И.Д.И.Л.Л.И.Я.

Лена повела Дашу внутрь, и ее движения были не материнскими, а клиническими. Она действовала как человек, исполняющий хорошо отлаженный протокол для поврежденного оборудования.

Все произошло так быстро, что Даша не успела ничего сказать. Она лишь почувствовала, как что-то важное, какое-то негласное правило только что было приведено в действие, и Лена была в его центре. Дашу уложили на койку и раздели, она тут же уснула.

Сознание возвращалось обрывками, как сигнал со сбоями. Сперва больше всего чувствовалась сухость во рту, склеивающая язык с небом, потом тяжесть, разлитая по всему телу, словно ее залили бетоном, затем прохлада, влажная прохлада на лбу и висках.

Даша заставила веки разлепиться. Свет в бараке был приглушен до минимума, лишь дежурная тусклая лампа где-то у входа. Потолок плыл в темноте. Она медленно повернула голову, движение отозвалось тупой болью в мышцах шеи, головокружением и приступом тошноты.

Рядом с койкой, на шатком табурете, сидела Лена, она не спала. Просто сидела, слегка ссутулившись, ее лицо в полумраке было усталым и нечитаемым. В руках она держала небольшой, брутального вида прибор с тусклым экраном. Она поднесла его к чипу на запястье спящей Даши, щелкнула кнопкой. Экран мигнул, отразив на ее лице на секунду зеленое свечение цифр.

– Сколько? – хрипло выдавила Даша. Голос звучал чужим, изношенным.

Лена вздрогнула почти незаметно и опустила прибор. Ее взгляд стал сосредоточенным, оценивающим.

– Уже ночь. Поздняя. Ты была «в отключке» часа четыре. Я все время здесь. – Она сказала это просто, как констатацию факта. Не «я за тобой ухаживала», а «я обеспечивала наблюдение».

Даша с трудом приподнялась на локтях. Мир качнулся, но не потемнел. Лена не стала ее укладывать. Она наблюдала, как тот же прибор, что сканировал чип.

– Зачем? – спросила Даша, и вопрос повис в тихом, спящем воздухе барака, прозвучав громче, чем она ожидала. – Почему ты это делаешь? Зачем я тебе?

Лена замерла, потом медленно наклонилась к Даше. Она приблизила губы к самому уху Даши, и ее шепот был таким тихим, таким плоским, что его едва можно было отличить от звука собственной крови в ушах:

– Я еще не знаю зачем, но ты мне нужна, живая и вменяемая. Обсудим это в другое время и в другом месте.

Она отстранилась, и ее лицо снова стало пустым, усталым, маской старшей по бараку. Ничего не произошло, никаких признаний.

– А пока, раз пришла в себя и более-менее соображаешь, отдыхай. – Она положила прибор в карман своей поношенной куртки. – Накормить тебя нечем. После смены ты в столовую не заглянула, свой паек не забрала. Так что жди утреннего батончика. Вода на тумбочке.

Она встала, поправила простыню на краю койки Даши жестом, лишенным нежности, но предельно практичным.

– У Стаса больше не будет таких экспериментов, он получил предупреждение. Спи.

И она ушла, растворившись в тени между рядами коек, оставив Дашу одну с сухостью во рту, с тяжестью в теле и с холодным, ясным осознанием, поселившимся где-то под ребрами, там, где раньше был только страх.

«Я еще не знаю зачем, но ты мне нужна».

Это не была забота, это был аванс, как будто «инвестиция» Льва. Теперь долг висел на ней не абстрактными баллами СУЛН, а вниманием этой загадочной женщины с красным шевроном и доступом к приборам, которых у других нет.

Даша медленно опустилась на подушку. Глаза привыкли к темноте. Она смотрела в черный потолок, слушая храп и шуршание одеял вокруг. Боль и усталость были все еще там, но теперь их оттеснило что-то новое, острая, бодрящая настороженность. Игра, в которую ее втянул Лев Кремень, только что получила нового, куда более таинственного игрока.

Она закрыла глаза, но спать не собиралась, она анализировала. Каждый шаг, каждый взгляд, каждую произнесенную сегодня фразу. Теперь у нее было две тайны, два долга и одна цель: выяснить, кто из них опаснее, и как использовать их обоих, чтобы не быть использованной самой.

Глава 7

RFA

–7-

G

–0778

Мир расплавился. Сначала в потоках дрожащего воздуха над раскаленным обогревателем. Потом в ее собственной голове. Боль, жар, тошнота слились в один густой, пульсирующий сироп, в котором плавали обрывки реальности.

Она не чувствовала тела, она была только сознанием, подвешенным в липкой, раскаленной тьме, и из этой тьмы появились они. Не как люди, а как голоса, вырезанные из самой ее плоти.

Справа от нее была Лена. Но не та Лена уставшая, строгая, в комбинезоне. Это была Лена-паучиха. Ее лицо было огромным, как стена казармы, сотканной из теней и ржавых труб. Ее губы не шевелились, но голос струился прямо в мозг, холодный, тягучий, как подземная вода.

– Спаси людей, Дарья, – шептала она. – Люди это единственная мера. Люди. Конкретные. Вот этот Вася. Вот эта Настя. Их дыхание, их пот, их страх. Все остальное только гордыня. Система вечна. Ты не сломаешь стену лбом. Подкопайся под нее, создай нору, сохрани тепло, спаси людей. Спаси…

С каждым словом из ее рта выползали тонкие, серебристые нити и опутывали Дашу, как куколку, сковывая и укутывая в липкую, душную безопасность.

И тут слева появился Лев. Он возник не из тьмы, а из вспышек статики, из зеленых строк падающего кода. Его лицо было собранным из пикселей и осколков стекла. Глаза из двух ледяных диодов. Его голос был не звуком, а взломом, прошивающим ее нейронные связи.

– Люди просто статистическая погрешность, переменные в уравнении. Ты спасаешь песчинку, пока цунами смывает берег. Глупость. Сломай код, уничтожь алгоритм, убей систему. Выжги ее ложь каленым железом правды. Пусть сгорят вместе с ложью те, кто слишком слаб, чтобы выжить в истине. Смерть это допустимая погрешность. Убей систему…

С каждым приказом в ее голову вбивали раскаленные гвозди данных, схемы взрывов, образы купола, трескающегося, как скорлупа, и падающего на тысячи маленьких, безымянных человечков внизу.

Она металась между ними. Нити Лены впивались в кожу, кристаллы Льва в мысли. Они разрывали ее пополам.

– Спаси, – шипел один голос, и она видела лицо Васи, искаженное болью.

– Убей, – резал другой, и перед глазами плясали цифры: эффективность 97%, потери 3%, цель оправдана.

А посреди этого ада, на троне из спрессованного мусора с конвейера, сидела она сама. Точнее, ее призрак с Олимпа. В серебристом платье-нарративе, с безупречной укладкой. Она смотрела на свою разрываемую галлюцинацию и смеялась. Звонко, презрительно, до слез.

– Смотри-ка, – говорила ее прежняя, ядовитая тень. – Стратег, создательница смыслов, а стала полем боя для упрощенных алгоритмов. «Спасти» или «Убить» какой примитив. Я бы создала из этого конфликта такой нарратив, что лайков хватило бы на вечность. Жаль, что ты теперь просто сырье для чужих сценариев. Гнись. Ломайся. Ты всего лишь очередная переменная для их уравнений.

И она, настоящая Даша, зажатая между леденящей паутиной долга и каленым железом миссии, под хохот своего же прошлого «я», закричала. Без звука. Крик был внутри, и он был таким же простым и страшным, как два голоса, которые ее терзали:

– Я НЕ ХОЧУ ВЫБИРАТЬ!

В этот миг и паутина, и кристаллы, и трон, все взорвалось в ослепительной, белой вспышке, осталась только пустота.

Потом появился холод на лбу и на висках, чья-то заботливая рука обдала лицо влажной прохладой. И кошмар отступил, оставив после себя не облегчение, а тяжелое, отчетливое знание. Битва, которая шла в ее бреду, не была игрой воспаленного сознания, это была карта ее будущего.

Сознание вернулось не прояснением, а тяжелой волной тошноты. Даша открыла глаза, и мир не встал на место, он закачался, поплыл боком. Голова была не просто больной, она была чужим телом, раскаленным шаром, втиснутым в череп. Боль пульсировала за глазами, синхронно с ударами сердца, которое колотилось где-то в горле, слабо и часто. Каждый вдох давался с усилием, как будто воздух в бараке был густым сиропом. Сухость во рту была такой, что язык прилипал к небу, а глотать было больно.

Она попыталась приподняться на локте и мир нырнул в черную муть, в ушах зазвенело. Она рухнула обратно на подушку, застонав. Стоны были хриплыми, беззвучными.

– Лежи, лежи, не дергайся.

Голос был тихим, женским, знакомым. Рядом, на соседней койке №41, сидела женщина лет тридцати. Настя, та самая, что в первый день молча шила что-то у окна. В руках у нее была смятая, влажная тряпка. Она осторожно, почти невесомо, положила ее Даше на лоб. Прохлада была не благом, а шоком, заставляющим вздрогнуть все тело.

– Ночью, – тихо сказала Настя, не глядя ей в глаза, будто разговаривала с собой, – ты металась. Температура зашкаливала. Все думали, не вытянешь.

Она помолчала, выжимая тряпку в жестяную миску, стоявшую на полу.

– Все уже знают. Про вчера. Про Стаса. Про его «обогреватель». – В ее голосе не было ни жалости, ни гнева. Был холодный, отшлифованный годами цинизм. – Мерзкий подонок. Но у них, у шевронных, своя каста. Один из его приятелей с желтой нашивкой сегодня в столовой уже косо смотрел на тех, кто вчера в цеху был. Так что молчим, что знаем.

Даша с трудом повернула голову. В полусумраке барака она увидела, как другие женщины, одеваясь или умываясь, бросали на нее быстрые, прикрытые взгляды. Не любопытство, а сочувствие, и что-то еще, была какая-то сдержанная, молчаливая ярость. Не за нее лично, за то, что она олицетворяла: предельную наглость системы, спустившуюся до уровня мелкой, бытовой пытки. Ее борьба, ее упрямое молчание стали не ее личной драмой, а символом. Символом того, что можно не сломаться. И символом того, насколько система готова опуститься, чтобы сломать.

– Держись, стратег, – бросила через проход рыжая «почтальонша», застегивая свой потрепанный комбинезон. – Если сдохнешь, он победит.

Помочь ей встать и одеться пришли две девушки, они делали это молча, без сюсюканий, но и без грубости. Просто как техническую необходимость. Одна поддерживала, другая натягивала на дрожащие руки рукава ее комбинезона. Их пальцы были шершавыми, но движения аккуратными.

– До цеха доведем, – коротко сказала одна.

– Не надо, – прохрипела Даша, чувствуя, как ее предательски подкашиваются колени.

– Надо, – без возражения парировала вторая. – Упадешь по дороге тебе же хуже. А ему повод для нового штрафа.

Логика была железной. Даша замолчала, позволив себя вести.

На улице, в сером, безрадостном свете купола, их уже ждал Вася. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону цехового комплекса. Увидев их, он выпрямился, сделал шаг навстречу.

– Я ей помогу, – сказал он девушкам просто, без предисловий. – Вы на свою смену спешите.

Одна из девушек кивнула, передавая ему Дашу, как передают ценный, но хрупкий груз.

– Смотри не урони, – бросила она, и в ее голосе впервые прозвучала тень чего-то, почти похожего на шутку.

– Постараюсь, – буркнул Вася, пропуская мимо ушей, и осторожно, но крепко взял Дашу под локоть.

Девушки ушли. Даша стояла, опираясь на Васю, и пыталась перевести дух. Воздух, холодный и сырой, обжигал легкие.

– Спасибо, – выдавила она.

– За что? – он не смотрел на нее. – За то, что ты не сдохла вчера? Так это тебе спасибо, а не нам.

Они пошли. Медленно, шаг за шагом. Вася подстраивался под ее семенящую, неуверенную походку. Молчание между ними было не неловким, оно было насыщенным. Насыщенным вчерашней болью, сегодняшней слабостью и тем незримым союзом, который возник между ними после ледяной воды у раковины и его молчаливой поддержки.

– Они все… – начала Даша, не находя слов.

– Знают, – закончил Вася. – Им тоже надоело. Они просто боялись, что ты сломаешься первой. А ты не сломалась. Значит, и они чуть-чуть смелее стали. Он помолчал. – Не думай, что они тебя полюбили. Они просто увидели в тебе свой шанс. Шанс доказать, что не все сломаются. Что даже здесь есть предел их изобретательности.

Ее страдания стали валютой, ее стойкость инвестицией в хрупкую коллективную самооценку всего сектора G-7. Это было страшнее и ответственнее, чем просто сочувствие.

– Держи, – он протянул ей батончик и капсулу с гелем, – ешь.

– Нет, – запротестовала Даша, – это твое, ешь сам.

– Мне не превыкать голодать, а ты сутки ничего не ела, к тому же сегодня омлет, а я в отличие от тебя не люблю яйца, – с улыбкой добавил он.

– Сегодня у меня разгрузочный день. Я буду только твой великолепный кофе, – сказала Даша, забирая у него гелеобразный напиток.

Вася, согласившись с ее выбором, удовлетворенно кивнул.

Они подходили к зловеще знакомым воротам цеха, из-за которых уже доносился нарастающий рокот. Даша чувствовала, как ноги становятся ватными, а живот сжимается от предчувствия. Сейчас снова будет Стас, снова этот взгляд, снова жар.

Вася почувствовал, как она замедлила шаг.

– Ничего, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то странная, едва уловимая уверенность. – Елена сказала, что сегодня так не будет.

Он не успел объяснить, что имеет в виду, потому что в этот момент из-за поворота показалась фигура Стаса. Он уже стоял на своем посту, начищенный и злой. Его глаза, маленькие и блестящие, сразу нашли Дашу, и в них не было вчерашней тревоги. Была чистая, нетерпеливая жажда. Жажда взять реванш, восстановить свой пошатнувшийся авторитет, добить то, что не удалось сломать вчера.

Он сделал шаг навстречу, и его губы растянулись в той самой, сладкой и ядовитой улыбке.

–О! Наша стойкая стратегиня. Ну что, отдохнула? Готова к новым трудовым подвигам в теплой атмосфере? – начал он свою привычную пародию на заботу.

И в этот момент на его поясе, у планшета, раздался звук, которого здесь почти не слышали, не просто бип, а резкая, тревожная трель приоритетного системного оповещения.

Стас замолчал на полуслове. Его улыбка застыла, потом сползла, обнажив оскал раздражения. Он рывком выдернул планшет, его пальцы яростно забегали по экрану. Лицо сначала покраснело, потом побелело.

– Что за… Что это за бред?! – вырвалось у него негромко, но так, что ближайшие работники замерли. – Перевод? Цех Т-4? Уборщик помещений?! Кто это санкционировал? Какая-то ошибка данных.

Он яростно тыкал в экран, пытаясь открыть меню отмены, доступа к логистике. Его движения стали резкими, почти паническими. Это было не просто недоразумение. Это было вторжение в его маленькую вотчину. У него забирали его игрушку, его личную победу, которую он уже считал обеспеченной.

Он поднял взгляд на Дашу, в его глазах горела уже не злорадная жестокость, а чистая ненависть. Не к ней лично, а к тому невидимому врагу, который посмел воткнуть палки в колеса его власти.

– Никуда ты не идешь, – прошипел он, уже не заботясь о тоне. Его голос был низким, насыщенным ядом. – Это явный глюк, сбой в сети. На место, ZDY-7-G-4583. Сейчас же! – Он сделал шаг вперед, чтобы как бы силой поставить ее к конвейеру.

Вася инстинктивно напрягся, но остался на месте. Даша стояла, опираясь на него, и смотрела на Стаса сквозь пелену собственной слабости. В ее опустошенном сознании едва теплилась мысль: «Что происходит?»

30 минут спустя.

Конвейер гудел. Даша, бледная как мел, стояла на своем старом месте. Приказ Стаса, подкрепленный его бешеным взглядом, оказался сильнее таинственного системного сообщения. Она пыталась работать, но мир плыл. Руки дрожали, куски пластика и металла выскальзывали из пальцев, падая мимо контейнеров или на пол. Каждая ошибка вызывала новый прилив злорадства у Стаса, который похаживал рядом, словно стервятник, ожидая окончательного падения.

– Смотри! – рявкнул он, когда она уронила особенно крупный кусок ржавой арматуры с глухим лязгом. – Саботаж. Умышленное снижение эффективности. Это уже не штраф, это протокол о вредительстве. – Он лихорадочно начал что-то вбивать в планшет, его пальцы дрожали от возбуждения. Он видел свой шанс: не просто наказать, а уничтожить ее административно.

И вот, в самый разгар его записывания обвинений, над цехом произошло то, чего не случалось, наверное, годами.

Оглушительный гул машин был разорван. Чистым, металлическим, безжизненным голосом, который шел не откуда-то, а прямо с высоты. С потолка плавно спустился административный дрон, не утилитарный, а гладкий, с камерами и громкоговорителем. Его появление было настолько неожиданным, что несколько человек инстинктивно пригнулись.

Голос, усиленный и безэмоциональный, заполнил все пространство:

– ВНИМАНИЕ, СЕКТОР G-7, ЦЕХ ПЕРЕРАБОТКИ. Нарушение протокола распределения рабочей силы. Объявляется проверка.

В цехе воцарилась мертвая тишина. Даже конвейер, казалось, приглушил гул. Все замерли, уставившись на дрон. Проверка это слово здесь звучало как выстрел.

– Надзорный персонал уровня «Шеврон», код RFA-7-G-0778. Зафиксировано неисполнение приказа о переводе субъекта ZDY-7-G-4583 в цех Т-4. Субъект оставался на старом рабочем месте в течение 32 минут после вступления в силу нового назначения.

Стас застыл. Его лицо из багрового стало землисто-серым. Он не смотрел на дрон, он смотрел в пол, словно надеясь провалиться.

– Начислены штрафные баллы надзорному персоналу за срыв графика работ и создание препятствий системе. Немедленно обеспечить сопровождение субъекта ZDY-7-G-4583 к новому месту назначения. Система контроля активирована.

Тишина стала звонкой. Все взгляды – десятки, сотни глаз – были прикованы теперь к двум фигурам: к побелевшему, мелко дрожащему Стасу и к Даше, которая стояла, не понимая, происходит ли это наяву.

Дрон мягко опустился перед ней, блокируя вид на Стаса.

– Субъект ZDY-7-G-4583 следуйте за мной для перемещения.

Ее ноги сами сделали шаг, она обошла дрон, прошла мимо Стаса. Он не поднял на нее взгляд, он был сломлен не физически, но административно. Публично, на глазах у всей его «армии», ему показали, что его власть – пшик, что есть сила выше, которая может отменить его приказы одной строчкой кода и выставить его виноватым перед всей системой.

Вася смотрел ей вслед. В его обычно усталых глазах горел странный, новый огонь. Надежда? Или просто дикое удивление от того, что правила, оказывается, можно не только терпеть, но и как-то переписывать?

Даша шла за дроном, выходя из цеха в серый свет улицы. Ее тело все еще ныло, голова раскалывалась, но сквозь туман слабости и боли пробивалось острое, леденящее осознание.

Дрон, выполнив свою задачу, резко взмыл вверх и растворился в серой выси под куполом, оставив Дашу одну у глухих ворот цеха. Воздух снаружи, холодный и сырой, ударил по ее горячей коже, заставив вздрогнуть. Она стояла, растерянно оглядываясь. Куда? Зачем? Система приказала следовать, но система исчезла.

Из тени за углом, где ржавые трубы сплетались в уродливый каркас, вышел Лев. Он шел не торопясь, его потрепанный комбинезон сливался с полумраком.

– Ну что, стратег, – произнес он своим сухим, безрадостным голосом, – отстояла свою первую битву? Публично и с преимуществом. Пойдем. Покажу тебе твое новое, настоящее место работы.

Он подошел вплотную, оценивающе окинул ее взглядом – бледное, покрытое испариной лицо, дрожащие руки, запавшие глаза. В его взгляде не было ни капли сострадания, только холодная констатация факта: единица работоспособности временно повреждена.

И, к ее удивлению, он протянул руку, не для пожатия, для опоры.

– Обопрись. Не сдохнешь по дорог, будешь полезнее.

Она, молча, почти на автомате, ухватилась за его локоть. Его хватка была твердой, несгибаемой, как стальная балка. Он повел ее не в сторону жилых секторов, а вглубь лабиринта технических проходов, туда, где свет плафонов становился редким и больным, а под ногами скрипел не бетон, а какая-то крошащаяся подложка. Воздух витал запах сырости и вековой пыли. Здесь не ходили люди, здесь боялись ходить.

Лев остановился у ничем не примечательной, покрытой граффити и ржавчиной металлической заслонки, встроенной в стену. Он с силой дернул ее на себя, раздался скрежет забытых петель. За ней зияла черная щель, узкая, как щель в скале.

– Вперед, – коротко бросил он, пропуская ее.

Даша, все еще держась за стену, протиснулась внутрь. Проход был таким узким, что плечи задевали за холодные, шершавые стены. Под ногами хрустел какой-то мусор. Она шла, почти на ощупь, глубже и глубже в темноту, чувствуя, как паника от замкнутого пространства борется с животной усталостью. Наконец, ее ладонь уперлась не в камень, а в холодный, гладкий металл двери. На ней тускло светился кодовый замок.

За ее спиной раздались шаги Льва. Он мягко отодвинул ее в сторону, быстрыми, точными движениями набрал код. Замок щелкнул. Дверь открылась внутрь беззвучно, на хорошо смазанных петлях.

Их встретил не холод и сырость, а ровный гул работающего оборудования и слабый запах горячего припоя и пластика. Даша замерла на пороге.

Помещение было просторнее, чем его первое логово, и обустроено иначе. Вдоль стен по-прежнему тянулись стойки с серверами, жгутами проводов, паяльными станциями. Но в углу, на относительно чистом пространстве, стояла койка. Узкая, металлическая, с чистым, хоть и застиранным, серым бельем. Рядом был табурет и ящик, заменявший тумбочку.

Лев прошел мимо нее, кивнув на койку.

– Располагайся. Сегодня ты как работник мне все равно ничем не поможешь. Ты больше похожа на выжатый тряпичный фильтр. Отлежись.

Он подошел к одному из мониторов, щелкнул по клавиатуре, не глядя на нее.

– А завтра мы с тобой начнем очень большую, интересную, грандиозную работу. – Он обернулся, и в его свинцовых глазах горел не сарказм, а странная, лихорадочная серьезность. – Я надеюсь, твой острый ум, наконец, даст мне подсказку. Поможет найти ту цель, которая необходима. Потому что я хожу по замкнутому кругу уже слишком долго. Вижу все шестеренки, все провода, но не вижу выхода. Мне нужны свежие силы, свежая мысль. И главное, – он прищурился, – чтобы эта мысль не была затуманена всем этим. – Он махнул рукой, словно указывая на весь купол, на цех, на Стаса. – Поэтому отлеживайся.

Даша медленно, с трудом опустилась на край койки. Мир снова поплыл.

– Но меня нет на рабочем месте, – прошептала она. – В цехе Т-4. Мне начислят штрафы, голод…

Лев фыркнул, звук был похож на короткое замыкание.

– Оставь эти мелочи. Работа в секторе Т-4 по уборке цеха тебя больше не беспокоит. За тебя все делает робот. Они, – он ткнул пальцем в сторону потолка, туда, где была система, – для того и придуманы, чтобы облегчать людям жизнь. Правда, обычно не таким, как мы. Но сегодня исключение.

Он сел за свой стол, спиной к ней.

– Вечером пойдешь в столовую, получишь свой паек, и даже если не хочется, все равно ешь, набирайся сил. Ты мне нужна с работающими извилинами, а не в голодном обмороке.

Он погрузился в работу, его фигура стала просто еще одним элементом в этой подземной мастерской. Даша сидела на койке, чувствуя, как холод металла просачивается сквозь тонкий матрас. Она смотрела на его спину, на мерцающие экраны, на свою койку в этом техногенном склепе.

Она была спасена от Стаса. Приведена в тайную резиденцию. У нее была крыша над головой, пусть и подземная, и покровитель, способный взламывать систему. И долг. Огромный, невысказанный, страшный долг.

Она медленно легла, уставившись в темный потолок, по которому бежали отблески индикаторов. Грандиозная работа. Замкнутый круг. Цель. Слова висели в воздухе, тяжелые и непонятные.

Тишину логова, нарушаемую лишь монотонным гулом серверов и ровным дыханием спящей Даши, разорвал не сигнал, а удар. Глухой, сдавленный, но такой мощный, что качнулись стеллажи и с полок посыпалась пыль. Свет мигнул, погас, и через секунду зажегся вполсилы от аварийных аккумуляторов, отбрасывая нервные, прыгающие тени.

Лев уже стоял у главного консольного стола. На экранах, вместо строк кода, бешено заскакали графики. Скачок температуры, скачок давления, тревожные пики по химическим датчикам в системе вентиляции. Не взлом, техногенная авария и очень близко.

– Вставай, – его голос прозвучал в полутьме резко, как щелчок выключателя.

Даша, вырванная из тяжелого, болезненного сна, открыла глаза и не поняла ничего. Мир дрожал, пахло гарью и чем-то едким, горьковатым. Она видела лишь расплывчатый силуэт Льва, наклоняющегося над ней.

– Что?..

– Пожар. Соседний цех. Вентиляция гонит дым сюда. Вставай, если не хочешь задохнуться в этой норе.

Он не стал долго объяснять. Просто схватил ее за запястье и с силой, не церемонясь, стащил с койки на ноги. Она пошатнулась, едва удерживая равновесие. Боль и слабость навалились с новой силой, но сквозь них пробивался острый, животный инстинкт. Запах гари был слишком реальным, слишком близким.

Лев, не отпуская ее руки, потянул к выходу. Его движения были быстрыми, точными. Он вытолкнул ее вперед в узкий проход, сам протиснулся следом и с силой захлопнул за собой герметичную дверь, щелкнув тяжелым замком. Теперь позади был только дым, медленно заполняющий его святая святых.