И.Д.И.Л.Л.И.Я.

Они вышли на улицу, в тот самый темный, заброшенный проход. Но теперь он был не тихим. Снаружи, из-за поворота, доносился нарастающий гул: крики, беготня, прерывистые, хриплые сирены аварийных дронов, которые уже неслись куда-то, мигая красным.

Лев, все еще держа Дашу за руку, почти потащил ее за собой на звук хаоса. Они выбежали на открытое пространство между корпусами.

Картина была сюрреалистичной. Из ворот соседнего, низкого здания цеха валил густой, черно-серый дым, вырываясь клубами в холодный воздух купола. Окна светились тревожным оранжевым заревом. Люди в серых робах метались: одни тащили шланги от каких-то убогих пожарных кранов, другие выводили или выносили на руках тех, кто был внутри, кто-то кашлял, кто-то кричал, держась за обожженные руки. В воздухе висел едкий запах горелой пластмассы, изоляции и плоти.

И в самом центре этого ада, там, где больше всего было пострадавших, работала Лена. Она не суетилась, она действовала. С ящиком с красным крестом, она накладывала первичные повязки на ожоги, одним взглядом определяя, кого тащить подальше, а кого можно оставить. Ее лицо было сосредоточенным, абсолютно спокойным, лишь губы плотно сжаты. Она отдавала короткие приказы тем, кто был в состоянии их выполнить: «Придержи голову», «Тащи вон туда, подальше от дыма», «Воды ему, но понемногу».

Ее глаза, сканирующие происходящее, на мгновение выхватили из толпы две фигуры, вынырнувшие из темного прохода. Льва, и цепляющуюся за него, бледную как полотно, с расширенными от шока зрачками, Дашу.

Взгляд Лены задержался на них на долю секунды. В нем не было удивления. Была мгновенная, холодная переоценка обстановки.

Даша, тем временем, стояла как вкопанная. Ее мозг отказывался обрабатывать это зрелище. Гул, крики, боль других людей, запах все это било по сенсорам, и без того перегруженным ее собственным состоянием. Она не могла помочь тушить. Она не могла даже подойти близко, ноги были ватными, в глазах темнело. Она просто стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела, как горит чужой ад, чувствуя себя абсолютно бесполезной и чужой.

Пожар постепенно локализовали. Дроны, наконец, принесли какую-то пену. Основной поток пострадавших схлынул. Лена, закончив с последним, кому можно было помочь здесь, выпрямилась, вытерла окровавленные руки о тряпку. Она что-то коротко сказала подлетевшему санитарному дрону, указав на двоих самых тяжелых, и тот плавно понес их в сторону медпункта.

И вот тогда, в наступающей, наполненной гарью и стенаниями тишине, она направилась к тому месту, где стояли Лев и Даша. Не спеша. Ее шаги были усталыми, но не дрогнули ни разу. Она остановилась перед ними, и ее взгляд перешел со Льва на Дашу и обратно.

– Интересное совпадение, – сказала она тихо, но так, чтобы слышали только они. В ее голосе не было вопроса. Была констатация. – Вчера тебя чуть не сварили, сегодня ты переведена, а теперь вы вместе появляетесь там, откуда обычно только крысы бегут при пожаре. – Она посмотрела прямо на Льва. – Объяснишь? Или мне самой догадываться, почему мой новичок пахнет теперь озоном от твоих машин, а не потом с конвейера?

Даша стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела на Лену непонимающими глазами. Весь этот ад, дым, крики, запах паленого, казался финалом какого-то чудовищного сна. Ее собственное тело было тяжелым, отдельным куском боли, который не имел отношения к происходящему.

– Что… что произошло? – выдавила она, и ее голос прозвучал слабым эхом в гуле затихающей суеты.

Лена перевела на нее свой усталый, проницательный взгляд. Она оценила бледность, дрожь в руках, пустой ужас в глазах. И ее ответ был лишен всякой эмоции, как сводка робота-регистратора:

– Ничего сверхъестественного. Взрыв дрона, который был в ремонтном цехе. – Она слегка пожала плечами, жест был небрежным, почти циничным. – Иногда такое случается, стратег. Люди соединяют не те провода, и что-то взрывается. Банально.

Она произнесла это так, словно речь шла о сломанном кране, а не о покалеченных людях, чьи стоны еще доносились со стороны. Это было не равнодушие, это была привычка. Привычка к тому, что в их мире смерть и увечья не трагедия, а статистика. Производственная травма. Просто пункт в отчете для СУЛН.

Ее взгляд скользнул с Даши на Льва, стоявшего чуть поодаль, мрачного и настороженного.

– Вот только обычно, – продолжила Лена тем же ровным тоном, – когда что-то взрывается, из ближайших укрытий не выскакивают стратеги с Олимпа и инженеры-отшельники. Обычно они, наоборот, прячутся глубже. У вас обоих вид людей, которых вспугнули прямо из норы. Совпадение?

Она не ждала ответа, она уже все для себя решила. Она кивнула в сторону пострадавших, которых уносили дроны.

– Мне еще с ними работать. А вам, – ее глаза снова остановились на Даше, – тебе, новенькая, надо бы не здесь стоять. Выделяешься. После пожара прибудут административные дроны на разбор. Лучше, чтобы тебя не видели рядом с эпицентром и с ним. – Она едва заметно мотнула головой в сторону Льва.

Это не было заботой, это было предупреждением, и одновременно предложением скрыться от системы и, возможно, от неудобных вопросов, которые она сама могла бы задать позже.

Лена бросила на них последний, оценивающий взгляд, не гневный, а деловой. Как на две единицы непредвиденного осложнения в ее четком графике работ по ликвидации ЧП.

– Поэтому давай, стратег, – ее голос стал резче, без намека на прежнюю, уставшую теплоту. – Ты иди к себе в барак. И не забудь зайти в столовую, забрать свой паек. Лежать будешь так хоть на полный желудок.

Она перевела взгляд на Льва. В ее глазах загорелось что-то холодное и непреклонное.

– А ты, – она произнесла это слово с легким, но отчетливым презрением, – забейся обратно в свою нору, из которой выполз. И не попадайся мне на глаза. У меня и так сегодня хлопот выше крыши без твоих подпольных игр.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и четкими, быстрыми шагами направилась обратно к почерневшему, дымящемуся зданию цеха, где уже начинали сновать дроны с камерами, первые ласточки системного разбора полетов. Ее спина была прямой, поза – позой человека, который контролирует территорию, даже если эта территория ад.

Лев смотрел ей вслед, и его лицо, освещенное отблесками еще тлеющих огней, было каменным. Ни злости, ни страха. Лишь глубокое, сосредоточенное раздражение.

Он резко обернулся к Даше.

– Слышала? Иди. Поешь. Отлежись. – Его тон был таким же рубленым, как у Лены, но в нем слышалось не приказ старшей по смене, а инструкция оперативному активу. – Завтра с рассветом будь у входа в 7-й тоннель, у теплообменника. Знаешь, где?

Она, все еще оглушенная, машинально кивнула. Где-то краем сознания она это место помнила.

– Без опозданий. Теперь, после этого, – он кивнул в сторону пожара, – моя нора, возможно, «засвечена». Надо менять локацию. А тебе надо появиться в своем бараке и на раздаче пайка обязательно, чтобы в системе был след. Поняла?

Он не стал объяснять больше. Даша и так едва держалась на ногах. Он лишь коротко, почти не глядя, кивнул в сторону жилого сектора и сам растворился в тени ближайшего технического прохода, будто его и не было.

Даша осталась одна в полутьме, пахнущей гарью и болью. Приказ Льва и рекомендация Лены совпадали, но исходили из противоположных полюсов. Одна велела исчезнуть из ее поля зрения, другой – отметиться в системе. Оба смотрели на нее не как на человека, а как на проблему или инструмент.

Она сделала шаг, потом другой, и неуверенно поволокла ноги в сторону барака. Ее путь лежал мимо столовой. Механически, как запрограммированный автомат, она получила свою миску с серой массой. Не чувствуя вкуса, не чувствуя голода, она съела несколько ложек, потому что так было надо. Потому что топливо.

Вернувшись в барак, она рухнула на свою койку. Тело горело, голова гудела. Но сквозь физическую немощь прорывалось новое, леденящее чувство.

Она больше не была просто выживальщиком. Она была пешкой, которую только что одновременно заметили два могущественных игрока на этой темной доске. И теперь оба наблюдали за ее ходом. И один неверный шаг в сторону ли Льва, или навстречу Лене, мог означать крах.

Она закрыла глаза, но сон не шел. Перед веками стояло зарево пожара, холодные глаза Лены и уходящая в темноту спина Льва.

Ее вырвали из небытия не звуком, а хваткой. Жесткой, неумолимой. Кто-то тряс ее за плечо. Даша открыла глаза, и в полумраке над ней стояла Лена. Но это была не та Лена, к которой она привыкла, усталая, с грустной улыбкой. Ее глаза в свете дежурной лампы метали молнии. Дыхание было прерывистым, скулы напряженными, будто она с огромным усилием сдерживала крик.

– Вставай, – прошипела она, и ее голос был похож на скрежет ржавого ножа. – Тихо. Иди за мной. Сейчас.

Она не ждала согласия, она уже развернулась и шла вдоль коек, ее силуэт был резким, как лезвие. Даша, все еще оглушенная, поплелась следом, на ходу натягивая комбинезон. Они вышли в холодный коридор и Лена резко толкнула дверь в санузел.

Внутри пахло хлоркой и сыростью. Лена зашла в самую дальнюю душевую кабинку, откинула занавеску и втолкнула туда Дашу. Сама вошла следом и дернула занавеску. Тесное пространство, пахнущее плесенью и мылом, стало камерой для допроса.

– Зачем? – вырвалось у Лены, и это был не вопрос, а обвинение, выплеснутое прямо в лицо. Ее обычно спокойные руки сжались в кулаки, она задышала чаще. – Зачем вы это сделали? Ты и твой технарек-изгой.

Даша попятилась, ударившись спиной о холодную кафельную стену. Она не понимала.

– Что… Стас?

– Да, Стас, черт возьми! – Лена ударила кулаком по стенке кабинки. Негромко, но с такой силой, что металл глухо звякнул. – Вы его прилюдно унизили. Дроном. На глазах у всего цеха. Ты думаешь, это победа? Это катастрофа!

Она говорила слишком тихо для ярости, так говорят те, кто боится, что стены тоже слышат.

Она зашагала взад-вперед в тесном пространстве, два шага туда, два обратно, как зверь в клетке.

– Я годами с ним работала. Годами сглаживала, договаривалась, подсовывала ему отчеты, где он молодец, принимала на себя его тупую злобу, чтобы он не трогал людей. Я… – голос ее на мгновение сорвался, в нем прозвучала не ярость, а отчаянная усталость многолетней, невидимой войны. – Я ограждала их от него. А вы взяли и ткнули его носом в грязь на потеху всей зоне.

Она остановилась, упершись ладонями в стенки, склонив голову. Ее плечи вздрагивали.

– А теперь он зол. И не просто зол, он смертельно обижен и напуган. И он срывается на всех. Не на тебя. Ты уже вне досягаемости, сисадмин твой прикрыл. На Василия, на женщин с твоего участка, на любого, кто сегодня не так посмотрел. Он уже пустил слух по всему G-7: кто будет связываться с тобой, с твоими друзьями, получит такое, что и до Желтого сектора не дотянет. И у него есть друзья, такие же шевронные гниды. Теперь под ударом десятки людей. Из-за вашего эффектного спектакля.

Она подняла на Дашу взгляд. В ее глазах не было ни капли прежнего тепла. Только ледяная ярость и боль человека, чью титаническую, незаметную работу грубо сломали.

– Я бы и сама его наказала, – прошептала она со странной, почти интимной жестокостью. – По-тихому, анонимно. Может, даже сильнее, чем вы. Устроила бы несчастный случай с тем же дроном, но тихо, чтобы никто не знал, откуда ветер дует, чтобы не было цели для мести. А выдаже не представляете, что вы натворили. Вы развязали войну, которую нельзя выиграть одним красивым хаком. И вся ответственность за то, что будет теперь, – она ткнула пальцем в грудь Даше, – на вас двоих. Ты поняла? Поняла, стратег?

Она выдохнула, и из нее будто вышел весь пар. Ярость сменилась пугающей, бездонной усталостью. Она смотрела на Дашу, но, казалось, уже не видела ее. Видела последствия. Сломанные жизни, страх, новую волну жестокости, которую ей придется снова годами сдерживать.

– Все. Иди, и передай своему кукловоду, – она произнесла это слово с леденящим презрением, – что следующий его блестящий ход может стоить кому-то жизни. Не его. Не твоей. Чьей-то настоящей.

Лена отдернула занавеску и вышла, не оглядываясь. Ее шаги затихли в коридоре.

Даша осталась стоять в холодной, темной душевой. Слова Лены висели в спертом воздухе, тяжелее любого удара. Она чувствовала, как по спине бежит холодный пот. Это была не просто злость. Это была правда.

Она думала, что переиграла Стаса, что это победа. А на самом деле она просто отдала приказ на избиение других. Вася. Те женщины, что помогали ей. Люди, которых она даже не знала.

Лена была права. Они были идиотами. Красиво взломали систему, не подумав, что система это не только код, а еще и люди. И самые страшные в ней не алгоритмы, а такие вот обиженные, мстительные крысы вроде Стаса.

Чувство триумфа, осторожной надежды, что появилось после ухода Льва, испарилось. Его сменила тяжелая, свинцовая вина и новый, куда более страшный вопрос: что теперь делать? Как остановить то, что они сами запустили?

Глава 8

Ночь не была сном. Ночь была сухим, беспощадным анализом катастрофы. Мысли Даши метались по кругу, как пойманные в ловушку дроны, натыкаясь на одни и те же острые грани: Вася, женщины у цеха, Настя с мокрой тряпкой, рыжая девушка, любой, кто просто кивнул ей на улице. Каждый нейтральный взгляд, каждое молчаливое действие помощи теперь обретало цену возможной мести Стаса. Лена не драматизировала. Она нарисовала карту минного поля, и Даша теперь с ужасом понимала, что сама, своим «спасением», активировала все мины вокруг тех, кто был рядом.

Чип на ее запястье взвизгнул вибрацией в пять утра не как надзиратель, а как спасение. Резкий, электрический разрыв этого порочного круга мыслей. Пора вставать, пора действовать, пора идти туда, где, возможно, будут ответы, ко Льву.

Она одевалась механически. Женщины в бараке молчали, избегая ее взгляда. Слухи, должно быть, уже сделали свое дело. Она была не жертвой, а источником угрозы. Она не ждала помощи и не предлагала ее. Ее план был прост: пройти к точке встречи со Львом, но сначала поесть. За прошедшие двое суток она практически ничего не ела, и слабость грозила перейти в необратимый упадок сил, который сделает ее бесполезной для всех, включая себя.

Столовая встретила ее знакомым запахом дезинфекции и тихим, но ощутимым напряжением. Люди отводили глаза, когда она проходила к автомату. Она приложила чип, ожидая один паек. Машина щелкнула, завибрировала и выдала несколько серых брикетов и капсул с гелем. Система зафиксировала пропущенные выдачи. Логично. Справедливо. На пару дней у нее будет запас.

С приятной, но немного громоздкой ношей в руках она развернулась, чтобы уйти, и столкнулась с живой, серебристой стеной. Майя. Она стояла, заложив руки за спину, блокируя узкий проход между столами. Ее макияж был безупречным, платье чуть более потертым, но осанка была вызовом. Глаза, подведенные черным, смотрели на Дашу не с ядом, а с холодным, изучающим любопытством.

– О, – протянула Майя в ту тишину, что наступила вокруг. Ее голос был громким, сладким и нарочито ядовитым. – Смотрите-ка, у нашей звездной беглянки сегодня праздник. Целое богатство. Три пайка. Неужели за особые заслуги? Или это аванс от нового покровителя?

Даша попыталась обойти ее слева. Майя сделал шаг, снова преградив путь.

– Отойди, – тихо, почти беззвучно выдавила Даша, глядя в пространство за ее плечом. – Со мной сейчас небезопасно. Пожалуйста, дай пройти.

– Небезопасно? – Майя фыркнула, играя на публику. Она обвела взглядом притихший зал. – Для кого? Для меня? Или для тебя? Может, тебе просто стыдно, что у тебя три пайка, а у честных работяг один? Откуда богатство-то, стратег? На сортировке золото нашла?

Это была провокация грубая и демонстративная, но в глазах Майи, под слоем фальшивой насмешки, Даша вдруг увидела нечто иное, расчет. Острый, отчаянный расчет. У Майи не было Льва, у нее не было красного шеврона Лены, у нее был только этот спектакль, и она сейчас режиссировала его в реальном времени.

Она защищает себя, осенило Дашу. Прилюдно, показывая Стасу и всем, что она мой враг, что она не поможет, что мы в ссоре.

Игра была опасной, но единственно возможной. Даша почувствовала, как холодная ясность стратега вытесняет панику. Она подняла голову и позволила губам растянуться в тонкую, презрительную улыбку.

– Богатство? – ее голос зазвучал громче, с той самой, знакомой по Олимпу, ледяной вежливостью. – Это называется «расчет по долгам системы», Майя. Но тебе, наверное, сложно понять. Ты привыкла, что все падает с неба, да? Или из рук поклонников. А когда не падает, то начинаешь клянчить у соседей?

В зале пронесся сдавленный смешок. Майя вспыхнула, но не от обиды, от азарта. Игра была принята.

– Клянчить? У тебя? – она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до интимной. – Мне? Жалкие крохи обнуленной неудачницы? Я, Майя Светлова, могу позволить себе выбирать, с кем общаться. И ты в мой список не входишь. Никогда не входила и не войдешь. Ты грязь с конвейера, которую зачем-то оттащили в сторонку, но запах-то остался.

– Зато мой запах – честный труд, – парировала Даша, тоже делая шаг навстречу, чтобы их лица почти соприкасались. – А от тебя, дорогая, пахнет дешевым парфюмом и отчаянием. Ты так стараешься казаться той, кем была. А я уже стала той, кто выживает, без фантазий.

Они стояли нос к носу, две фигуры в сером зале, и воздух между ними искрился ненавистью, которую половина присутствующих приняла за чистую монету. Это была дуэль на публику, и каждая фраза была ударом, рассчитанным на зрителей.

Майя вдруг резко наклонилась, ее губы оказались в сантиметре от уха Даши. Искусственные локоны коснулись щеки, и в этот момент, под прикрытием этого агрессивного жеста, в ухо Даши прошептали не яд, а три быстрых, отчетливых слова:

– Спасибо. Будь осторожна.

Потом Майя отшатнулась так же резко, как и наклонилась. Ее лицо снова исказилось маской ярости.

–Ты поняла меня? – крикнула она на весь зал, тыча пальцем в пространство перед собой. – Я не шучу. Запомни это.

И она развернулась, отбросив воображаемую пыль с плеча, и гордо пошла к раздаче, оставив Дашу стоять с тремя пайками в оцепеневшей тишине.

Конфликт состоялся, его увидели, его услышали. Слух о том, что Майя Светлова публично оскорбила и пригрозила новенькой, разлетится по G-7 быстрее любого официального уведомления. Майя обеспечила себе алиби. А Даша получила предупреждение и странный, краденый знак солидарности, оплаченный этим грубым спектаклем.

Сжав в белых от напряжения пальцах свои пайки, Даша прошла к выходу. На нее больше не смотрели с открытым страхом. Смотрели с любопытством к участнице нового скандала. Это было лучше, это было безопаснее для всех, кроме нее самой.

Она вышла на улицу. Впереди был долгий путь к теплообменнику и Льву. И теперь, помимо вины и ответственности, у нее был новый, горький навык: язык публичной вражды, как единственный возможный способ защиты в этом прогнившем насквозь мире.

Даша почти бежала по серому, узкому проходу вдоль массивных, вибрирующих труб теплоцентрали. Воздух здесь был гуще, пах перегретым металлом и пылью. Тусклый свет редких аварийных плафонов отбрасывал на стены уродливые, прыгающие тени. И в одной из таких теней, сливаясь с очертаниями запасного люка, она увидела его. Неподвижный, широкоплечий силуэт.

– Лев, – ее голос сорвался на полушепот, полный облегчения и новой, свежей паники. Она ускорила шаг, спотыкаясь о неровности бетона, и почти подбежала к нему, хватая его за рукав грубого комбинезона. – Лев, ты не представляешь, что мы натворили. Мне Лена такое рассказала.

Она зашептала торопливо, слова вырывались пулеметной очередью, спотыкаясь друг о друга.

– Он срывается на всех. На Василия, на женщин с участка. Он пустил слух, что кто свяжется со мной… Я не представляю, что мы с этим будем делать. Как теперь из этого выпутаемся? Но нужно что-то сделать. Давай ты взломаешь систему этого Стаса, давай ты его еще раз обнулишь, давай сделаем хоть что-нибудь. Она вцепилась ему в руку, судорожно тыча в его ладонь свои пайки, которые несла.

– Возьми. Это все, что у меня есть. Хочешь, у меня есть шоколадка, я сохранила ее на крайний случай, но я отдам ее тебе. Только сделай что-нибудь. Хоть как-то защити этих людей. Я прошу тебя.

Ее голос, начавшийся как отчаянный шепот, к концу сорвался на громкую, почти истеричную ноту. В ее глазах, широко раскрытых в полутьме, стояли слезы бессильной ярости и вины. Она трясла его руку, ее собственное тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

Лев не отстранился, не перебивал. Он стоял и смотрел на нее своим обычным, свинцовым, безэмоциональным взглядом, пока она выплескивала этот поток паники. Когда она закончила, на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким гулом машин.

Потом он резко, с силой высвободил свою руку из ее хватки. Движение было не грубым, но окончательным.

– Остановись, – произнес он. Его голос прозвучал не громко, но с такой холодной, режущей четкостью, что он перекрыл все ее внутренние вибрации. – Стой. Не нужно мне ничего. И не ори. – Он окинул взглядом пустой туннель, будто проверяя, не привлекли ли они внимания.

Он повернулся и жестом, коротким и не терпящим возражений, показал в сторону черного, почти незаметного пролома в стене между двумя массивными заслонками.

– Туда. Иди. Быстро.

Даша, все еще подавленная, но приглушенная его тоном, послушно юркнула в указанную щель. За ней проследовал Лев. Они оказались в низком техническом коридоре, где можно было идти только согнувшись. Воздух был спертым, пахло вековой пылью и старой изоляцией. Через несколько метров Лев отодвинул в сторону панель из пористого материала, за которой оказалась обычная, обшарпанная дверь. Он ввел код.

Новое укрытие было меньше предыдущего. Тесная комната, вырубленная, казалось, прямо в теле купола. Вдоль одной стены находилась стойка с мигающим оборудованием, монитором и клавиатурой. В углу была та же аскетичная койка. Никаких лишних предметов. Убежище на один раз.

Лев закрыл дверь, щелкнул замком, и только тогда обернулся к Даше, которая стояла посреди помещения, все еще сжимая в руках пайки, как какой-то абсурдный пропуск или взятку.

– Теперь, – сказал он тем же ровным, лишенным всяких ноток тоном, – объясни толком, без истерик, только факты. Что сказала Лена? Что делает Стас? И, – он прищурился, – что это за идиотская идея про «обнуление» и шоколадку? Ты думаешь, я играю в благородного разбойника, который мстит за обиженных за паек или конфету?

Его слова били по ней, как струи ледяной воды. Не со злости, а с презрением к нелогичности. Ее эмоции, ее чувство вины, ее отчаяние, все это было для него просто шумом, помехой в работе. И в этом безжалостном рационализме было что-то одновременно пугающее и отрезвляющее.

Лев ткнул пальцем в сторону шаткого табурета у стойки с оборудованием. Даша, все еще чувствуя дрожь в коленях, опустилась на табурет. Холод металла просочился сквозь ткань комбинезона. Она заставила себя дышать ровно и начала, выжимая из потока ночного кошмара сухие данные.

– Лена приходила ночью. Заявила, что годами контролировала Стаса и ему подобных. Подделывала отчеты, давала поблажки, чтобы они набирали баллы и не срывались на людях. Ее методы сдерживали их агрессию. Теперь баланс нарушен. Стас публично унижен, напуган и зол. Он и его «друзья» с желтыми шевронами будут мстить. Цель все, кто со мной контактировал: Вася, женщины с участка, возможно, даже те, кто просто здоровался. Для них я теперь не спасшаяся, а источник угрозы.

Она выложила информацию, как отчет, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Закончила и ждала, уставившись в серый пол.

Лев молчал пару секунд, его пальцы барабанили по краю стола.

– И? – спросил он, наконец. – Ее предложение? Ее план? Или она просто пришла поплакать?

– Она обвинила нас. Сказала, что мы начали войну, которую нельзя выиграть одним взломом, что теперь ответственность на нас.

Лев фыркнул, коротко и сухо.

– Ответственность. Пафосно. Практический вывод из ее слов: теперь любой контакт с тобой это смертный приговор для контактирующего. Верно?

Даша кивнула.

– Так что же ты предлагаешь, стратег? – в его голосе прозвучала едкая искра. – Обнулить Стаса? Подарить ему сердечный приступ через чип? Это технически тривиально. – Он повернулся к монитору, ткнул несколько клавиш. На экране всплыл профиль Стаса с колонками цифр. – Видишь? Его баллы. Я могу их обнулить, могу списать, могу даже… – его пальцы замелькали, – записать их на счет какого-нибудь Василия или размазать по сотне счетов, или сделать так, что это будет выглядеть, будто Стас, ослепленный великодушием, раздал все свое состояние униженным. Технически это задача на пять минут.

Даша приподняла голову, в ее глазах вспыхнула искра надежды.