории, электричество и организационные усилия на такую бессмыслицу.

Значит, в этом был смысл. Скрытый, ужасный и пока что неочевидный для нее.

Она вытерла руки о брюки, поскольку полотенца не было, да и не до того было. Руки все равно остались серыми, с красными прожилками порезов.

– Идем, – сказал Вася тихо. – На паек очередь. Потом можно отдохнуть.

Паек, та же серая масса, лежал нетронутым в миске. Запах столовой, смешанный с запахом ее собственной немытой одежды и цеховой грязи, вызвал у Даши новый приступ тошноты. Она не могла, просто не могла сидеть среди таких же опустошенных людей и жевать.