И.Д.И.Л.Л.И.Я.

Не просто до отсутствия звука, до ватной, глухой тишины, которая давила на барабанные перепонки. Темнота была не просто черной. Она была плотной, почти осязаемой, как черная масляная пленка, обволакивающая со всех сторон.

Даша замерла, прижавшись спиной к уже несуществующей двери. Дыхание казалось ей невероятно громким. Она заставила себя дышать медленнее, глубже, пока сердце не перестало молотить где-то в горле, а опустилось на место, в грудь, где оно билось тяжелыми, отчетливыми ударами – тук-тук-тук – словно отбивая ритм ее страха.

Она ждала. Не знала, сколько. Минуту? Пять? Время в темноте теряло свойство. Она ждала, пока глаза перестанут искать несуществующий свет и начнут обманывать ее саму. Сначала была полная чернота. Потом появились призрачные, плывущие пятна, рожденные сетчаткой от напряжения. Потом, наконец, они начали цепляться за что-то реальное. Еле уловимая, зеленоватая полоска где-то внизу, в метрах десяти. Слабый контур стены, выточенной не человеческими руками, а машиной, слишком ровный, слишком бездушный. Очертания чего-то круглого, вмурованного в пол. Люк? Вентиляция?

Вот он, подумала она с ледяной яростью, пробирающейся сквозь страх, абсолютный ноль. Не на экране рейтинга, а в реальности.

«Ты не просто упала на дно, Дарья Воронцова, ты провалилась под дно, в пространство, которого в твоих нарративах не существовало».

Мысль была настолько абсурдной, что ее сперва кольнула паника, а следом короткая, сдавленная истерика, вырвавшаяся горьким пузырем смеха в мертвую тишину. Она заглушила его ладонью, прижатой ко рту. Звук был кощунственным в этой гробнице.

Она двинулась, но не шагом, а плавным смещением центра тяжести, как ее когда-то учили двигаться в виртуальных симуляциях тактических операций. Пятка, носок. Тишина. Она стала обретать форму в темноте: бесшумный призрак в сером комбинезоне, скользящий по лабиринту, выгрызенному в теле планеты.

Сердце все еще колотилось, но уже не от чистого страха, от интриги, от жгучего, нестерпимого любопытства. Что она увидит? Что за мир скрывается под миром ее унижения? Она мечтала когда-нибудь оказаться вне купола, на Диких землях. Никогда под ним. Это была инверсия всех ее ожиданий, и от этого становилось одновременно жутко и захватывающе.

Она шла, сверяясь с шершавой бумагой карты пальцами больше, чем глазами. Направо. Проход сузился так, что плечи задевали стены, покрытые скользким на ощупь налетом. Направо. Здесь пахло озоном и перегретым металлом. След дрона? Налево. И тут запах сменился на затхлый, гнилостный, как запах старой воды, плесени и чего-то органического, давно умершего.

И вот он, зал.

Он был не огромным, а скорее просторным карманом в тесноте тоннелей. Освещение здесь было очень скудное, не освещение, а скорее насмешка над ним. Тусклые, мерцающие светодиоды, вмурованные в стены на огромном расстоянии друг от друга. Они не освещали, они подчеркивали темноту, отбрасывая длинные, искаженные тени. Свет был холодным, синевато-белым, болезненным. Он позволял не видеть, а угадывать.

Даша замерла у входа, вжавшись в выступ стены.

Стены здесь не были гладкими. Они были исчерчены глубокими, параллельными бороздами, оставленными бурами машин. Это не было строительством, это было поеданием. Планета здесь была прогрызена, как яблоко червяком. Потолок низкий, давящий, кое-где подпертый кривыми, ржавыми балками, явно человеческая, отчаянная попытка удержать все это от обрушения.

Пол уходил куда-то вниз, в еще более густой мрак, и был покрыт слоем серой, мелкой пыли, перемешанной с осколками камня и какими-то блестящими, словно чешуя, обломками. Повсюду валялись артефакты бессмысленного труда: раздавленные канистры, клубки оборванного кабеля, скелет какого-то небольшого транспортного дрона с торчащими, как ребра, спицами.

Воздух стоял неподвижный, мертвый. Холодный, с привкусом железа и камня. И тишина, тишина была здесь иной. Не глухой, а насыщенной отдаленным, еле слышным гулом машин где-то в глубине, скрежетом металла по камню, каплями воды, падающими с потолка в лужицы с мертвенным, маслянистым отблеском. Кап, кап, кап, словно метроном этого подземного ада.

И где-то там, в центре зала, уходя в черную бездну, висела та самая веревочная лестница, грубая, вся в узлах. Она раскачивалась почти невидимо, будто ее только что коснулись или будто снизу на нее дул ветер из преисподней.

Даша стояла, впитывая это всем нутром. Волнение сменилось благоговейным ужасом. Она смотрела на эти шрамы на теле мира, на эти жалкие огоньки, на эту лестницу в никуда, и понимала: это и есть настоящее лицо системы. Не голограммы Олимпа, не конвейер Серой зоны. Это ее пищевод. Безликий, бездушный, бесконечно жрущий механизм. И она стояла прямо в его глотке.

Она сделала шаг вперед, и ее ботинок мягко хрустнул на каменной крошке. Звук был чудовищно громким. Она застыла, прислушиваясь. Ждала, что из тьмы внизу на этот хруст ответит щелчок, жужжание, луч света.

Но ответила только тишина и бесконечный, всепоглощающий холод.

Даша двинулась дальше, к центру зала, к той висящей веревочной лестнице. Ее глаза, привыкнув к полутьме, начали выхватывать детали. Вот глубокая царапина на стене, оставленная ковшом бура. Вот пятно странного цвета, похожее на въевшуюся ржавчину или, что тоже вероятно, что-то органическое, давным-давно истлевшее. Она обошла скелет дрона, и ее нога зацепилась за что-то, торчащее из-под слоя пыли.

Не камень, что-то податливое, издавшее тихий шелест. Она наклонилась, отбросила горсть серого порошка. Из-под него показался уголок ткани. Не синтетической робы, а чего-то другого. Простой хлопок, выцветший до неопределенного серо-голубого, но с угадываемым когда-то рисунком в мелкие цветочки.

Сердце Даши екнуло не от страха, а от чего-то острого и щемящего. Это было чужое. Настолько чужое, что не вписывалось ни в Олимп с его голограммами, ни в утилитарный ужас СЗ. Она потянула за край. Ткань, прогнившая от времени, расползлась в пальцах, но под ней что-то тускло блеснуло тускло, как кусочек ржавого металла.

Она расчистила площадку руками, сдирая пыль и мелкий щебень. Это была коробка. Небольшая, прямоугольная, с чуть скругленными углами. Крышка держалась на одном торчащем ржавом штырьке, когда-то тут была защелка. На крышке едва читались буквы, стертые временем, и рисунок, какой-то кремовый торт с вишенкой. Реклама какого-то доисторического лакомства.

Даша осторожно приподняла крышку. Она отломилась с сухим, печальным хрустом, но то, что лежало внутри, было укрыто от пыли и влаги. Чьи-то заботливые, торопливые руки обернули содержимое в еще один слой ткани и во что-то похожее на большой вощеный пакет, который теперь был хрупким, как осенний лист.

Разворачивать это в темноте и холоде казалось кощунством, но любопытство было сильнее. Она присела на корточки спиной к стене, прикрыв собой коробку от возможного взгляда из темноты, и аккуратно, дрожащими от холода, волнения и адреналина пальцами, вскрыла древнюю упаковку.

Внутри, в странном, мумифицированном порядке, лежало наследство.

Первое, что она вынула, лежало сверху, будто его положили в последний момент. Тетрадка. Самый обычный школьный предмет, знакомый до слез даже ей, выросшей в цифре. Бумага была жесткой, потемневшей по краям, но не рассыпалась. На обложке был нарисованный от руки котенок и старательная надпись карандашом: «Дневник. Собственность Кати. Не читать!!!». Восклицательных знаков было три, и они были подчеркнуты.

Даша не стала читать, не здесь, не сейчас. Это требовало тишины и света. Она положила тетрадь на колени, ощутив ее вес тяжелый, реальный.

Под тетрадью лежало несколько листов, вырванных, видимо, из альбома. Рисунки. Фломастерами, которые выцвели в призрачные пастельные тени: розовый стал блекло-сиреневым, зеленый – болотным. Но сюжеты читались ясно. Дом с трубой (настоящий дом!). Солнце с лучиками во все стороны. Щенок. Семья: папа, мама и двое детей, мальчик побольше, девочка поменьше. На последнем рисунке была тщательно, с любовью выведена кукла. У нее были нитяные волосы, пришитые пуговицы-глаза и широко растянутый рот-нитка. Подпись: «Моя Алиса. Она смеется».

И тут взгляд Даши упал на нее, на куклу. Она лежала в самом низу, аккуратно свернутая в тряпичный кокон. Даша осторожно развернула сверток.

Это была Алиса. Та самая, с рисунка. Тряпичная, набитая чем-то упругим. Ее платьице из той же цветочной ткани почти истлело, но сама кукла нет. Вышитые глаза смотрели в пустоту черными точками. Нитка-ротик застыла в той самой улыбке. Рядом, завернутое в обрывок фольги, лежало другое платьице, крошечное, сшитое из голубого носового платка, с кружевной тесьмой по подолу. Работа тонкая, любящая.

И еще там был гладкий, отполированный до блеска камушек, «самоцвет».

Но последним, на самом дне, был листок в клетку, сложенный вчетверо. Взрослый почерк, торопливый, почти нечитаемый от влаги, но одно слово пробилось сквозь время как крик: «…позаботьтесь…». И подпись, сливающаяся в одно пятно.

Даша сидела на корточках в ледяном подземелье, держа в одной руке тряпичную куклу, а в другой дневник девочки, которой не было уже полтора века. И ее накрыло не чувство, ее накрыла тишина. Тишина такого масштаба, по сравнению с которой мерк даже грохот конвейера. Тишина всей исчезнувшей эпохи, упавшая ей на ладонь.

Она не плакала. В ее горле стоял ком, холодный и плотный. Она думала не о Кате. Она думала о том, кто это спрятал. Взрослый? Старший брат? Они засовывали эту коробку в щель, торопливо заваливали камнями, может быть, уже слыша гул системы безопасности. Последний акт любви. Последняя надежда: «Кто найдет, позаботьтесь…».

А нашла она, Дарья Воронцова, человек без будущего. Стратег, который только что понял, что самая важная битва не за место под куполом, а за право этой тряпичной ухмылки существовать в мире, где даже дети только «ресурс».

Она аккуратно, с невероятной, почти священной бережностью, завернула Алису обратно в тряпичный кокон, вместе с платьицем и камушком. Дневник и рисунки положила сверху. Закрыла коробку обломком крышки и, прижав эту хрупкую громадину прошлого к груди, поднялась.

Маршрут назад она прошла быстрее. Не потому что торопилась. Потому что теперь она несла не просто артефакт, она несла долг незнакомой Кате. Тому, кто просил позаботиться. И, странным образом, себе самой той части, которую «обнуление» еще не добило до конца.

Дорога обратно казалась короче. Может, потому что карта уже не была загадкой. Может, потому что тяжесть коробки в ее руках была весомее любой карты. Весом прошлого, которое теперь беззвучно кричало в ее груди. Она шла, обходя знакомые выступы, думая не о маршруте, а о нитяной улыбке Алисы и о слове «позаботьтесь», вмерзшем в бумагу.

Именно поэтому она пропустила торчащий обломок арматуры. Ее нога зацепилась за него, тело, потеряв равновесие, рванулось вперезд. Она инстинктивно вжала коробку в себя, подставив плечо для удара о стену. Удар пришелся глухо, больно, но не это было страшно. Страшно было то, что ее свободная рука, пытаясь ухватиться, с грохотом обрушила кучу рыхлой каменной крошки и старого, проржавевшего кабеля. Грохот покатился по туннелю, множась эхом, как выстрел в тишине склепа.

Мгновенная тишина потом жужжание.

Оно появилось не из темноты впереди, а откуда-то сверху, из вентиляционной шахты, которую она не заметила. Низкое, ровное, неумолимое. Свет не зажегся, это было хуже. В полной темноте, где ее глаза были единственным инструментом, появился тот, кто видел иначе.

Дрон.

Он выплыл из черного прямоугольника шахты, как хищная, стрекозиная тень. Формой, как угловатый шар размером с человеческую голову, опоясанный кольцом роторов. Никаких ламп, только тусклое свечение сенсоров инфракрасных, ультразвуковых, бог знает каких еще.

Вспышка паники была острой и мгновенной. «Прижмись к стене. Стань частью пейзажа. Они следуют по маршруту. Ты только лишь помеха». Инструкция Льва пронеслась в голове четким, холодным текстом. Она не думала, она застыла. Прижалась спиной к шершавой, ледяной поверхности, вжала голову в плечи, сжала коробку так, что пальцы онемели. Дышала через нос, мелкими, беззвучными глотками, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках, грозя выдать ее этим громовым стуком.

Дрон завис в метре от нее. Он не «смотрел», он сканировал. Слышно было тонкое, высокочастотное пиканье работы сонара. Луч невидимого света скользнул по ее ногам, по коробке, по стене за ее спиной. Она мысленно представила себя камнем,ч астью стены, бесформенным, неживым мусором. «Я не здесь. Меня нет. Я пыль».

Прошло десять секунд, десять вечностей. Дрон пискнул еще раз, развернулся на месте. Его алгоритм, очевидно, не нашел цели. В протоколах сканирования заброшенных тоннелей не было категории «живой нарушитель». Были «движение», «тепловая аномалия», «несанкционированное вмешательство в инфраструктуру». Замершая, холодная человеческая фигура с коробкой хлама не подпадала ни под один параметр. Это был сбой в статистике, белый шум.

С тихим, почти разочарованным гулом дрон развернулся и скрылся обратно в шахте. Жужжание затихло, растворившись в далеком гуле машин.

Даша не двинулась с места еще минуту. Потом выдохнула, долго, дрожаще, выпуская наружу весь сжатый внутри ледяной ужас. Только теперь она почувствовала боль в плече и холодный пот на спине. И поняла главное, что ее заметили не люди, машина. А у машины есть память. Пусть сейчас ее сочли помехой, но факт вторжения был зафиксирован. Запись с сенсоров дрона улетела в недра СУЛН. Возможно, от нее отмахнутся как от погрешности, а возможно и нет.

Эта мысль придала ее движениям новую резкость. Она уже не шла, почти бежала по последним метрам туннеля, пока не нащупала в темноте шов заслонки. Три нажатия в нужных точках – щелк, щелк, щелк – и она вывалилась обратно в знакомое техпространство, где пахло озоном и ждал Лев.

Он стоял у стола, не оборачиваясь, изучая данные на экране.

– В рамках допустимого, – произнес он своим сухим, лишенным эмоций тоном, будто она вернулась из соседней комнаты, а не из-под земли. – Задержка семь минут. Причина?

– Дрон, – выдохнула Даша, все еще прислоняясь к задвинувшейся панели. – Я зацепилась, подняла шум. Он прилетел.

Лев медленно повернулся. В его глазах не было ни укора, ни тревоги. Был интерес.

– Сработал датчик вибрации или акустический триггер. Стандартно. И?

– Я замерла. Он отсканировал и улетел.

– Ультразвуковой сканнер, – констатировал Лев. – Слепой на статичные объекты. Ты правильно сделала. – Он сделал паузу. – Но он записал событие. Даже если это классифицируют как «ложное срабатывание, вероятно, обвал породы», в журнале останется метка: координаты, время, тип аномалии. Теперь эту точку могут начать мониторить чаще.

Даша кивнула, сжимая коробку. Ей было все равно на мониторинг. Сейчас ей было важно то, что она принесла.

– Я кое-что нашла.

Лев взглянул на коробку в ее руках. Его бровь чуть приподнялась, видимо это был максимум эмоции, на которую он был способен.

– Артефакт? Неутилизированный мусор? Покажи.

Он не спросил, зачем взяла, для него все было данными. Даша подошла к столу и аккуратно раскрыла коробку.

Лев подошел к столу и, не спрашивая разрешения, вынул содержимое коробки. Его движения были не грубыми, но безжалостно методичными, как у патологоанатома.

Дневник. Он пролистал несколько страниц, пробегая глазами по детским каракулям.

– Скучно, – процедил он. – Описание завтраков, ссор с подругой. Но вот «папа принес какие-то большие коробки с едой и сказал, что скоро будет очень громко». Полезно. Косвенное подтверждение этапов катастрофы. Нужно оцифровать и добавить в базу.

Он отложил тетрадь в сторону, как отработанный материал.

Рисунки. Он взглянул на них и фыркнул.

– Примитивная визуализация утраченной биосферы. Солнце как источник энергии. Дом как примитивное жилище. Кукла. – Он ткнул пальцем в рисунок Алисы. – Объект эмоциональной проекции. Показательно. Люди даже перед крахом цеплялись за символы, а не за логику.

Кукла. Он взял Алису двумя пальцами, как берут что-то грязное или потенциально зараженное. Осмотрел швы, потрогал материал набивки.

– Текстиль низкого качества. Наполнитель вероятно, хлопковая вата. Технология изготовления ручная, неэффективная. Исторический курьез. Никакой практической ценности.

Даша смотрела, как он держит Алису за туловище, и у нее внутри что-то сжалось в тугой, горячий узел. Это было не просто неуважение. Это было осквернение. Осквернение того самого последнего акта заботы, того немого «позаботьтесь», что лежало на дне коробки.

– Положи ее, – прозвучал ее голос тихо, но с такой стальной нотой, что Лев на мгновение замер.

Он посмотрел на Дашу, в его глазах промелькнуло легкое недоумение.

– Это объект, стратег. Данные. Его нужно изучить, разобрать, чтобы понять…

– Положи ее. – Она перебила его. В ее голосе уже не было просьбы, это был приказ.

Лев медленно, будто делая ей одолжение, опустил куклу обратно на ткань, но его тон не изменился.

– Твоя эмоциональная реакция довольно интересный феномен. Иллюзия переноса. Ты проецируешь на этот кусок тряпки историю, которой не знаешь, и чувства, которые тебе сейчас удобно испытывать. Это иррационально.

– Это не иррационально. – вырвалось у Даши. Холодная броня, которую она надела утром, дала трещину. Из трещины хлестнула яростьгорячая, живая, нерасчетливая. – Это была радость. Ты понимаешь это слово? Не «положительный эмоциональный отклик», не «выброс дофамина», а просто радость. Девочка ее нарисовала, назвала, кого-то сшили ей платье. И кто-то, в самый ужасный момент, подумал не о себе, а о том, чтобы спасти ее. Чтобы кто-то другой, потом, смог о ней позаботиться. Это не данные, Лев, это доказательство.

– Доказательство чего? – спросил Лев с искренним любопытством. – Того, что люди способны на бессмысленные поступки в критической ситуации? Это известно. Это слабость системы, которую мы и используем.

Даша отшатнулась, будто ее ударили. Она смотрела на его каменное лицо, на холодные глаза, которые видели в следе чужой любви лишь слабость системы. И в этот миг до нее дошла вся пропасть между ними. Он хотел сломать систему, но сам мыслил ее категориями: эффективность, данные, переменные. Он был ее самым совершенным продуктом.

А она нашла Алису.

– Доказательство того, – прошептала она, и ее шепот был страшнее крика, – что есть вещи, которые нельзя разобрать на данные, которые нельзя занести в таблицу, которые просто есть. И они важнее любой твоей правды, Лев. Потому что твоя правда мертвая, а эта живая, ее нарисовали, ее любили.

Она резко наклонилась, схватила Алису, аккуратно завернула ее в тряпичный кокон вместе с платьицем и сунула в глубокий карман своего комбинезона. Потом взяла дневник и рисунки и прижала их к груди.

– Что ты делаешь? – голос Льва, наконец, приобрел оттенок не одобрения, а раздраженного непонимания. – Это ценные первоисточники их нужно проанализировать.

– Я их проанализирую сама, – отрезала Даша. Она выпрямилась во весь рост, глядя на него сверху вниз, хотя он был выше. В ее позе, во взгляде не было ни прежней робости, ни паники. Было решение. – Мне надоело, Лев. Надоело быть твоей «инвестицией». Надоело плясать под дудку Лены и ее «правил ада». Надоело лавировать между вашими грандиозными играми в правду и выживание.

Она сделала шаг к двери.

– Вы оба смотрите на людей как на ресурсы, пешки или переменные. Лена, чтобы сохранить стадо. Ты, чтобы взорвать клетку. А я нашла куклу. И знаешь что? Я отнесу ее детям. Не для стратегии, не для объединения масс, а просто потому, что они дети и у них должна быть хоть одна нормальная вещь в этом кошмаре. Потому что если ее не будет, то зачем все это? Зачем бороться, Лев? Чтобы построить еще один Олимп? Еще одну Систему, где все будет правильно, эффективно и абсолютно мертво?

Лев молчал. Он смотрел на нее, и в его взгляде впервые читалось не презрение, а что-то вроде смущения перед нерациональным явлением. Перед живым бунтом, который не вписывался ни в какие его алгоритмы.

– Это ошибка, – наконец сказал он, но без прежней уверенности.

– Это мой выбор, – парировала Даша. – Я не твой гвоздь в системе. Я не «единица» в стаде Лены. Я Дарья. И я с сегодняшнего дня принимаю решения сама. Начинаю с этого.

Она повернулась, открыла дверь и вышла в серые, промозглые сумерки СЗ, плотно прикрыв дверь за собой. В кармане у нее лежала тряпичная кукла, а в руках были хрупкие страницы чужого детства. Она несла с собой не артефакты, а свою правду. И впервые за долгое время чувствовала не страх перед будущим, а странную, хрупкую уверенность. Она знала, куда идти.

Вечер в Серой Зоне был не сменой дня и ночи, а погружением в другой оттенок серого. Тусклые плафоны в коридорах зажигались, отбрасывая желтые, больные пятна на бетон. Воздух густел от запаха дезинфекции, дешевой еды и усталости.

Она уже почти дошла до своего барака, когда краем глаза заметил движение у дальней стены, где дети иногда ждали родителей со смены, чтобы пойти вместе в столовую за скудным пайком. Приземистая фигурка маленькой девчушки. Та самая девочка, которой она когда-то хотела отдать огурец. Девочка усердно, с серьезным видом вглядывалась в потемневшие проходы между знаниями.

Даша замедлила шаг. Она хотела просто пройти, уйти в барак, спрятать дневник под матрац и думать дальше. Но ее ноги сами остановились. Она смотрела на ссутулившуюся спину девочки, на ее тонкую шею, выбившиеся из растрепанной косы светлые волосы. Это был не порыв жалости, было узнавание. Узнавание того же самого одиночества в огромной, бессмысленной машине. Только у нее, Даши, это одиночество было взрослым, осознанным. А у этой девочки врожденным, как цвет глаз.

Юлька почувствовала на себе взгляд, обернулась. Ее глаза, большие и серые в личике, испачканном пылью, встретились с глазами Даши. В них не было страха, как у других. Было настороженное любопытство, быстро прикрытое привычной маской равнодушия. Она отвернулась и снова принялась вглядываться в темноту.

Даша поняла, что не может просто уйти. Не после подземелья, не после Льва, не после этой немой просьбы «позаботьтесь», которая теперь жгла ее изнутри.

Она не подошла напрямую, не заговорила. Она медленно, чтобы не спугнуть, присела на корточки в метре от девочки, прямо на холодный, влажный бетон. Юлька насторожилась, бросила на нее короткий, исподлобья взгляд, но не убежала.

Даша вытащила из кармана сверток, развернула его, на ладони лежала Алиса. Тряпичная кукла с вышитыми глазами и улыбкой-ниткой. Вечерний свет из коридора падал на нее, и в этой желтой, убогой полосе она вдруг ожила. Ее простенькое платьице, ее незатейливая улыбка, все это было так неожиданно, так чудовищно не к месту здесь, что от этого захватывало дух.

Юлька замерла, уставившись на куклу. Ее глаза расширились, рот приоткрылся. Это был не взгляд жадности, но взгляд открытия. Как будто она впервые в жизни видела не предмет, а чудо. Не утилитарную вещь такую как паек, тряпку, инструмент, а что-то, созданное просто так для радости.

Даша не протягивала ей куклу. Она просто положила ее на чистый участок земли между ними. Аккуратно, почти благоговейно. Рядом положила и крошечное, сшитое из платочка голубое платьице.

– Ее зовут Алиса, – тихо сказала Даша. Ее голос прозвучал хрипло, непривычно. – Ей очень много лет, она долго ждала, чтобы с ней поиграли.

Она посмотрела на девочку. Юлька не смотрела на нее, она смотрела на куклу. Ее рука медленно потянуламь вперед, пальцы дрогнули, замерли в сантиметре от тряпичного личика.

– Можно, – просто сказала Даша и поднялась.

Она не стала ждать, пока девочка возьмет куклу, не стала смотреть, как та отреагирует. Она развернулась и тихо вошла в барак, оставив за спиной тишину, в которой, как ей почудилось, уже зрело что-то новое, тихое, хрупкое и бесконечно важное.

Внутри было почти пусто, поскольку большинство еще не вернулось со смены. Даша подошла к своей койке, сунула дневник и рисунки в тумбочку и села на краешек кровати, опустив голову на руки. У нее не было сил. Но впервые за долгое время это была не тотальная опустошенность. Это была тихая, оглушительная усталость после совершенного. Она сделала то, что должна была. Не для стратегии, а для девочки по имени Катя из прошлого, и для девочки по имени Юлька здесь и сейчас.

Она сидела так, может, пять минут, может, десять, когда дверь барака с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Лена, но не та Лена уставшая, каменная, несущая тяжелую правду. Это была разъяренная фурия. Лицо ее было искажено не просто гневом, а чем-то вроде холодной, бешеной паники. Ее глаза мгновенно нашли Дашу.

– Все – ее голос, обычно сдержанный и глухой, прозвучал как удар хлыста, разрезая спертый воздух барака. – На выход. Немедленно. Кто спит тоже. Через минуту здесь никого не должно быть.