И.Д.И.Л.Л.И.Я.

– Зачем? Это не обязательно. Им не нужно сострадание, жалеть обнуленных нарушение этикета. Они должны привыкать выживать сами.

Мужчина на секунду замер, как и его рука на ручке люка. Он не обернулся, говоря в пространство коридора, но Дарья, уже сидящая в темноте салона, услышала его приглушенный голос.

– Я знаю, кто она. Я был ее подписчиком пять лет. Использовал ее тренды, ее нарративы. Они принесли мне может, десятки тысяч лайков, подняли мой СК на два уровня. Это не благодарность, это дань уважения, может ей это будет полезно там.

Женщина фыркнула, звук был полон презрения к этой сентиментальности. Люк захлопнулся с тем самым мягким, окончательным щелчком.

Тусклый свет и слабая вибрация под ногами. Дарья сидела, сжимая в одной руке ручку контейнера, в другой загадочный сверток. Когда транспорт тронулся и начал набирать скорость в герметичном тоннеле, ее пальцы, наконец, разжались. Она на ощупь развернула обертку, под ней была шоколадка. Самая обычная, массового производства «Энергетическая плитка №3», которую выдавали в пайках низкоранговым работникам, дешевая, с химическим послевкусием.

Она сжала ее в ладони.

Потом еле слышно, сдавленно фыркнула, рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, пока смех не превратился в истерический, надрывный хохот, от которого сводило живот и текли слезы. Она смеялась над абсурдом. Ее нарративы, ее стратегии, ее блестящий контент, который когда-то грел аудиторию в миллионы, в конечном итоге стоил ровно одну дешевую шоколадку. Одна шоколадка за годы влияния, за сотни тысяч чужих лайков, за чужую карьеру. Это была идеальная, циничная точка в ее старой жизни, не монумент, не благодарность, а паек. Последняя сладость перед долгой, серой жизнью, оплаченная ее же собственным, отчужденным талантом.

Она замолкла так же резко, как и начала, слезы высохли на щеках. Она сунула шоколадку в карман куртки. Не есть. Помнить.

В ушах снова зазвенела та самая, абсолютная тишина, но теперь она была наполнена не только эхом отведенных глаз, но и этим диким, ядовитым смехом. Ее больше не было. Дарья закрыла глаза, пытаясь глубоко дышать, в ушах гудела тишина. Сквозь веки она почувствовала, как транспорт плавно тронулся. Через несколько минут раздался едва уловимый вибрационный гул и легкий щелчок, признаки прохождения через энергетический шлюз. Она покинула купол.

Транспорт нырнул в замкнутый тоннель, ведущий в Сертую зону, в ее новую жизнь, где ее рейтинг был равен нулю, где ее имя больше не имело значения, да и имени больше не было, только код.

Глава 2

Поездка заняла примерно семнадцать минут. Транспорт мчался по герметичному тоннелю с монотонным гулом, не оставляя ни надежды, ни мыслей о побеге. Двери не открывались изнутри. Она поняла это инстинктивно, еще в первые минуты, проведя ладонью по швам. Это было не транспортное средство, это была капсула для депортации. Мысль о том, чтобы разбить стекло или как-то иначе прекратить это путешествие навсегда, мелькнула и тут же утонула в ледяной апатии. Система продумала все, включая отчаяние. Самоубийство было бы слишком простым выходом, слишком личным. Здесь все было регламентировано, даже способ умереть.

Капсула замедлила ход и с глухим стуком состыковалась с платформой. Глухой, другой гул сменил монотонное жужжание тоннеля. Это был шум вентиляционных магистралей, вибрирующих где-то в теле самого купола. Щелчок замков, и створки раздвинулись.

Первым ударил воздух. Вторым свет. Вернее, его почти полное отсутствие.

Воздух был влажным, тяжелым, спертым. В нем витал странный коктейль запахов: влажной бетонной пыли, старой смазки, дезинфектанта с оттенком хлорки, и под всем этим густой, неприкрытый запах человеческих тел, пота и немытой одежды. Она непроизвольно кашлянула, но не это было самым шокирующим.

Свет, его почти не было. Он лился не сверху, а будто сбоку, из каких-то высоко расположенных, грязных плафонов, вмурованных в основание купола где-то далеко-далеко. Свод над головой терялся в непроглядной, черной высоте. Там, в темноте, угадывались лишь гигантские очертания силовых ферм и кабельных жгутов, словно ребра гигантского мертвого кита, в чьем чреве они все находились. После залитых солнцем пространств Олимпа это было похоже на погружение в подвал вселенной.

Ее выбросило в помещение, похожее на грузовой терминал или гигантский бункер. Низкие потолки, тусклые люминесцентные лампы, мерцающие с противным гудением. Стены из пористого бетона, почерневшего от сырости. Никаких экранов, никаких голограмм, только несколько указателей, просто написаных на табличках, не электронных.

У открытой двери капсулы, прислонившись к стене, стоял мужчина. На нем была поношенная униформа, которая ранее была серая, похожая на униформу агентов Службы Адаптации, теперь же в заплатках, прожженная в нескольких местах, с торчащими нитками. Лицо обветренное, с глубокими морщинами, глаза смотрели куда-то сквозь нее, в пустоту. В руках был планшет с треснутым экраном.

Дарья, оглушенная, сделала шаг вперед, волоча за собой свой серый контейнер. Мужчина даже не кивнул, он, молча, протянул руку.

Она замерла, не понимая.

– Бумага, – хрипло произнес он, не глядя. – Сопроводительные документы.

Она вспомнила, что женщина-агент в ее апартаментах вручила ей сложенный листок перед выходом. Она порылась в кармане, нашла его, подала. Ее пальцы дрожали.

Мужчина взял листок, развернул. На мгновение его глаза оживились не интересом, а привычным, автоматическим считыванием информации. Он что-то тыкнул в планшет, сверил, потом посмотрел на нее. Впервые. Взгляд был пустым, усталым, лишенным даже тени сочувствия или неприязни. Он уже видел слишком много таких, как она. Свеженьких, с разбитыми глазами и дорогой, но бесполезной здесь одеждой.

– Отныне любое общение с роботами, архитекторами или если повезет с СУЛН, только по личному номеру ZDY-7-G-4583. Запомни его, для системы ты теперь просто код, никакого имени. Он продолжил сверять данные и заносить их в свою локальную базу вновь прибывших. – Сектор G-7, – продолжил он отрывисто, как будто отдавая команду, – барак 3, койка 42. Следуй указателям, – он махнул рукой куда-то вглубь терминала.

Не «Пройдите» или «Вам туда», а «следуй», как собаке.

– Я… – начала Дарья, но голос предательски сорвался. – А как…

– Указатели, – повторил он, уже отвернувшись к следующей капсуле, в которой доставили груз из Олимпа-7. – Иди, дочка, пока свет не выключили, – немного смягчившись, добавил он.

«Дочка» – это обращение, тихое и почти отеческое, добило ее сильнее любого оскорбления. Она была для него не личностью, не бывшим стратегом, а просто очередной проблемой, которую нужно распределить. Новым винтиком, упавшим на конвейер.

Она взяла контейнер и поплелась туда, куда он указал. Новая волна ужаса, холодная и липкая, подкатила к горлу. Мысли накатывали, как лавина: барак, койка, жилье общее на всех. Все, что у нее когда-то было: личное пространство, звуконепроницаемые стены, настраиваемая атмосфера, испарилось. Теперь она будет спать в одной комнате с десятками чужих людей, дышать их воздухом, слышать их храп, быть уязвимой каждую секунду.

В голове всплыли обрывки той самой «антирекламы», которую крутили в Олимпе для устрашения и мотивации. Кадры с людьми в одинаковой серой одежде, механически сортирующими мусор под присмотром дронов. Биомасса на тарелках, безвкусная, серая, питательная субстанция, производимая из отходов куполов и водорослей. Трудовые баллы – жалкая пародия на лайки. Нужно было отработать тридцать часов в неделю, чтобы просто не умереть с голоду и чтобы получить доступ к медицинскому роботу, который выдаст тебе пластырь и таблетку от головной боли. Вся ее жизнь теперь сводилась к этой простой, животной арифметике: труд = паек = выживание.

И пока она шла по длинному, полутемному коридору, ее начали узнавать.

Не все, но некоторые. Прохожие в потрепанной, но разнообразной одежде, (значит, не все было так уныло?) замедляли шаг, провожали ее взглядом. Шепот был другим, не олимпийским, не испуганным, а голодным по сплетням, заинтересованным.

– Глянь-ка, вон та с экрана, – шептала женщина в синем рабочем комбинезоне и указывала пальцем в сторону Даши.

– Воронцова, кажись, стратегиня одна, из самых верхов, – вторила другая в таком же комбинезоне и с грубой сумкой через плечо.

– И ее, значит, за борт. Ха, – ухмыльнулась первая.

Даша вспомнила, что иногда в Серой зоне, как и в Олимпе, показывали новости, вернее, контрастные сводки, чтобы обнуленные видели, что они потеряли: роскошные вечеринки, новые технологии, счастливые лица в куполах. Им показывали потерянный рай, чтобы они ностальгировали, чтобы помнили, за что их наказали. Чтобы эта ностальгия глодала их изнутри и, возможно, мотивировала выжимать из себя последнее на сортировке мусора, в надежде на Ежегодный Аудит Возвращения.

Она ничего не сказала, просто шла, сжимая ручку контейнера, чувствуя, как ее новенькая, теплая куртка из умной ткани с климат-контролем, который больше не работал, стала мишенью, клеймом «Новенькая», «Сверху».

Указатель «Сектор G» был нарисован стрелкой вниз, по лестнице. Вниз. Всегда вниз.

Дарья Воронцова, бывший инфлюенс-стратег, сделала первый шаг в свое новое жилище. В свой новый ад, который система вежливо называла «зоной социальной рекалибровки». А в кармане ее куртки лежала шоколадка, оплаченная ее прошлой жизнью. Теперь это была самая ценная вещь, которая у нее оставалась.

Указатель привел ее к длинному, одноэтажному зданию из пористого бетона, архитектура напоминала улей или казарму. И тут Дарья почувствовала первое за этот день подобие облегчения. Над входом, была табличка, такая же простая, как и указатели: СЕКТОР G-7. БАРАК 3. ЖЕНСКОЕ ОБЩЕЖИТИЕ.

Женское, значит, мужчины не могли сюда просто так зайти. Она вспомнила обрывки тех самых слухов, что ползли по закрытым чатам Олимпа: о грубых мужчинах, о насилии, о том, что в Серой зоне нет никаких правил. Видимо, это была одна из многих страшилок. Система, оказывается, заботилась о базовом порядке даже здесь. Порядке, удобном для учета и контроля.

Она приложила чип к считывателю у двери, раздался короткий, резкий бип. Не приятный звонок Олимпа, а звук дешевой, утилитарной электроники. Замок щелкнул, и она вошла.

Внутри было не так ужасно, как она боялась. Да, это был барак: длинное помещение с двумя рядами коек, тумбочками, и простыми шкафчиками. И что удивительно здесь было относительно чисто, пахло мылом и влажной тканью, а не гнилью. Тусклый дневной свет лился из больших, немытых окон. В проходе сидели и стояли женщины. Разные. Молодые, немолодые, пожилые. Кто-то читал потрепанную бумажную книгу, кто-то чинил одежду, две девушки тихо о чем-то разговаривали. На нее посмотрели. Взгляды были не враждебными, а скорее оценивающими, усталыми, привыкшими к новым лицам.

К ней сразу же подошла женщина лет сорока пяти. У нее было мягкое, усталое лицо с добрыми глазами и теплая, немного грустная улыбка. Она была одета в простую, но аккуратную одежду.

– Привет, – сказала женщина просто, протянув руку для рукопожатия. Старомодный, человеческий жест. – Меня зовут Елена, я здесь что-то вроде старшей по бараку, но это неофициально. Просто помогаю новеньким освоиться.

Дарья, ошеломленная такой нормальностью, молча, пожала протянутую руку.

– Я вижу по бумагам, – Елена кивнула на сопроводительный листок в руке Дарьи, – что ты ZDY-7-G-4583, но мы тут не общаемся по кодам, это только для СУЛН, для отчетов, да когда архитектор наведывается. Можешь называть меня Леной. А как тебя звали, там?

– Даша, – выдохнула Дарья, и это имя в ее устах прозвучало как пароль из другого мира.

– Хорошо, Даша, пойдем, покажу твое место. Елена повела ее между рядами коек к дальнему углу. Койка 42. Узкая металлическая кровать с тонким матрасом, простыней и серым одеялом. Маленькая тумбочка, шкафчик с таким же номером и все.

– Санузел вон там, в конце зала, там душевые и туалеты. Столовая это отдельное здание, через двор. Работать начинаешь завтра, я покажу, куда идти. Место уже за тобой закреплено. СУЛН заботится обо всех, – произнесла Елена, и в ее голосе не было ни капли иронии, только констатация факта. – У нас спокойный сектор, не слушай страшилки, которые болтали в Олимпе. Мы все здесь такие же обнуленные, просто из разных ярусов, с разным рейтингом, но в основном из Седьмого. Все прошли через это. – Она обвела рукой помещение. – Мужчины, женщины, старики, мы не агрессивные, мы просто очень уставшие, раздраженные, обреченные доживать. Кто-то еще надеется на Аудит, кто-то уже нет, но драться друг с другом, на это нет сил и смысла.

Это было не утешение, это было проще, жестче и правдивее. Здесь не было места романтике отчаяния или злобы, здесь была рутина выживания.

– Располагайся, – сказала Елена, указывая на койку. – Сложи вещи, осмотрись. Чуть позже я подойду, проведу тебя по нашему городку. Покажу, где тебе работать и где лучше получать паек, чтобы не обманули. – Она снова улыбнулась, и в этой улыбке была не жалость, а простая, практическая солидарность.

Дарья поставила свой серый контейнер на койку. Она смотрела на это голое, убогое, но все же безопасное пространство, это было ее новое «личное». Квадратный метр вселенной.

Страх никуда не делся, но к нему добавилось что-то новое, похожее на ошеломление от этой приземленной нормальности ада. Ад оказался не пламенем, а серой краской, усталыми глазами и тихими разговорами у окна.

И пока она начала механически раскладывать свои теплые свитера в шкафчик, она поймала себя на мысли, что впервые за этот день ее ладони не дрожали. Была только пустота и тяжелая, как свинец, усталость.

В кармане куртки лежала шоколадка. Она достала ее, посмотрела. Потом сунула в тумбочку. Заначка. Первый, крошечный акт обустройства в новом мире.

Разложив вещи и спрятав шоколадку, Дарья почувствовала липкую пленку пота и унижения на лице. Ей отчаянно нужно было умыться, смыть это все, хотя бы символически.

Она пошла в конец помещения, куда указывала Елена. Санузел оказался длинным помещением с рядами раковин, кабинками душа и туалетов. Все было чисто, утилитарно, лишено каких-либо намеков на дизайн, пахло хлоркой и сыростью.

Она подошла к свободной раковине. Над ней висело обычное, немного потускневшее зеркало. В нем отражалось ее изможденное лицо. Рядом умывалась женщина постарше, с седыми прядями в волосах. Она встретила взгляд Дарьи в зеркале и просто, без слов, чуть кивнула, как бы говоря: «Привет. Жива и отлично».

Дарья повернулась к раковине, инстинкт сработал раньше мысли.

– Включи воду, тридцать восемь градусов, мягкий напор, – произнесла она вслух четким, командным тоном, обращаясь к пустому пространству над краном, где в Олимпе был бы невидимый сенсор и голосовой интерфейс. – И ароматерапию «Утренняя роса».

Тишина в ответ. Только шум воды из соседнего крана и плеск. Женщина рядом на секунду задержалась, вытирая лицо. В уголке ее губ дрогнуло что-то, не насмешка, а скорее узнавание, печальное узнавание. Она вспомрила, как сама проделывала нечто похожее, когда только попала сюда.

Дарья покраснела от досады и смущения. Она только что разговаривала с сантехникой. Она сжала кулаки, заставила себя думать. Правила новые, все через чип, все порционно и без излишеств.

Она поднесла руку к тусклой металлической пластине над краном. Раздался тот же короткий, утробный бип, из смесителя с шипением хлынула вода. Она была слегка теплой, не комфортные тридцать восемь градусов, а просто не ледяная. Напор был постоянным, стандартным, ни мягким, ни сильным, просто поток.

Не было ни голоса, предлагающего настроить параметры, ни аромата. Только вода, обычная вода. Дарья намочила ладони, резко плеснула в лицо. Потом еще раз. Вода стекала по коже, смывая часть напряжения. Она была жестковатой, пахла слегка металлом и хлоркой, но она была реальной, осязаемой, не виртуальным благом, а физическим фактом.

Она умылась, закрыла глаза, чувствуя, как капли скатываются по шее. Потом потянулась к полке за бумажным полотенцем, их было ограниченное количество, сложенное стопкой. Даша взяла одно и вытерлась.

Рядом с раковиной была сушилка для рук, простая, с кнопкой, но кнопка не реагировала на нажатие. Дарья вздохнула и поднесла к ней чип. Сенсор на корпусе мигнул зеленым, и из решетки с гудением рванула струя теплого, шумного воздуха. Ровно пять секунд, потом отключилась. Система считала, что этого достаточно, чтобы высушить руки. Тотальная экономия ресурсов для Серой Зоны.

Она вытерла остатки влаги о брюки, жест, немыслимый в ее прошлой жизни, где ткань самоочищалась. Посмотрела в зеркало. Лицо было чистым, влажным, глаза все еще огромными от пережитого, но в них появилась тень осознания. Она уже не в Олимпе. Здесь нельзя приказать, здесь нужно подносить чип, получать порцию, принимать как данность.

Она повернулась, чтобы уйти, и почти столкнулась с Еленой, которая тихо стояла рядом, наблюдая.

– Привыкаешь? – спросила Елена мягко. – Голосовые команды тут не работают. Да и привычка разговаривать с техникой проходит со временем.

Дарья, молча, кивнула. Она чувствовала себя идиоткой, но в тоне Елены не было упрека, только понимание человека, прошедшего через все это.

– Идем, – сказала Елена. – Покажу, где тебе завтра начинать и где взять твой первый паек. Только не жди гастрономических изысков, просто еда.

Они вышли из барака на узкую улочку. Вернее, это был проход между однотипными зданиями, вымощенный плиткой, кое-где разбитой. Даша инстинктивно подняла голову, ища небо, но его не было.

На высоте, которую в Олимпе занимали облака-голограммы, здесь нависал темный, исполинский потолок купола. Не гладкий и сияющий, а индустриальный, сварной, покрытый слоем вековой пыли и конденсата. Свет холодный, лишенный теней струился откуда-то с юго-западного края, где купол, изгибаясь, образовывал гигантскую стену. Там, в самой ее верхней части, тускло светили массивные световые панели, имитирующие рассвет. Они были так далеко, что их свет рассеивался, не достигая земли.

– Не смотри туда, глаза заболят, – мягко сказала Елена, заметив ее взгляд. – Наш небосвод не для красоты, он чтобы от внешней гадости защищать, а тепло и уют это там, – она указала рукой в сторону, противоположную источнику света. Туда, где черный свод купола начинал слабо, едва заметно светиться изнутри ровным, теплым, золотистым заревом.

– Вон там, где светлее – это уже границы жилых секторов поближе к центру, а прямо это зарево – это и есть Олимп-7. Мы его отсюда не видим, только отсвет на куполе, и тепла оттуда к нам не доходит. Нас обогревают трубы, что под ногами, еле-еле и не всегда.

Она говорила мягко, вкрадчиво, нараспев, как бы втягивая Дашу в этот унылый, но обжитый пейзаж. Воздух был не свежим, а просто уличным, с промозглым холодком и вечной сыростью, которую не мог побороть жалкий обогрев.

Но Даша почти не слушала. Ее внимание было приковано не к далекому сиянию, а к тому, что происходило здесь, на земле, в этих серых сумерках.

Елена, казалось, плыла по улице, оставляя за собой шлейф тихих, простых контактов.

– Здраствуй, Петрович, как спина? Отпустила? – кивнула она сутулому старику, копошившемуся у стены барака.

– Так-то ничего, Ленка, – буркнул он в ответ, и в его голосе не было вежливости, а было что-то вроде признания общего страдания. – Держусь.

– Маш, я вечером забегу, ладно? Поболтаем, – крикнула она женщине, вытряхивавшей половик у следующего здания.

– Конечно, заходи, чай попьем, – та улыбнулась в ответ, и улыбка была усталой, но настоящей.

К ним подошел мужчина в засаленной рабочей робе, с разводным ключом в руке.

– Лена, привет. Тепловой узел в Блоке «В» починил. Завтра с утра тепло должно быть, а то совсем зябнуть начали.

– Спасибо, Николай, – Елена кивнула с искренней благодарностью. – Выручил. Я вечером дежурным скажу, чтобы тебя в журнале отметили, пусть баллы начислят.

– Да ладно, баллы. Главное, чтоб люди не мерзли, – мужчина махнул рукой и пошел дальше, но по его спине было видно, что похвала ему приятна.

Даша шла за ней, как во сне, ее мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Люди просто разговаривали, без предварительной оценки рейтинга в сканере взгляда, без скрытого расчета: «а что я с этого буду иметь?». Без страха, что это общение опустит их СК в глазах системы. Здесь система уже опустила их всех до самого дна. И на этом дне, в этой серой грязи, проросли какие-то странные, простые, человеческие побеги. Люди здоровались, договаривались поболтать вечером, благодарили за починенный тепловой узел, интересовались здоровьем.

В Олимпе, если твой рейтинг падал ниже определенной планки, ты становился невидимкой. С тобой переставали здороваться в лифте, твои сообщения оставались без ответа. Ты был пустым местом. Здесь, где у всех рейтинг был меньше тысячи, а у многих чуть больше нуля, эта иерархия рушилась. Цифра переставала быть социальным клеймом. Она была просто цифрой, которая определяла лишь одно: сколько пайка ты получишь и на какую работу тебя пошлют. А все остальное: здороваться ли, улыбаться ли, помогать ли, решали не алгоритмы, а сами люди. Уставшие, раздраженные, обреченные, но люди.

Это осознание было таким же шокирующим, как холодный воздух и темный купол. Мир перевернулся с ног на голову. В аду оказалось больше человечности, чем в раю.

Она шла за Еленой, и ее мозг, отточенный на стратегиях, начал работать в новом ключе. Не «как получить максимум удовольствия», а «как получить свою порцию воды, еды, тепла, не тратя лишних баллов».

Именно в этот момент, когда Даша пыталась осмыслить этот парадокс, Елена свернула к хлипкому забору из сетки и сказала:

– А вот, смотри, наша главная достопримечательность – теплицы Виталика.

Даша смотрела на жалкие теплицы, на улыбающуюся Елену, на черный, непроглядный свод над головой. В ее голове, годами занятой абстракциями, рейтингами и цифровыми нарративами, что-то щелкнуло. Искусственный рай Олимпа предлагал бесконечное изобилие. А в этом аду, в этой серой щели под ребрами исполинского купола, люди боролись за один укус реальности. И этот укус значил для них больше, чем все ее виртуальные банкеты.

– Эй, агроном, – вдруг крикнула Лена, – как урожай?

Из открытого окна рядом стоящего бакара, выглянул худощавый мужчина средних лет.

– Скоро, Лен, в выходные, – коротко ответил он и перевел взгляд на Дашу. – Новенькая?

Дарья кивнула.

– Не переживай, новенькая, тебя тоже угощу, – и исчез обратно в темноту барака.

– В выходные? – удивилась Даша. – Я думала, что здесь только каторжный труд от рассвета до заката.

– А это, как ты сама пожелаешь. Можешь только минимальную норму отрабатывать, можешь дополнительные смены брать, можешь вообще не работать. Но учти, что пайком, даже таким скудным, как наш, с бездельницей никто делиться не будет, а СУЛН может еще и штраф начислить.

– Хорошо, я поняла. А когда этот выходной? – спросила она, и в ее голосе прозвучало неподдельное, пусть и горькое, любопытство.

– Обычно в субботу. Когда созревает урожай, то собираемся тут, у теплиц. Он выносит их на подносе, вымытые, зеленые, пахнущие, ну, огурцом. Словами не передать. Пахнет летом, которого тут никто не видел.

Она жестом пригласила Дашу идти дальше, вдоль забора.

– Потом Надежда, она у нас когда-то поваром в столовой «Среднего яруса» работала, нашинкует их тончайшими кружочками. Каждый подходит и берет один или парочку, как она скажет. – Елена прикрыла глаза, вспоминая аромат и вкус свежести огурца, его хруст. – Вкуснотища.

Она помолчала, глядя куда-то в серую даль.

– И знаешь, что самое главное? Никто не жадничает. Никто не пытается урвать больше, потому что это не просто еда. Это такой ритуал, доказательство, что мы еще не совсем стали машинами по переработке отбросов. Что мы можем что-то вырастить, поделиться, порадоваться вместе. Даже если эта радость всего на один укус.

Они завернули за угол и увидели само предприятие. Это было длинное, низкое здание с широкими воротами, из которых доносился мерный гул конвейеров и прелый запах. – А вот и твоя «каторга», – Елена кивнула туда. – Сортировка. Завтра в семь утра тебе сюда, а сегодня, – она обернулась к Даше, и в ее взгляде была не жалость, а что-то вроде приглашения, – сегодня ты можешь просто посмотреть и помечтать об огурцах.

Это предложение прозвучало абсурдно и гениально. Думать не о предстоящем унижении, а о будущем хрусте. О крошечном, немыслимом в ее прежней жизни празднике, ради которого, возможно, и стоило терпеть все остальное.

Даша посмотрела на мрачное здание цеха, потом на хлипкие теплицы, потом снова на Елену.

– А, он, Виталик не боится, что у него это отнимут? Что архитекторы или…

– Архитекторам наш огурец не нужен, – отрезала Елена, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. – У них свои, идеальные, выращенные в аквапонных системах. А те, кто захочет отнять здесь, им придется иметь дело со всем G-7. Мы немногого хотим, мало просим, но за свое постоим.