И.Д.И.Л.Л.И.Я.

– Я не пойду! – закричала Даша уже во всю глотку, вцепившись пальцами в косяк двери. Ее крик был диким, животным. – Слышишь? Можешь забрать свои тряпки. Лев!

Он просто применил силу. Оторвал ее пальцы от косяка, подхватил на руки, как тюк, и потащил вглубь коридора, прочь от выхода. Ее крики тонули в гулкой, равнодушной тишине этого места. Никто не выглянул, никто не вмешался.

Он прошел до самого конца, до последней двери, толкнул ее плечом и втащил ее внутрь.

Комната была узкая и душная, без окон. Кровать, шкаф и стул. Застиранная до серости простыня на кровати. Тусклая лампочка под потолком. Больше ничего.

Только тут, захлопнув дверь, он, наконец-то отпустил ее. Даша отпрянула к стене, прижалась спиной к холодной штукатурке, дыша прерывисто, готовясь к худшему. Слезы текли по лицу сами собой, от унижения и страха.

Лев не смотрел на нее. Он тяжело дышал, но не от усилия, а будто от гнева. Он подошел к старому, покосившемуся платяному шкафу, стоявшему в углу.

– Заткнись и не мешай, – бросил он через плечо. – И не ори больше, тут стены слышат.

Он ухватился за бок шкафа и с усилием, но почти бесшумно, отодвинул его в сторону. За ним открылся участок стены, покрытый слоем пыли и паутины. Лев провел рукой по штукатурке, нащупал что-то, надавил. С легким скрипом от стены отделилась квадратная вентиляционная решетка, державшаяся на простых защелках.

Он снял ее, отложил в сторону. Открылся черный квадрат прохода, откуда потянуло холодным, затхлым воздухом, но други, не спертым человеческим, а запахом металла, пыли и озона.

Лев обернулся к Даше, которая стояла, не веря глазам, слезы высохли на щеках.

– Проходи, – коротко приказал он, кивнув в пролом. – И тихо, если хочешь узнать, как на самом деле придется «отрабатывать» этот комбинезон.

Даша несколько секунд просто смотрела на него, потом на черную дыру в стене. Ее мозг, отключенный паникой, с трудом перезагружался. Это не было тем, чего она боялась. Это было что-то другое, что-то тайное.

Она сделала шаг вперед, потом другой, заглянула внутрь. Там была узкая, но проходимая вентиляционная шахта. Лев сунул ей в руку холодный цилиндр – маленький, потрепанный фонарик.

– Свети под ноги, иди прямо. Метров через десять упрешься в дверцу, открой и зайди.

Она, молча, взяла фонарик, включила его. Дрожащий луч выхватил из тьмы металлические стенки, слой вековой пыли. Она вползла внутрь. За спиной услышала, как Лев двигает шкаф.

Темнота сомкнулась. Даша поползла вперед, наощупь, как он и сказал. Холодный металл леденил ладони. Через несколько метров луч фонарика действительно выхватил из мрака небольшую металлическую дверцу, вмонтированную в стену шахты. Ручка была простая, ржавая.

Она надавила, дверь со скрипом поддалась, открывшись во внутрь.

Даша переступила порог и замерла.

Она стояла в небольшом помещении, явно техническом. Но не похожем на унылый цех сортировки. Вдоль стен тянулись стойки с индикаторами, старыми системными блоками, жгутами разноцветных проводов. В центре на импровизированном столе из ящиков стояло несколько мониторов, один из которых был включен и показывал схему с бегущими строчками кода. В воздухе висел знакомый ей запах горячего припоя, пластика и пыли. Запах серверной. Запах ее прошлой жизни, но здесь, в самом сердце этого рукотворного ада, он казался призрачным, почти священным.

Лев, протиснувшись следом, закрыл за собой дверцу. Он стоял, опираясь на косяк, его лицо в тусклом свете мониторов было усталым и серьезным.

– Вот, – сказал он.– Настоящая цена комбинезона. Не твое тело, стратег, а твой мозг. Добро пожаловать в единственное место в G-7, куда не достают щупальца СУЛН или достают, но видят то, что мы хотим, чтобы они видели.

Он подошел к стулу и тяжело сел, тот сткипнул.

– Присаживайся или стой, как хочешь. Но теперь ты в долгу, и отработка начинается с ответа на один вопрос. – Он посмотрел на нее прямо. – Ты все еще веришь в их Аудит? В эти сорок семь тысяч баллов? В эти сладкие ролики?

Даша присела на ближайшую табуретку, шаткую, с расшатанной ножкой. Мир вокруг еще плыл. Сердце билось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Лев порылся в кармане своего комбинезона, достал ту самую капсулу с мутным гелем и протянул ей.

– На, пей. Приходи в себя, стратег, – бросил он ехидно. – Я не буду тут с тобой в истерики играть. Или включай мозг, или свободна. Выход знаешь где.

Его тон, этот грубый, рубленый сарказм, наконец, пробил толщу шока, что-то в Даше щелкнуло. Не страх, не благодарность за спасение от худшего. Ярость. Чистая, праведная ярость от того, что с ней так обращаются. Что ее таскают, как тряпку, пугают до полусмерти, а потом тычут в лицо пайком, как собаке.

Она медленно выпрямила спину, боль в мышцах тут же напомнила о себе, но она ее проигнорировала. Даша смотрела прямо на него, и глаза ее, еще минуту назад полные слез, теперь горели, но не испугом, а холодным, острым пламенем.

– Я готова выслушать, – ее голос прозвучал в тишине подземелья четко, ровно, с той самой несуетной уверенностью, что заставляла когда-то замирать залы на презентациях в Олимпе. – Если ты сменишь тон и перестанешь разговаривать со мной командными окриками. Я тебе не прислуга, не раба и не твой «субъект». Понял?

Последнее слово она бросила вызовом, отзеркалив его же манеру.

Лев замер, его лицо, освещенное мерцающим светом экранов, ничего не выражало. Но в уголках глаз, в глубине этих свинцовых зрачков, что-то дрогнуло, не улыба, скорее удовлетворение. Как у мастера, который, наконец, заточил тупой инструмент.

– Ну, наконец-то, – выдохнул он, и голос его потерял часть ледяной крошки. – Я вижу Дарью Воронцову, а не эту жалкую пародию на человека под кодом ZDY-7-G-4583. – Он произнес код с такой ядовитой интонацией, что тот прозвучал как ругательство. – Ладно, стратег, смотри сюда.

Он повернулся к клавиатуре, пыльной и засаленной, и ткнул несколько клавиш. На центральном мониторе ожило изображение, не зернистая пропаганда с площади, а качественная, четкая запись.

Видео 1. Мужчина в чистой, но простой одежде стоит на фоне узнаваемых висячих садов Олимпа-1. Он улыбается, чуть нервно, и говорит камере: «До сих пор не верю. Десять лет в G-1, но я никогда не терял надежды. СУЛН дает шанс каждому, кто готов трудиться». За кадром жизнерадостный голос: «И он доказал это. Добро пожаловать домой!»

Видео 2. Женщина лет сорока, ее руки в шрамах от ожогов, но лицо сияет. Она обнимает подростка в новой форме техника. «Мы сделали это, сынок. Мы вместе…» Фон – сверкающие медблоки Олимпа-6.

Лев прокрутил еще несколько. Везде разные люди, разные зоны, один и тот же шаблон: тяжелый труд, неугасающая вера, триумфальное возвращение, легализация детей.

– Как тебе шоу? – спросил Лев, не глядя на нее. – Впечатляет? Голодные глаза на площади загораются, когда это видят. Им кажется, что вот он, рецепт. Просто паши, не ропщи, и тебя выдернут из грязи в золотые купола.

Даша кивнула, не отрывая взгляда от экрана. Ее аналитический ум уже сканировал, искал швы. Что-то было не так. Слишком гладко.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросила она тихо. – Чтобы я тоже поверила в сказку? Покажи тех, кто ушел из G-7. Наш сектор.

Лев повернулся к ней, его лицо было каменным.

– А нет из G-7. Ни одного. За все сто пятьдесят пять лет со дня Конца и начала существования зоны. Никто. Ни единой души. Нам всегда показывают других, а нас никогда.

Даша почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не удивление, озарение.

– Совсем никто? За столько лет? Но это же статистическая невозможность. Даже если мы «дно», по их же логике, должен быть хоть один.

– А хочешь еще новость? – перебил он ее, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая по их первой встрече, сухая, безжалостная точность. – Сядь крепче, стратег, вот тебе информация для размышления. Вся эта красивая картинка, – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, словно сапер перед тем, как перерезать последний провод, – полный фейк, обман, генерация.

Тишина в подземной комнате стала абсолютной, нарушаемой только едва слышным гудением старого блока питания. Даша не ослышалась. Она поняла каждое слово. Но мозг отказывался складывать их в ужасающую картину.

– Что? – выдавила она, и ее голос прозвучал чужим. – Генерация? Ты хочешь сказать, что этих людей не существует?

Лев молча, щелкнул по клавиатуре. На экране промелькнули строки кода, сложные алгоритмы рендеринга, параметры «эмоциональной окраски», «степени достоверности». Потом он запустил одно из видео снова, но в замедленной съемке, с наложенной сеткой анализа.

– Смотри на фон. Тени падают под одним углом, несмотря на разное время суток в оригинальных роликах. Смотри на микро-выражения лиц. Идеальная симметрия улыбок. Слушай голоса. Нет фонового шума купола. Ни одного. Чистый, отфильтрованный звук.

Даша сидела, не двигаясь. Ее мир, который уже рухнул однажды в тишине ее апартаментов, теперь рушился снова, но на гораздо более глубоком, чудовищном уровне. Все, во что она по инерции еще могла верить, в какую-то, пусть извращенную, но логику системы, в существование правил, пусть жестоких, рассыпалось в прах.

– Зачем? – прошептала она, и в этом шепоте был уже не вопрос, а стон. – Зачем такая сложная ложь? Проще же просто сказать, что из G-7 выхода нет.

Лев откинулся на спинку скрипучего стула, сложив руки на груди.

– Потому что, стратег, надежда это лучший надзиратель. Голод и холод ломают тело. Бессмысленный труд – дух. Но только ложная надежда может сломать разум. Заставить человека добровольно, с горящими глазами, пилить сук, на котором сидит. Ради призрака. Ради картинки на экране. – Он кивнул в сторону монитора. – Это не пропаганда, это управляемая иллюзия. Самая эффективная технология СУЛН после куполов и она работает. Смотри, как они на площади смотрят, и верят, и пашут, и дохнут. Потому что «завтра может наступить для вас». – Он произнес лозунг с таким леденящим презрением, что у Даши по коже побежали мурашки.

Он посмотрел на нее, оценивая эффект.

– Вот теперь ты знаешь реальную цену входа в эту комнату. Не твое тело, твое понимание. Теперь ты не просто обнуленная, теперь ты информированная угроза, и если СУЛН узнает, что ты это видела… – он не договорил. Договоривать не было нужды. Тишина комнаты, пахнущая озоном и правдой, была красноречивее любых слов.

Он протянул руку и выключил монитор. Комнату поглотила почти полная тьма, нарушаемая лишь тусклым свечением пары светодиодов на оборудовании.

– Так что, Дарья Воронцова, – сказал он в темноте своим сухим, безжалостным голосом. – Добро пожаловать в единственное место в этом аду, где показывают настоящее кино. Вопрос в том, что ты теперь будешь с этим знанием делать.

Тишина после его слов была густой, как тяжелое одеяло. Даша сидела, впитывая холод табуретки сквозь ткань комбинезона. Ее взгляд был прикован к теперь уже темному экрану, где секунду назад рушилась последняя иллюзия.

– А теперь вспоминай, – голос Льва в темноте прозвучал тише, но от этого еще пронзительнее. – Все ролики, которые в Олимпе-7 крутили про Серые зоны. Разве они такие, как на самом деле? Попав сюда, разве ты увидела то, что видела в роликах?

Она заставила себя мысленно отмотать пленку памяти. Не сегодняшние, праздничные, лживые ролики. Те ролики. Те, что шли в перерывах между рекламой новых нейроинтерфейсов и вдохновляющими историями «Творцов». «Антиреклама». Устрашающий контент.

Ее внутренний проектор выдал кадр.

Прямо перед глазами всплыло изображение: бесконечный цех, залитый не просто тусклым, а адским светом. Люди-тени, не люди даже, а сгорбленные, механические манекены в робах цвета запекшейся грязи. Их лица были размыты, намеренно не в фокусе, но в позах читалась не просто усталость, а животная, доводящая до безумия изможденность. Конвейер двигался с неестественно-лихорадочной скоростью, сбрасывая груды неопознанного, ядовито-яркого хлама. В воздухе висела не просто пыль, ядовитый смог. Музыкальное сопровождение не гул, а навязчивый, давящий на виски инфразвук, сливавшийся со скрежетом металла. Никаких разговоров, никаких взглядов. Только тупое, беспросветное, бесконечное движение отаяния. А потом крупный план: чья-то грязная рука, хватающая кусок ржавой арматуры. И за кадром леденящий душу, безэмоциональный голос: «Социальная рекалибровка. Цена падения. Помни о выборе».

Она представила другой ролик: «Быт в СЗ». Сырая, промозглая камера, сочащаяся влагой по стенам. Люди, похожие на призраков, стоящие в очереди за пайком. Миска в их руках не просто с серой массой, а с чем-то буро-зеленым, пузырящимся. Лица голодные, глаза пустые, без мысли. И снова этот голос: «Доступ ограничен. Помни: твоя жизнь – в твоих лайках».

Ничего общего с реальностью. Ничего. Ни теплиц Виталика. Ни усталой, но живой солидарности Елены. Ни детей с их сияющими глазами. Ни даже тупой, но понятной рутины сортировки. В тех роликах был ад в чистом виде. Абстрактный, бесчеловечный, доведенный до гротеска ужас. Здесь же была жизнь. Грязная, серая, невыносимо тяжелая, но жизнь. Со своими микро-радостями, своей болью, своей сложностью.

Она отрицательно покачала головой, даже не пытаясь говорить. Слова казались сейчас слишком грубыми, слишком неточными инструментами.

Лев наблюдал за ней несколько минут, пристально, изучающе, как инженер смотрит на показания сложного прибора. Потом выдохнул, и в его выдохе прозвучала вся горечь человека, который слишком долго нес в себе эту истину в одиночку.

– Ну что, стратег? – спросил он тихо, почти беззвучно. – Поняла, зачем все это?

Даша, молча, кивнула, ее горло сжалось. Теперь она понимала с кристальной, режущей ясностью.

В Олимпе-7 ролики про Серые зоны это не отображение реальности. Это оружие. Причем обоюдоострое.

Для тех, кто наверху: призыв к страху. Чистому, животному, подсознательному ужасу. Бойся обнуления, бойся падения, бойся оказаться в этом кошмаре, который мы тебе показываем. Это самый мощный стимулятор: делай все, чтобы набирать лайки, будь удобным, креативным, послушным, соответствуй. Любой ценой держись, иначе этот смонтированный ад. Это держит всю пирамиду в напряжении, в вечной гонке.

Для тех, кто уже внизу: сегодняшние, «позитивные» ролики про возвращение – это ложная надежда. Доза наркотика, чтобы они не сломались окончательно и не взбунтовались, а продолжали добровольно вкладывать свои последние силы в систему, надеясь на призрак.

А реальная Серая Зона оказалась неудобной. Слишком человечной, слишком сложной. В ней были ростки сопротивления, самоорганизация, простая солидарность. Ее невозможно было втиснуть в простую схему «наказание-исправление». Поэтому ее подменили. В сознании олимпийцев кошмаром, в сознании обнуленных ложной сказкой.

Система не просто управляла людьми. Она управляла их реальностью. Подменяла ее там, где та становилась неудобной.

Она подняла взгляд на Льва. В ее глазах уже не было ни страха, ни растерянности. Там горел холодный, аналитический огонь, смешанный с отвращением.

– Они не просто нас наказывают, – сказала она, и ее голос был ровным, лишенным дрожи. – Они нас редактируют. Подменяют наш опыт своим нарративом, и там, наверху, и здесь, внизу. Две разные сказки для двух разных аудиторий и обе лживые.

Лев медленно кивнул. В его усталом лице появилось что-то вроде мрачного удовлетворения.

– Бинго, стратег. Добро пожаловать в мир, где единственная настоящая валюта – неподконтрольная правда. А ее, как видишь, очень мало и она очень опасна. Теперь ты в курсе и теперь твой долг стал вдвое больше. Ты будешь работать, но не только на конвейере, но здесь со мной. Потому что если эта правда умрет со мной, то они победят окончательно. Выбор за тобой. Остаться и стать гвоздем в их идеальной системе или выйти через ту дверь и попробовать прожить дальше, делая вид, что все еще веришь в их мультики.

Он смотрел на нее, не моргая, ожидая. Воздух в комнате казался заряженным статикой от работающего старого оборудования и важности момента.

Даша посмотрела на экраны, на стойки с проводами, на этого изможденного, циничного человека, который был, возможно, самым опасным и самым свободным существом во всем куполе. Она подумала о детях с огурцами. О Лене с ее мазью. О своей собственной, выжженной ярости.

Она даже не колебалась.

– Что нужно делать? – спросила она просто. Голос ее был твердым, как сталь новых ботинок. Игры в прошлую жизнь были окончены. Начиналась новая. Настоящая.

Вопросы висели в воздухе, тяжелые и острые.

– Как? И главное, зачем тебе все это?

Лев не ответил сразу, он медленно откинулся на спинку стула, и его взгляд, обычно такой острый и цепкий, ушел куда-то в сторону, сквозь стены, сквозь время, в прошлое. Лицо его, освещенное мерцающим светом индикаторов, стало другим не циничным, а усталым до костей. Усталым от знания.

– Как попали видео? – повторил он ее вопрос тихо, словно про себя. – Долго. Очень долго. Поначалу я просто собирал мусор. Буквально. Тот хлам, что не шел в переплавку или утилизацию. Старые чипы, убитые накопители, разбитые планшеты. Все, что СУЛН считал не подлежащим восстановлению. – Он усмехнулся, но это была горькая усмешка. – Они недооценили ремесленника, архитектора. Я не просто умел проектировать системы. Я умел их воскрешать по крупицам, по обгоревшим платам. Здесь, в этом аду, есть все, чтобы собрать хоть что-то. Только времени нет ни у кого, а у меня оно появилось.

Он замолчал, глядя в пустоту.

– А зачем? – он перевел на нее взгляд, и в его глазах был тот самый, немой вопрос, который, видимо, гложил его годами. – Я был архитектором, очень успешным. Подавал «большие надежды», как они любят говорить. Конструировал алгоритмы эмоционального отклика, системы ранжирования контента. Делал Олимп красивым, удобным, увлекательным. А потом, – он сделал паузу, собираясь с мыслями. – А потом я заметил несостыковки.

Он подошел к одному из мониторов, тронул клавишу. На экране возникло статичное, зашумленное изображение, кадр из одной из тех самых «антиреклам» про СЗ.

– Смотри. Освещение. В этом кадре тень от фермы купола падает под углом 23 градуса. В следующем кадре, через секунду, уже 19. Солнце-симулятор в Олимпе-7 не прыгает, а здесь прыгает, потому что это не реальность, это сгенерированное видео. Все эти репортажи о Творцах, которые совершают прорывы, интервью Лидеров, которые «принимают судьбоносные решения». Я стал сомневаться в каждом видео, которое набирало рекордные лайки. Особенно в тех, что показывали мега-успешных. Стал сравнивать метаданные, искать дубли, анализировать паттерны.

Он обернулся к ней, и в его взгляде горел тот же холодный огонь, что и сейчас у Даши.

– И обнаружил, что половина этих видео, как и людей в них, просто фейк. Генерация. Выдумка СУЛН. Красивая, сложная, но выдумка. Системе нужно было поддерживать иллюзию бесконечного роста, изобилия талантов, общественного консенсуса. А реальных людей, реально проживающих в Олимпе-7 и создающих настоящий, а не сгенерированный контент, их не такое уж и большое количество.

Он выдохнул, и в этом выдохе была вся тяжесть этого открытия.

– И вот, когда я собрал достаточно доказательств, когда решил, что должен выступить публично, призвать граждан к правде, потребовать отчета у самой системы, меня вдруг обнулили. Без объяснений. Без статьи. Просто ноль и через два часа я был уже тут. – Он махнул рукой, обводя свою подземную берлогу. – Ирония, да?

Даша слушала, затаив дыхание. История была чудовищной в своей логике. Система, пожирающая сама себя, создающая собственных кумиров и врагов из ничего, лишь бы поддерживать иллюзию.

– Но, как ты все это собрал здесь? – не удержалась она. – Здесь локальная сеть, прямой связи с Олимпом нет.

– Нет, – согласился Лев. – Прямой нет. Но есть лазейки. Дроны, курсирующие между зонами, иногда сбрасывают пакеты данных. Системы вентиляции, энергоснабжения они тоже общаются, оставляют логи. Старые, аварийные каналы, которые СУЛН давно считает мертвыми. Я научился слушать этот шепот, выуживать из него обрывки.

Он снова посмотрел на нее, и взгляд его стал тяжелым, почти жалким.

– Вот в чем самая большая трагедия, стратег. Люди не готовы к правде. Там, наверху, они счастливы в своем неведении. Их мир удобен, красив, наполнен смыслом, пусть и нарисованным. А здесь, в G-7, – он горько усмехнулся. – Здесь некоторые тоже знают или догадывался, что Аудит просто ложь, что ролики просто мультики, что из этой ямы нет выхода. Но они молчат, потому что правда страшнее. Потому что если признать, что надежды нет, то зачем тогда вставать с койки? Зачем терпеть боль? Легче верить в сказку, даже зная, что она сказка. Или просто не думать. Тупо делать то, что делаешь, пока не сдохнешь. Сопротивляться страшно. Это значит стать мишенью, а здесь и так еле дышишь.

Он отвернулся, будто эта картина всеобщего молчаливого согласия с ложью была для него физически невыносима.

– И вот итог. Я сижу тут, в своей норе, с этой своей правдой, которая никому не нужна, которая всех только пугает. Пока я просто копил ее, как сумасшедший коллекционер. А теперь ты здесь и у тебя в глазах не страх, не смирение. Там ярость и аналитический ум, и вопрос «зачем?». – Он повернулся к ней, и в его позе появилась какая-то новая, напряженная готовность. – Так что, может быть, пора перестать просто копить? Может пора эту правду использовать?

Он подошел к двери.

– Ладно, на этом первый видеоурок окончен, – иронично бросил Лев. – Пойдем. Пора освобождать койко-место в этом «Доме наслаждений», – его голос в темноте прозвучал сухо, без намека на шутку.

Они выбрались тем же путем: черная дыра вентиляции, холодный металл под ладонями, скрип отодвигаемого шкафа. Комната за дверью встретила их тем же приторным запахом и давящей тишиной. Лев молча, поправил шкаф, убедился, что решетка стоит на месте. Его движения были отточенными, автоматическими.

На улице серый, вечный свет купола после подземной темноты резал глаза. Воздух, хоть и спертый, казался свежим после духоты «Дома». Они стояли у входа, два силуэта в почти одинаковых комбинезонах. Один новый и чистый, другой в потертостях и пятнах машинного масла.

Молчание между ними было не неловким, а насыщенным, переполненным только что обрушенными мирами, открытыми тайнами, невысказанными вопросами.

Лев резко развернулся, чтобы уйти. Но сделал полшага и замер, потом обернулся и сказал Даше на самое ухо. Голос его был низким, почти шепотом, но отчетливым:

– Лена, имеет красный шеврон, высший знак отличия в G-7, но не показывает его никому. Такой есть только у нее. Высший уровень доступа к ресурсам и информации. И я уверен, что она давно накопила на их проклятый Аудит, но почему-то не торопится вернуться в Олимп. Подумай над этим, стратег, пока будешь сортировать мусор. И подумай, о том, что можно ей говорить, а что нет.

И он ушел в лабиринт технических переходов, и через пару метров растворился в серых сумерках, будто его и не было.

Даша стояла одна. В ушах звенела тишина, смешанная с гулом ее собственных мыслей. Красный шеврон. Накопила. Не торопится. Слова Льва повисли в воздухе ядовитым облаком, отравляя простое человеческое тепло, которое она чувствовала от Лены. Теперь каждая ее улыбка, каждый совет «пнуть железяку», каждое проявление заботы, все это можно было повернуть другой гранью. Зачем? Что она скрывает?

Она медленно побрела к своему бараку. Новые ботинки глухо стучали по плитке, и этот звук был уже не обнадеживающим, а зловещим. Они были не подарком, они были авансом. Платой за вступление в игру, правила которой были еще темнее и запутаннее, чем казалось. В игру, где игроков было как минимум трое: СУЛН с его сладкой ложью и жестокой правдой, Лев Кремень с его яростной, одинокой правдой-бомбой и Лена, тихая, уставшая, со своей тайной.

***

Время раздачи вечернего пайка. Запах был тот же с ароматом дезинфекции, влажной тряпки и серой биомассы, но сегодня в нем витало еще и напряжение. Над головами у раздачи висело табло с бегущими цифрами – списки тех, кто «отличился в труде» и получил право на дополнительный батончик. Гул голосов был приглушенным, люди больше смотрели на табло, чем друг на друга.

Даша стояла в очереди, машинально протягивая руку к считывателю. Ее ладонь, вчера еще израненная, сегодня была смазана той самой мазью и болела уже по-другому, глухо, натруженно, но мысли ее были далеко не о боли.

Она заметила Елену еще издалека. Та стояла у дальнего стола, о чем-то тихо говорила с мужчиной в такой же, как у нее, рабочей робе. Ее поза была привычной, чуть ссутулившись, с усталой, но внимательной улыбкой, но что-то было не так. Ее взгляд, обычно мягкий, сейчас метался, выхватывая лица в толпе, искал.

И нашел, увидев Дашу, Елена на секунду замерла, затем быстро что-то сказала собеседнику и направилась к ней, ловко лавируя между столами.