И.Д.И.Л.Л.И.Я.

Она взяла миску и, не глядя по сторонам, вышла. Она шла, не чувствуя ног, держа перед собой миску, как чашу с ядом.

В бараке было пусто, большинство еще принимало пищу или мылось. Даша добрела до своей койки №42, поставила миску на тумбочку и рухнула на кровать лицом в подушку. Все тело ныло единой, пульсирующей болью, руки горели. Мысли разбились в осколки и плавали в полной, блаженной пустоте. Она не думала, она просто существовала как сгусток боли.

Потом она почувствовала, как край кровати прогнулся под чьим-то весом. Кто-то сел. Даша не шевельнулась. Ей было все равно.

Потом ее правую руку взяли. Движение было уверенным, но не грубым. Что-то холодное, жирное и липкое легло на распухшие, исцарапанные костяшки пальцев, потом на ладонь. Ощущение было настолько чуждым, что ей захотелось отдернуть руку, но сил не было. Это была не боль, не удовольствие, а просто физическое вмешательство. Она, наконец, приоткрыла глаза.

Елена сидела на краю кровати и сосредоточенно втирала в ее кожу густую, темную мазь из баночки без этикетки. Лицо Лены было усталым, но спокойным.

– Что это? – хрипло прошептала Даша.

– Молчи, – мягко сказала Елена, не останавливаясь, – мазь самодельная, из того, что есть. Трава какая-то от Виталика, антисептик из медпункта, оставшийся после тех, кому уже не понадобится. Ничего, через несколько дней пальцы огрубеют. Кожа станет не такой ранимой. А завтра… – она вздохнула, – завтра будет очень плохо. Все эти ссадины начнут ныть по-настоящему. Спина будет кричать от каждого движения. Это нормально.

Даша с трудом приподнялась, опираясь на локоть. Ее спина тут же отозвалась пронзительной болью. Она смотрела, как чужие, заботливые руки обрабатывают ее изувеченные ладони. Это был самый нежный жест, который кто-либо проявлял к ней с момента обнуления. И он был настолько простым, настолько приземленным, что от этого хотелось заплакать.

Но слез не было. Была только пустота и один вопрос, который вырвался наружу, хриплый и отчаянный:

– Зачем?

Елена подняла на нее глаза.

– Зачем все это? – Даша махнула свободной рукой, указывая куда-то в сторону цеха. – Этот бессмысленный труд? Я не понимаю. В Олимпе нам показывали ролики. Тяжелый труд, да, физический, да. Но там был хоть какой-то смысл. Строительство, ремонт. А это сортировка мусора, которую роботы делают безошибочно и быстро. Многократно эффективнее. Зачем? Чтобы просто измотать нас? Чтобы мы сдохли? Для чего? – Она почти кричала шепотом, ее голос дрожал от бессильной ярости и непонимания.

Елена закончила с одной рукой, взяла другую. Ее движения оставались методичными.

– Ты задаешь правильный вопрос, – сказала она тихо. – Опасный вопрос. «Зачем?» – она кивнула куда-то в сторону центра купола, к сиянию Олимпа. – Там, наверху, смысл в рейтинге, в лайках, в иллюзии прогресса. А здесь…

Она на секунду замолчала, втирая мазь в глубокий порез.

– Здесь смысл в чем? В сортировке мусора? Нет. В баллах для пайка? Тоже нет. Смысл в другом. – Она посмотрела Даше прямо в глаза. – Смысл в сломе. В абсолютном, тотальном сломе воли. Чтобы ты перестала задавать вопросы, чтобы твой мир сузился до трех вещей: боль, миска с едой и несколько часов сна перед новой болью. Чтобы из тебя, стратега, выбили всю стратегию. Чтобы ты стала идеальным, послушным ресурсом, который не думает, который не помнит, кем был, который боится даже мечтать о чем-то, кроме дополнительного пайка в субботу.

Она отложила баночку и вытерла руки об тряпку.

– Бессмысленный труд, прикрываемой легендой об экономии ресурсов и прочими байками – это и есть цель, это не баг системы, Даша. Это самый эффективный способ стереть личность. Голод и холод бьют по телу, а бессмысленность убивает душу. Когда и то, и другое сломано, человек готов на все. Даже на то, чтобы стать «гонщиком» и предать соседа за лишний балл. Или на то, чтобы безропотно пойти в «Желтый сектор» и умереть за бессмысленной починкой фильтра.

Елена встала.

– Голодный, вечно уставший, без веры в будущее человек, не способен на бунт, не захочет идти против системы. Знаешь, мне кажется, что СУЛН спроектирован так, что не может напрямую убить человека, просто изгнав его из Купола. Поэтому и создали эту иллюзию на возвращение к лучшей жизни через титанический труд.

Елена подошла к окну и сказала, глядя куда-то вдаль.

– Даша, работа не без смысла. Люди уже 155 лет заперты под Куполами городов и Серых зон. Предки оставили нам такое наследие и сказали СУЛН, что нельзя выходить за пределы, что надо беречь человека и продолжать его существование, как вида. Живя в достатке в куполе, хоть и не всегда, как ты в роскоши, люди не задумываются, что ресурсы не бесконечны.

Даша от такой простой и логичной мысли, которая раньше ей никогда не приходила в голову, только открыла рот от удивления.

– Теперь ты понимаешь? Вот ты говоришь, пусть роботы делают всю работу. А где взять столько ресурсов, чтобы делать новых роботов, строить новые здания и прочее?

– Все что приносят роботы, а мы сортируем и перерабатываем, уходит в Олимп-7?

– Не все. Что-то оставляем себе и используем для ремонта своих жилищ, роботов и прочей техники. Что-то отправляем в другие Серые зоны, например, металл для переплавки.

– А если дронам и роботам можно выходить за купол, то почему нам нельзя? – ее мозг начинал выстраивать новые логические цепочки.

– Потому что они не выходят наружу, они копают вниз. Под нами, под Серыми зонами останки прежних городов.

Она отдала баночку с мазью Даше.

– Оставь пока у себя, помажь завтра утром, и поешь, наконец, даже если не хочется, силы тебе понадобятся. И скажи Стасу, чтобы выдал тебе спецодежду и рабочие ботинки, а если не выдаст, то пригрози, что обратишся к роботу-наблюдателю с жалобой на него.

И она ушла, оставив Дашу сидеть на кровати с жирными, онемевшими от мази руками, с миской холодной биомассы и с новым, страшным знанием.

Она медленно потянулась к миске, взяла ложку. Сделала первый, сознательный глоток, чтобы были силы. Силы на что? Она пока не знала. Но вопрос «зачем» теперь звучал в ее голове по-другому. Не как крик отчаяния, а как тихая, стратегическая задача.

Боль была густым, тяжелым одеялом, под которым Даша пыталась провалиться в небытие. Глаза закрыты, в ушах звон от тишины, нарушаемый лишь сдержанными звуками барака. Еще чуть-чуть, и этот кошмарный день окончательно растворится во сне.

– Эй, новенькая. Как тебя там? Иди сюда.

Голос был негромким, но четким. Даша проигнорировала.

– Новенькая, Даша, тут тебе посылка. Иди, забирай, вручается только по чипу.

Даша медленно, с трудом разлепила веки. В полумраке на нее смотрела рыжеволосая девушка. Она не улыбалась, скорее, констатировала факт, как диспетчер.

– Мне? – голос Даши прозвучал сипло и невероятно глупо. – Посылка? От кого?

Девушка фыркнула.

– Я тебе что, почтальон? Если надо иди, забирай, если нет, то дрон сейчас улетит, и все.

Инстинкт, выдрессированный годами получения курьерских доставок, сработал быстрее боли. Даша застонала, спустила ноги с койки и, шаркая, поплелась к входной двери барака.

За дверью, в серых сумерках, завис небольшой грузовой дрон. Утилитарный, потрепанный, с мигающим зеленым огоньком. Он мягко опустился на уровень ее груди, когда она приблизилась. На его корпусе замигал считыватель.

Она, все еще не веря, приложила правую ладонь. Бип.

Люк на груди дрона открылся, и он выдвинул оттуда аккуратный, тугой сверток в серой непромокаемой обертке. Отдав его, дрон беззвучно взмыл вверх и растворился в темноте под куполом.

Даша вернулась в барак, прижимая сверток к груди. Все смотрели на нее с немым любопытством. Она села на койку и дрожащими от боли руками разорвала обертку.

Внутри лежал рабочий комбинезон и пара перчаток. Чистый, новый, без заплат, из плотной, прорезиненной ткани. Изумлению не было предела. Она провела пальцем по материи, взяла перчатку, приложила ладонь, размер совпал. Настоящие, защитные перчатки из плотной ткани.

– Новенькая, – снова окликнула ее рыжая девушка, и в ее голосе теперь проскальзнуло легкое, недоброе злорадство. – Ты что, решила тут почту открыть? Иди, принимай еще.

Даша подняла голову, не понимая: «Еще?»

Словно во сне, Даша снова побрела к двери. Тот же дрон или другой, но похожий, уже ждал. Та же процедура. На этот раз он выдал небольшую, но увесистую коробку.

Вернувшись, она открыла ее. Внутри, пахнущие свежей резиной, лежали рабочие ботинки. Крепкие, на толстой подошве, с защитным носком. Ее размер. Но примерить она не смогла, руки не слушались, да и сил не было. Просто смотрела на них.

И тут в одном из ботинков, Даша заметила сложенную вчетверо записку. Грубая, серая бумага. На ней было написано от руки, угловатым, но четким почерком: «Как будут силы, приходи, поговорим».

И ниже был нарисован простой, но узнаваемый символ: круг, изображающий миску, с волнистой линией над ним, как пар от похлебки.

Столовая. Кто-то ждет ее в столовой. Кто-то, кто знал ее размер обуви, кто имел доступ к дронам доставки или мог их перехватить? Кто-то, кто послал ей то, что должен был выдать Стас.

Она сидела, сжимая в одной руке комбинезон, в другой записку, и смотрела на ботинки. Боль, усталость, отчаяние, все это никуда не делось, но теперь ко всему этому добавилось что-то новое: леденящий холодок тайны. Кто-то в этой Серой зоне играл в свою игру, и теперь в эту игру приглашали ее.

Глава 4

Дашу разбудила не вибрация в чипе и не злой голос надзирателя, ее разбудил толчок. Кто-то, пробегая мимо ее койки, задел ногой металлическую ножку, кровать вздрогнула, заскрипели пружины.

Даша открыла глаза, еще не понимая, где она и что происходит. В ушах стоял не гул конвейера, а шум, голоса, смех, шарканье ног, суета.

Она с трудом приподнялась на локтях. Барак, обычно погруженный в сонное оцепенение до самого сигнала, был оживлен. Койки вокруг были пусты, одеяла смяты. В проходе метались тени. Слышалось шипение воды в душе, хлопанье шкафчиков, взволнованный перезвон женских голосов.

– Наташ, надевай ту свою нарядную кофточку, розовую. Сегодня же самый лучший повод принарядиться.

– Да-да, не ори, ты. Сама не забудь свои бусики, которые тебе Сережка подарил. Настоящее стекло, между прочим.

– Кто видел мой гребень? Синий такой, с цветочками.

Это было похоже не на сборы на каторгу. Это было похоже на сборы на праздник.

Даша сидела, ошеломленная, в своей испачканной вчерашней одежде, и не могла сообразить. Праздник? Здесь?

Мимо промчалась та самая рыжеволосая девушка, что вчера сообщила о посылках. Увидев Дашу, она резко остановилась, упершись руками в бока.

– Ну что, новенькая, проснулась, наконец? Бежим скорее, а то все огурцы без тебя съедят.

– Огурцы? – пролепетала Даша, все еще во власти сна.

– Огурцы, огурцы. Виталик объявил, что созрели. Кто пришел, тот и съел. Вставай, давай, а то опоздаешь на свою порцию хруста и свежести.

Рыжая умчалась дальше, крича кому-то про заколку. Даша медленно села на койке. Ноги болели, спина ныла, но странное оживление вокруг было заразительным. Она выглянула в проход. Девушки, обычно серые и усталые, сейчас суетились у шкафчиков, доставая оттуда не рабочую робу, а что-то цветное. Выцветшую кофту, платок с рисунком. Увидела ту самую «нарядную» розовую кофточку на Наташе. Кто-то пытался сделать прическу, кто-то нанести макияж, чем-то напоминающим косметику, перед крошечным, потрескавшимся зеркальцем.

Это было абсурдно. Это было трогательно. Это было по-человечески.

И вдруг, как щелчок в памяти, она ясно вспомнила день презентации нового проекта. Олимп, ее личные апартаменты, примерно месяц назад. Тишина не была пустой, она была наполнена мягким гулом климат-контроля, ненавязчивой фоновой симфонией, подобранной под ее циклы сна, с едва уловимым запахом лаванды, который тогда был в тренде. Она проснулась не от толчка, а от плавного нарастания света в панорамных окнах, имитирующего рассвет.

– Доброе утро, Дарья, – бархатный голос Ариэля заполнил пространство. – Ваш рейтинг за ночь вырос на 0,7%. Поздравляю. Сегодня у вас запланирован стрим в 11:00, обед с инвесторами в 13:30 и…

– Отключи, – лениво бросила она, потягиваясь на шелковистой простыне. – Сначала внешний вид.

На стене напротив ожил экран, появился Марк, ее личный стилист-куратор. Не человек в привычном смысле, скорее, идеально откалиброванный алгоритм с голограммой в виде утонченного молодого мужщины в серебристом костюме.

– Дарья, – его голос был прохладным, как сталь. – Анализ настроения и предстоящих событий говорит о необходимости акцента на интеллектуальную харизму и стратегическое превосходство. Позвольте предложить.

На экране появилась ее фигура в трех вариантах, не одежда, нарративы.

Вариант 1. Авангардный минимализм. Строгий крой, отсутствие цвета, только текстура. Сообщение: «Мои мысли сложнее ваших визуальных рядов».

Вариант 2. Цифровой импрессионизм. Платье с проекционной тканью, где медленно плыли абстрактные паттерны из ее вчерашнего отчета. Сообщение: «Я не ношу тренды, я их генерирую в реальном времени».

Вариант 3. Тихая власть. Костюм глубокого синего, почти черного оттенка, с единственным акцентом, браслетом-чипом на запястье, отображающим ее текущий СК. Сообщение: «Мой статус – мой главный аксессуар».

– Третий, – сказала Даша, не задумываясь.

– Мудро, – кивнул Марк. – Визажист уже в пути.

Через полчаса в комнату вплыл дрон с щупальцами-манипуляторами, несущими кисти и палитры. За ним парила голограмма самого визажиста. Эфирная девушка с лицом, которое менялось каждую секунду, подстраиваясь под последние тренды эстетики.

– Дорогая, – ее голосок звучал, как перезвон хрустальных бокалов. – Я вижу, что сегодня нужна не броскость, а глубина, игра света и тени. Мы подчеркнем скулы, как намек на аскетизм гения. И легкую, едва заметную синеву под глазами, ты же не спала, работая над прорывной идеей? Правда?

Она не ждала ответа, ее щупальца уже танцевали вокруг лица Даши, нанося не краску, а сложные пигменты, меняющие оттенок в зависимости от освещения и угла обзора. Это было искусство создания легенды, каждый штрих был частью нарратива, каждый оттенок, как послание.

– И губы. Матовые, приглушенного рубинового. Цвет принятых решений, – бормотала голограмма. – Ты сегодня не просто говоришь, ты выносишь вердикты.

Даша смотрела в огромное, идеально чистое зеркало, где отражалась не женщина, а артефакт, продукт, икона. Она чувствовала приятную тяжесть этой роли, вес власти. Она была не просто одета, она была закодирована.

И тут очередная девушка, не разойдясь с другой в проходе, резко врезалась в ее кровать, и случайно попала Даше по лицу влажным полотенцем, которым находу вытерала мокрые после душа волосы. От столь резкого возвращения из мира грез, Даша дернулась и простонала от боли в спине.

– Прости, я случайно, – пролеретала девушка и побежала дальше, к своей койке.

Даша моргнула. Аромат лаванды, так явно осущаемый еще мгновение назад, сменился запахом сырости и дешевого мыла. Никакого нарратива, никакого кода успешности. Только грубая, топорная реальность. И эти жалкие, выцветшие лоскутки, которые они здесь называли «нарядом».

Перед глазами были не голограммы, а соседка по бараку с маленьким зеркальцем в руках. Не щупальца дрона, а обломок черного карандаша, которым та старательно подводила глаза. Не бархатный голос Ариэля, а взволнованный визг:

– Черт! Все смазала.

Что-то кольнуло глубоко внутри. Не ностальгия, не тоска. Стыд. Стыд за то, что когда-то она считала ту, прежнюю жизнь настоящей жизнью, а эту просто существованием.

Даша вспомнила вчерашний сверток, она наклонилась и заглянула под койку. Ботинки стояли там, где она их поставила. Комбинезон лежал свернутым на тумбочке. Это был не сон.

Она взяла комбинезон. Ткань была грубой, но чистой. Она сняла свою грязную, пропахшую цехом одежду и надела его, застегнула молнию. Потом натянула ботинки. Они сидели плотно, но не жали. Под ногами появилась опора, а не боль.

Она подошла к раковине, чтобы умыться. Вода, как всегда, была еле теплой. Но сегодня она умылась не для того, чтобы просто смыть грязь, а для того, чтобы быть готовой. К чему, она толком не знала. К огурцам? К встрече с таинственным дарителем? К этому странному, вывернутому наизнанку празднику?

Когда она вытерла лицо и обернулась, то увидела, что в бараке уже почти никого нет. Все побежали туда, где ждали огурцы.

Она сделала шаг, потом другой. Ботинки глухо стучали по бетонному полу. Она вышла на улицу, где серый свет купола казался сегодня не таким унылым. Впереди, в сторону теплиц Виталика, шла и бежала разноцветная, нестройная толпа. Смех несся по улице, нарушая вечную гнетущую тишину сектора G-7.

Даша подошла к забору из сетки, за которым уже толпилось человек пятьдесят, может, больше. Шум голосов был приглушенно-праздничным. И тут ее взгляд упал не на теплицы, а на людей, и была шокирована от того, кого она увидела.

Дети. Их было немного, человек шесть-семь. Самой младшей лет пять, старшему не больше двенадцати. Они не бегали и не кричали, а стояли, держась за руки родителей или просто тесно прижимаясь к ним. Их лица были серьезными, глаза слишком взрослыми для их возраста, но они были здесь. Живые, нарушающие все законы системы, которые она успела выучить.

Даша замерла, забыв и про огурцы, и про толпу. Она просто смотрела, как девочка лет шести трогает пальцем мокрый от конденсата лист на заборе, а мать рядом мягко одергивает ее руку.

В этот момент чья-то ладонь легла ей на плечо.

– Привет, – сказала Елена, появившись сбоку. – Не узнала тебя в таком одеянии. Костюмчик что надо. Откуда?

Но Даша не обернулась. Она, не отрывая взгляда от детей, проговорила, почти не осознавая, что говорит вслух:

– Откуда здесь дети? Их же ранее совершеннолетия невозможно обнулить и перевести в Серую зону. Это же самый нижний порог.

Она, наконец, повернулась к Елене, и в ее глазах было чистое, неподдельное изумление, смешанное с ужасом.

– Мне казалось, что дети здесь редкость, аномалия. Как они…

Елена перестала улыбаться, ее лицо стало сосредоточенным и печальным. Она кивнула в сторону детей.

– Ты же проходила Протокол Последнего Выбора, – сказала она тихо, но четко. – Помнишь? Шприц, добровольная стерилизация, 95 процентов?

Даша кивнула, машинально коснувшись места на предплечье, где был укол.

– А вот они, – Елена махнула рукой в сторону взрослых, стоящих с детьми, – они вошли в те пять процентов. Они отказались, сознанно или из-за страха перед иглой, или из-за тупого упрямства, или потому что уже были беременны, когда их обнулили, хотя это незаконно, но система проигнорировала это. Они выбрали урезанный паек и ответственность.

Она помолчала, глядя, как мальчик лет девяти осторожно берет из рук Виталика маленький и кривой огурчик, но не чтобы съесть, а просто посмотреть и потрогать.

– Это не просто дети, Даша. Это приговор для родителей. Каждый из них это минус тридцать процентов еды каждый день. Это вечный страх, что ребенка заметят архитекторы на плановой проверке и «предложат легализацию». А это кабала на всю оставшуюся жизнь. Рабский контракт за право ребенка дышать и есть под куполом Олимпа до 18 лет и много чего еще.

Она посмотрела прямо на Дашу.

– Поэтому они здесь, на этом празднике, потому что для них один ломтик настоящего огурца это не просто лакомство. Это символ того, что, возможно, не все еще потеряно, что они не зря на себя взвалили эту ношу.

Виталик в это время поднял руку, и толпа затихла. Церемония начиналась. Но Даша уже не могла воспринимать ее с тем же наивным воодушевлением. Теперь она видела глубину. Видела цену, которую платили эти люди за свое «нет» системе. Видела изможденные лица матерей, которые с гордостью и отчаянием смотрели, как их ребенок получает свой кусочек зеленой свежести.

Она стояла в новой спецовке, с чистыми руками, и понимала, что ее вчерашние страдания это детские слезы по сравнению с тихим, ежедневным подвигом и мученичеством этих людей.

– Идем, – тихо сказала Елена, беря ее под локоть. – Наша очередь. Получи свой хруст и запомни его вкус. Он для всех разный. Для нас он просто радость, а для них он напоминание и надежда. Для системы он статистическая погрешность, которую пока терпят.

Но Даша не двинулась с места. Ее взгляд прилип к маленькой девочке, что стояла в стороне, с огромными, голодными не столько по еде, как по этому маленькому чуду глазами, наблюдая, как взрослые получают свои ломтики. Вчерашняя боль в ладонях, сегодняшнее понимание цены родительского выбора, все это слилось в один импульс.

– Нет, – сказала Даша тихо, но твердо. – Мне не хочется, отдай мой кусочек ей. – Даша указала на самую младшую девочку.

Елена остановилась как вкопанная. Она не стала спорить или объяснять про «их выбор» или «статистику». Ее лицо стало острым, почти сердитым. Она резко развернула Дашу к себе, заслонив от толпы.

– Что? – прошипела она так, чтобы слышала только Даша. – Ты с ума сошла?

– Я просто хочу…

– Я знаю, что ты хочешь, – перебила Елена. – Ты хочешь быть доброй святошей сверху, но здесь это не работает. Ты сейчас не огурец отдашь. Ты сейчас выделишь ее из толпы. Ты скажешь всем остальным детям, что она особенная. А они что? Отбросы? Их родители хуже старались?

Она говорила быстро, яростно, впиваясь пальцами в рукав Дашиного комбинезона.

– И что будет потом, ты об этом подумала, стратег? Дети жестоки, особенно здесь. Они обозлятся на нее, начнут травить, отберут ее кусок в следующий раз. А родители? Они живут в одном общежитии, одной общиной. Они держатся за счет справедливости, понимаешь? У всех поровну, никто не лучше. А твоя «доброта» это камень в эту хрупкую чашу. Они не хотят твоей доброты, Даша. Они хотят, чтобы ты взяла свой кусок и заткнулась, чтобы не нарушала баланс.

Она выдохнула, немного ослабив хватку, но ее глаза горели.

– Здесь нельзя выделяться ни хорошим, ни плохим. Особенно хорошим, потому что это расценят, как вызов системе, как угрозу. Здесь выживают, только будучи серой, незаметной массой или становясь откровенным ублюдком, как Стас, третьего не дано. Ты поняла?

Даша смотрела на нее, и ее благородный порыв таял, сменяясь леденящим пониманием. Она думала, что совершает акт милосердия, а на самом деле она готовилась принести девочке вред, социальный, конечно, но от этого не менее страшный.

– Иди, – сказала Елена уже спокойнее, подталкивая ее к столу. – Возьми свое, съешь и порадуйся за них, что они вообще есть. Это лучшая поддержка, которую ты можешь им оказать. Быть такой же, как они, а не благодетельницей с Олимпа. В следующий раз просто не приходи, и возможно им достанутся лишние куски, но всем, а не кому-то одному.

Даша, подавленная, кивнула. Она подошла к столу, на котором в жестяном тазу лежала крошечная груда ярко-зеленых, с бугорками и желтыми цветочками на кончиках, огурцов. От них исходил запах, не химический аромат Олимпа и не вонь гнилого пластика с конвейера. Это был простой, ясный, оглушительно свежий запах зелени, воды и жизни. Он витал в воздухе, смешиваясь с запахом влажной земли из теплиц, и на секунду перебивал вечный фоновый шлейф сырости, пота и ржавчины. Для ноздрей, привыкших к канцерогенной пыли цеха, этот аромат был как удар хлыста, болезненный и очищающий.

Надежда, не глядя, проворными, исхудавшими пальцами схватила один огурец, прижала его к доске, из куска старой пластиковой панели, и одним точным движением ножа отсекла тонкий ломтик. Хруст разрезаемого овоща прозвучал хлестко и сочно. Она сбросила ломтик на ладонь Даши.

Даша взяла его, кусочек был холодным, влажным, тяжелым для своего размера. Она не посмотрела на девочку, быстро поднесла огурец ко рту и откусила. Хруст был таким же, как и в самом лучшем ресторане в Олиппе-7 «Natural», но вкус был другим. Он был горьким от стыда и сладким от нового знания. Она научилась сегодня важнейшему правилу: в аду милосердие должно быть анонимным и всеобщим, иначе оно становится ядом.

Она стояла, жуя, и смотрела, как та самая девочка получает свой, точно такой же, ничем не примечательный ломтик из рук Надежды. Мать девочки кивнула Даше, не с благодарностью, а с признанием, за то, что Даша все поняла и все сделала правильно.

И в этом кивке было больше человечности, чем во всех ее прошлых лайках и рейтингах, вместе взятых.

Покончив с огуречным пиршеством, Даша решила, что надо сходить в столовую за утренним пайком и на встречу с неизвестным дарителем. Пока Елена увлеченно беседовала с кем-то, Даша отступила в тень, сделала круг, и вот она уже брела по узкому проходу между бараком №3 и стеной очистных фильтров. Отсюда до столовой минут семь неспешным шагом.