Пилигримы: Предпоследняя страница

‐ Когда?

‐ Дней через десять.

‐ А раньше никак?

‐ Нет. - Она подровняла листы и подвинула к щели. - Забирайте.

‐ Сколько с меня?

‐ Нисколько. - Она уже снова писала в журнал. - Экология.

Десять дней так десять. Он свернул листы трубкой, чтоб не мять, и вышел на площадь. У Гошева двора Мосова набирала лейку из бочки. Увидев его, она выпрямилась и вытерла руку о край жилетки.

‐ Из управы? - Она кивнула на трубку у него под мышкой. - Про дом не спрашивал?

‐ Нет.

‐ А чего тогда ходил?

‐ Бумагу брал. По мойке.

‐ А. - Мосова снова наклонилась к бочке. - А я уже месяц чужой огород поливаю. Ну как чужой, Гошев же.

‐ Много там у него?

‐ Да чего много-то. - Она закрыла кран до упора. - Полгрядки тут, полгрядки там, дальше лебеда по пояс. Он, бывало, за утро одну борозду пройдёт, посидит, и всё на этом. Я бы туда редиску кинула, место же пропадает. Да ведь не моё. Управа, говорят, определит. Управа определит, а поливать кто будет? Я. Хоть бы сказали уже, чьё оно теперь, а то хозяйничаю, хозяйничаю, а потом объявится кто-нибудь и спросит, кто мне разрешил.

Она подняла лейку обеими руками и понесла к грядкам. Из-под Гошевой калитки высунулась собака Мосовых, посмотрела на Саня и ушла к хозяйке.

Дома Сань разложил листы на столе по порядку. Расшифровка по учреждениям напечатана мелким шрифтом, каждое с новой строки: больница, лаборатория, крематорий. Под крематорием с отступом стояли ещё две строки: ильды и люди. Больница сдавала каждую декаду почти одно и то же, по два с половиной литра, лаборатория и того меньше, по нескольку десятых.

Первым делом он взял последний лист и сложил все строки столбиком на полях. Вышло шестьдесят один и четыре, как на доске.

У ильдов почти в каждой декаде стояло по тридцать с чем-то литров, в одной за пятьдесят. У людей в первой декаде был прочерк, дальше одна цифра до запятой, потом опять прочерк. Сколько человек за декаду сожгли, в листе не писали. В одну декаду никто не умрёт, в другую двое, и тогда непонятно, что на что делить. Газеты он считал по годам, и тут надо было так же, а годовые данные приходилось ждать.

По улице гнали стадо с выгона, первое в этом году. Пыль поднялась до самых окон, и кухня наполнилась запахом пыли и навоза. Сань убрал листы в стол и пошёл закрывать окно.

В субботу Тай пришёл после обеда с доской на плече и гвоздодёром за поясом. Сань успел до него вытащить из сарая лестницу и прислонить её к стене над сенями.

Тай поставил доску к забору и подошёл к сеням. Свес был ему по плечо. Он оглядел крышу сверху, не трогая лестницу, провёл ладонью по краю от угла до середины и нажал. Доска под ладонью подалась, и из-под неё посыпалась труха.

‐ Вот тебе и не течёт.

‐ Но у меня правда ничего не капает. Приди в дождь, сам увидишь..

‐ Пока. - Тай нажал ещё раз, и щель под краем разошлась на палец. - Её повело. Пойдёт дождь с этой стороны, и всё это будет у тебя в сенях.

Лестницу Сань вытаскивал зря.

‐ Гвозди есть? - Тай уже примерился гвоздодёром к первой шляпке.

‐ Есть.

Ящик с гвоздями стоял в сарае на стопке газет, там, где Сань его оставил. Сверху лежал сложенный листок со столбцом недостающих номеров. Сань снял ящик, придержал коленом верхние газеты, чтобы не поехали, и понёс гвозди к сеням.

Тай выдирал старые гвозди с одного нажима, ржавые и гнутые, и ссыпал Саню в ладонь, как будто тот собирался их хранить. Гнилую доску он вынул целиком, отломил от неё угол и растёр в пальцах.

‐ С той стороны ещё ничего, а эта своё отлежала. Мне Мая так и сказала: с улицы видно, что просело. Она мимо ходит каждый день.

Гвозди он вбивал в два удара и протягивал руку за следующим, не глядя. Сань подавал. На полке в сенях от ударов звенела пустая банка.

‐ Мая просила еще горшок забрать.

‐ Какой горшок?

‐ Из-под жаркого. - Тай вбил гвоздь и взял у Саня следующий.

Банка на полке звенеть перестала: Тай перешёл к углу, где доска лежала на глухой стене. Там он вбил два гвоздя, отошёл на шаг и посмотрел на свес сбоку, прищурив один глаз.

‐ Ножку-то доделал для стула? - спросил Сань.

‐ Попробовал еще раз. - Тай вбил ещё один гвоздь, пониже. - Такая же вышла. Потом уже понял, что брусок надо другой взять, где сучков поменьше.

Когда доска легла, он провёл по ней ладонью, как по столешнице, отнёс обрезки к поленнице. Руки вытер о штаны.

Горшок Сань вынес из дома в полотенце. Тай сунул его под мышку.

‐ Лестницу только убери, - сказал он уже от калитки. - Мая мимо пойдёт, увидит и решит, что ты сам лазил. А влетит потом мне, что я тебя пустил.

Он ушёл вверх по улице. Прежде чем убрать лестницу, Сань всё-таки залез на неё и посмотрел на свес сверху. Доска лежала ровно, шляпки стояли в линию одна к одной. Третья ступенька под ним прогнулась и скрипнула, её тоже надо было менять. Он отнёс лестницу в сарай, а ящик с гвоздями поставил обратно на газеты.

С выгоном молока стало больше у всех. Коровы четвёртый месяц стояли на прошлогоднем сене, а тут вышли на траву, и уже через декаду у Юны прибавилось две фляги, у кооператива три, а на пункте с утра стояла очередь, какой не было с осени. Плотность при этом поползла к нижнему краю: трава молодая, водянистая.

Во вторник Сань возил фермы Нила за трассой. Подъезды там были другие, дворы теснее, а у крайнего ворота открывались внутрь, так что сдавать приходилось по зеркалу и глядя на хозяйку, которая стояла в воротах и махала полотенцем. Она же сунула ему в кабину банку сливок для Нила, обвязанную тряпицей. Банку Сань завёз в контору и поставил Верку на стойку. Тот ответил, что он не камера хранения, но банку взял. На путевом в тот день вышел семьдесят один километр.

В среду он занёс в третье окно форму за прошлую декаду. В последний день там не протолкнуться, а в середине никого: дежурная приняла, не поднимая головы, и спросила только номер путевого. У первого опять никого не было, и женщина за стеклом, увидев его, покачала головой, хотя он ничего не спрашивал:

‐ Не спустили ещё.

На доске висел новый свод. Утилизация биоматериала за истекшую декаду - сорок девять и шесть. Сань постоял перед ним, но без расшифровки строка ничего не значила, и он пошёл домой. Годовые данные ждать до понедельника, а это еще три рабочих утра, которые начались одинаково.

У Юны было ещё темно, и она светила с крыльца фонарём, пока Сань сдавал задом. Тэм уже держал первую флягу за ушки.

‐ Слыхал, у Прановых дед помер? - Тэм покатил флягу к борту и говорил через плечо. - Вчера утром, сидел на лавке у печки, его зовут завтракать, он не идёт, подошли, а он всё. Мать говорит, так и надо помирать, чтоб никого не мучить, он у них последний год жил, его из-за моста привезли, когда бабка умерла, и кровать ему у печки поставили отдельную. Брёвна только на той неделе пришли, теперь и надстраиваться можно не спеша, места-то побольше стало.

Сань поставил флягу к дальнему борту.

‐ Тэм. - Юна спустилась с крыльца с накладной и фонарём. - Про мёртвых так не говорят.

‐ А как? Я же как есть.

‐ Вот как есть и не говори. - Она поставила фонарь на борт светом в кузов. – Катай давай.

Тэм покатил вторую и продолжил тише:

‐ А брёвна-то им теперь куда? Купили же. Может вообще сейчас строить не будут.

‐ Себе возьмёшь, - сказала Юна, не оборачиваясь. - У нас сеновал течёт.

Грузили под фонарём, и Сань считал. Юна подождала последнюю, и отдала ему накладную.

‐ Сорок три. Сам посчитай.

‐ Да я вижу.

‐ Ну вот. Коровы на траве теперь, им хорошо. Рыжая с утра первая к воротам стоит, хоть не выпускай. - Она сняла фонарь с борта, и в кузове сразу стало темно. - Нилу передай, что если опять косяк заденет, пусть пеняет на себя.

Термометр в кузове показал четыре и две. Тэм закрывал за ним ворота и ещё что-то договаривал про брёвна, и Сань кивнул, не вслушиваясь.

Тог встретил его под навесом, согнувшись, и заговорил первым:

‐ Приняли!

‐ Сводку?

‐ Ага, с четвёртого раза. - Тог расписался у себя и протянул Саню ручку через стойку. - Я объяснение то же самое написал, слово в слово, с копии переписывал.

Сань поставил подпись в накладной и в журнале.

‐ Значит, дело не в формулировке.

‐ Вот именно. - Тог забрал ручку и сунул в нагрудный карман. – Видно, надо было долбить до последнего.

За стеной включился насос на сливе, и они не стали перекрикивать шум.

В пятницу маршрут был длиннее: раз в декаду Сань заезжал к Тарсу на дальнюю ферму. Ворота холодильной у него стояли настежь, у порога лежал на боку велосипед, а из-под крайнего шкафа торчали ноги в стоптанных ботинках. Когда Сань вошёл, ноги поджались.

‐ Сань, ты? Скажи Тарсу, чтоб не включал! Я ещё не всё.

Тарс стоял у весов с накладной и ответил, что и не собирался. Из-под шкафа сказали что-то про прокладку, про чью-то мать и про ключ на десять, которого с собой, конечно, нет, хотя дома их целый ящик. Сань забрал фляги, расписался и уехал, так и не увидев Вдима целиком.

В понедельник Рэма на мойке не было, и Сань впервые за декаду не ждал очередь. Перед тем как открыть воду, он списал показания с счётчика на оборот путевого, а когда смотал шланг, списал ещё раз. Вышло девяносто четыре литра. Норма стояла восемьдесят, но в следующей экоформе он напишет как есть: девяносто четыре.

За первым окном в управе сидела та же женщина. Увидев Саня, она поморщилась и перебрала стопку папок у себя на столе.

‐ Не спустили. - Она отодвинула стопку. - Я им ещё в четверг отдала, в тот же день.

‐ Можете узнать, что там случилось? Я подожду тут.

‐ Ждите. - Она повесила на крючок в окне картонку «Перерыв» и вышла боковой дверью в коридор. - Постойте тут, я быстро.

Лифт был грузовой, с двустворчатыми дверями. Она нажала кнопку, и где-то наверху загудело. Когда двери разъехались, она нагнулась под притолокой, вошла и уехала.

Сань остался в коридоре. У третьего окна тем временем стояла старуха в платке и объясняла дежурной, что собака Мосовых третий раз лазит к ней в курятник, двух кур уже нет, и ей нужна бумага.

‐ Какая бумага? - Дежурная не поднимала головы от форм.

‐ Чтоб собаку привязали.

‐ Собаками мы не занимаемся.

‐ А кто занимается?

‐ Хозяева. Кто же еще?!

Старуха постояла, переложила сумку из одной руки в другую и пригрозила, что тогда займётся сама. Дежурная кивнула, не поднимая головы. Старуха ушла, и дверь за ней громко хлопнула.

Наверху ходили, двигали что-то тяжёлое и один раз, похоже, уронили. Потом лифт загудел обратно и встал. Двери открылись, и женщина вышла с двумя папками, прижимая их к груди. Двери ещё постояли открытыми. На стенке кабины под кнопками чуть выше головы Саня, висела табличка: «Грузоподъёмность 600 кг. Ильдов - не более 3. Людей - не более 8». Шестьсот на три - двести. Шестьсот на восемь - семьдесят пять. Двери съехались.

‐ Вот. Копии за пятьсот тридцать третий и тридцать четвёртый. - Она донесла папки до окна и положила на выступ со своей стороны. - Сначала распишитесь, что получили.

‐ А пятьсот тридцать второй?

‐ Тридцать второй в связке уже. Его в конце года списывать, уже увязали и опечатали. - Она перехватила ручку поудобнее. - Без старшей я печать не сорву.

‐ А она когда будет?

‐ В среду. - Она подняла на него глаза. - Вам обязательно три? Люди за одной декадой приходят, а вам три года подавай.

‐ Ну вот так. Я тогда в сред приду.

‐ Приходите.

Вечером Сань разложил обе папки на кухонном столе и вынул из стола тот листок с палочками, где слева стояли люди, а справа ильды. Внизу он тогда же подвёл итоги по четырём полным годам в столбик.

Годовой свод был толще декадного, но устроен так же. «Свод показателей по району Таск за 533 год», внизу приписка про открытый порядок, а дальше расшифровка на трёх листах. Крематорий. Утилизация биоматериала. Ильды - тысяча девятьсот пятьдесят один и две десятых литра. Люди - пятьдесят шесть и девять. Больница, лаборатория и крематорий вместе давали две тысячи девяносто восемь и пять. Он собирался считать сколько выходит с одного тела. В сводке стояли литры за год, в его листке - сколько человек и сколько ильдов за тот же год сожгли. Разделить одно на другое, и всё.

Ильдов в пятьсот тридцать третьем году по его листку было сто восемь. Сань поделил на полях столбиком: сто восемь на восемнадцать - тысяча девятьсот сорок четыре, оставалось семь с небольшим, и на одного ильда выходило восемнадцать и семь сотых. Людей было сорок один. Сколько с одного, Сань стал подбирать: взял полтора литра, умножил на сорок один, вышло шестьдесят один с половиной, а в расшифровке стояло пятьдесят шесть и девять. Перебрал. Взял один и четыре, вышло пятьдесят семь и четыре. Почти, и всё равно много. Один и тридцать девять дали пятьдесят шесть и девять, столько, сколько напечатано.

С тридцать четвёртым получилось почти то же самое. С ильда семнадцать и девяносто семь сотых, с человека один и сорок одна.

Сань дописал внизу листка то, что посчитал ещё в управе у лифта: шестьсот на три - двести, шестьсот на восемь - семьдесят пять. Столько ильдов и столько людей помещалось в кабину по весу. Значит, ильд тяжелее человека меньше чем втрое. А в крематории с ильда выходило почти в тринадцать раз больше, чем с человека.

Всё держалось на его палочках, а их он ставил тогда на полу, считая вслух, и мог где-нибудь сбиться. Сань взял фонарь и пошёл в сарай. Ящик с гвоздями опять пришлось снять. Он выбрал номера за тридцать третий из стопки, отнёс в дом и пересчитал заново, теперь уже одних людей, водя пальцем по предпоследней странице. Вышло сорок один.

Сань отложил карандаш. На стыке годов человек мог попасть в соседний год: умер в последнюю неделю, а напечатали о нем уже в новом. Он пересчитал тридцать третий так, будто людей было сорок, потом так, будто сорок два. Вышло один и сорок две и один и тридцать пять. Всё равно около полутора.

Кровь человеческая ильду не годится, это ему в больнице объяснили, так что могло быть и ещё что-нибудь, чего он не знает. Может, для людей норматив другой, поменьше, и тогда считать тут нечего. Только норматив он ни разу не видел и не знал даже, от чего он зависит.

За окном опять гнали стадо, и пастух покрикивал на отстающих. Листы на столе зашевелились от сквозняка. Сань придавил их пустой папкой и закрыл окно.

В среду старшая вышла к первому окну сама в синих нарукавниках и с ножницами. Она положила связку на стол, дважды щёлкнула ножницами вхолостую и только потом разрезала бумажную ленту с печатью, расписалась на обрезке и отдала его младшей подшить. Свод за тридцать второй вынула сверху и отдала туда же.

Младшая унесла его в заднюю комнату. Оттуда хлопнула крышка, потом стало тихо, потом хлопнуло опять. Вернулась она с двумя стопками: подлинник положила обратно, а на копии появился тот же лиловый штамп, подпись и число. Старшая обвязала стопку папок тем же шпагатом и ушла с ней в заднюю дверь.

Сань расписался и отошёл к подоконнику. Листок с палочками лежал у Саня в кармане, сложенный вчетверо. Ильдов в тридцать втором было девяносто семь, людей тридцать семь. Он поделил прямо на обороте копии. С ильда вышло семнадцать и девяносто пять сотых, с человека один и сорок одна.

Он убрал листок обратно в карман и вернулся к окну.

‐ А норматив у вас можно посмотреть?

‐ Какой норматив? - Женщина снова писала в журнал и головы не подняла.

‐ По биоматериалу. Сколько с кого положено.

‐ Нормативов у нас нет. У нас сводки.

‐ А где узнать можно?

‐ В экологическом надзоре. - Она взяла откуда-то сбоку маленький листок и стала на нём писать. - Это в Малье. Можете письмо отправить, но они отвечают месяц, а то и два. Если сами придете, быстрее будет.

Она просунула корешок в щель и снова взялась за журнал.

Сань вышел на площадь и остановился у камня, на котором было выбито, что люди высадились здесь. «Инспекция экологического надзора, отд. обращения с биоматериалом. Малья».

Четыре месяца он не мог отделаться от одного. В больнице сказали, что кровь у людей как постоянных доноров не берут, а те двое в переулке говорили про неё как про работу. Всё, что он находил с тех пор, было или не о том или объяснялось. А восемнадцать литров с ильда и полтора с человека никак.

Он сложил листок и убрал в карман. Съездить, спросить норматив, и тогда всё закроется.

Глава 7

88 день. 25.

Папку с копиями Сань с вечера положил в кабину на сиденье, чтобы утром не забыть. Там лежали три годовых свода и чистый путевой, на обороте которого он переписал набело всё, что насчитал за весну: три года, людей и ильдов по вестнику, литры по сводкам и сколько выходит с одного.

У Юны вынесли сорок четыре фляги. Тэм катал их молча и зевал через одну: накануне он до темноты помогал Прановым поднимать брёвна на надстройку. Юна постояла на крыльце, посветила ему фонарём в лицо и опустила фонарь.

‐ Ты хоть скажи что-нибудь. А то Сань решит, что ты заболел.

‐ Мам.

‐ Ну вот, уже лучше.

Термометр в кузове показывал четыре и две. На пункте Сань назвал температуру раньше, чем Тог открыл рот. Тот кивнул, сверил пломбу, расписался и ушёл под навес, пригибаясь: у весов водитель другой машины спорил с разгрузчиками, чья фляга недолитая.

На мойке стоял Рэм. Будку он уже домыл и теперь драил колёсные арки щёткой на длинной ручке, а шланг лежал поперёк площадки. Сань встал сбоку, чтобы не наехать на шланг, заглушил машину и вылез.

‐ Я сейчас. - Рэм ткнул щёткой под крыло. - Я уже всё, это так, от нечего делать. Раз день всё равно пропал, хоть домою по-человечески.

‐ А чего это пропал?

‐ На комбинате час продержали, приёмку опять сдвинули. - Он перевернул щётку и стал выковыривать ручкой землю из-под крыла. – До этого тоже часы выпали. Во вторник у крематория стояли. Хоронили старика с элеватора, водителя. Ты его не знал, он до тебя ещё ездил. Зерно возил, одно время на весовой сидел, потом уже дома. Девяносто один год. От нас человек пять быо, и Верк пришёл.

‐ Внутрь пускали?

‐ Сына пустили. Остальные у ворот. Постояли, покурили, а там уже следующих вызывают. - Рэм отбросил комок земли носком сапога. - Я с восьми до девяти там простоял, а у меня в девять вторая точка. Приехал туда к десяти, а под разгрузкой уже другая машина. Ещё час. Вот тебе два часа, и оба не мои. Да в пятницу на комбинате полтора. Да сегодня час. - Он стал загибать пальцы на свободной руке, дошёл до четвёртого и махнул. - В общем, полдня за декаду.

‐ Простой в путевом отметь.

‐ А я не отмечаю? Комбинат отмечаю, точку тоже. Верк галочку поставит, а деньги мастер по наряду считает, там про мои стояния ни слова. - Рэм хмыкнул. - А похороны куда писать? Графы такой нет.

Он домыл арку, стукнул щёткой о колесо, чтобы стряхнуть грязь, и подал Саню шланг. Сань записал цифры со счётчика на обороте путевого, открыл створки и вынес поддон к стене.

‐ Ты сейчас спать? - Рэм полез в кабину за тряпкой и говорил оттуда, наполовину внутри.

‐ В Малью смотаюсь.

‐ На автобусе, что ли? - Рэм вылез обратно с тряпкой. - Он же у каждого столба останавливается. До вечера ехать будешь.

‐ Час двадцать вообще-то.

‐ Час двадцать туда, столько же обратно. - Рэм прикинул, шевеля губами. - Я за это время мясо на три точки развезу и ещё на комбинате постоять успею. А чего там?

‐ В надзор заглянуть надо.

Рэм перестал вытирать зеркало.

‐ В экологический, да?

‐ Он самый.

‐ Из-за мойки, что ли?

Сань открыл кран. Вода ударила в пол кузова и полилась к порогу, он повёл шланг по стенкам от передней вниз, как всегда. Рэм постоял с тряпкой, потом подошёл ближе, чтобы не кричать.

‐ Сань. Ты там про восемьдесят литров не рассказывай. Все пишут восемьдесят, не я один.

‐ Не расскажу, не бойся.

‐ Я серьёзно. Я и мыло пишу не то, каким мою. Моё в форме вообще не значится.

‐ Да не суетись, не собираюсь я ничего такого доносить.

Рэм засмеялся, сложил тряпку вчетверо и сунул за сиденье.

‐ Вот. С тобой хоть договориться можно. - Он захлопнул дверцу, опустил стекло и крикнул уже из кабины: - Там в надзоре одни длинные сидят. Стулья тебе дадут такие, что ноги болтаются. Ты ящик с собой возьми, как у Верка под стойкой.

Он уехал, а Сань домыл кузов, смотал шланг и списал счётчик ещё раз. Девяносто один литр.

Дома он умылся до пояса, надел чистую рубашку и наскоро перекусил. Потом вынул из ящика стола верхнюю вырезку. Расписание было на обороте, внизу последней страницы в рамке: из Таска 4:40, 7:20, 10:40, 13:20, 16:00, из Мальи 6:00, 9:00, 11:40, 14:20, 17:00. Если ехать в 10:40, в Малье он был бы в 12:00, обратно успевал на 14:20 и дома оказывался к 15:40. Дневной сон пропадал. Он убрал вырезку обратно в ящик, взял из кабины папку и пошёл к площади.

Когда он проходил мимо Мосовых, из-за забора выглянула сама хозяйка.

‐ Нарядный какой! Куда это?

‐ По делам.

‐ Ну-ну. - Мосова облокотилась на штакетник и смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.

Автобус пришёл полупустой. Кресла под ильдов только впереди за кабиной водителя, для людей дальше были привинчены два ряда пониже. Сань сел у окна, положил папку на колени и достал свой лист. Три года, в каждом по две строки. Люди: тридцать семь, сорок один, тридцать восемь. На одного выходило один и сорок одна, один и тридцать девять, один и сорок одна. Ильды: девяносто семь, сто восемь, девяносто девять. Семнадцать и девяносто пять, восемнадцать и семь сотых, семнадцать и девяносто семь. Внизу он приписал табличку из лифта: шестьсот на три и шестьсот на восемь.

Сады давно отцвели, окна в автобусе были открыты. Пахло травой и чуть-чуть пылью. Автобус останавливался у каждой фермы, где кто-нибудь махал с обочины, и один раз ждал, пока женщина донесёт до двери корзину с яйцами. У космодрома вышли двое ильдов в рабочих комбинезонах, зашёл один с портфелем и сел в самом конце. Как пассажир Сань уставал быстрее, чем за рулём: дорогу видишь, а повлиять ни на что не можешь, и время медленно тянется. После космодрома он закрыл глаза на минуту и открыл, когда водитель затормозил на конечной.

Он был ильд. Сань подождал, пока выйдут остальные, и подошёл к кабине.

‐ Не подскажете, где надзор экологический?

‐ Так. - Водитель наклонил голову, чтобы его видеть, и подумал. - Это к реке. Прямо, после почты направо, серый такой, четырехэтажное здание. Там ещё косят сейчас перед ним, не пройдёте мимо.

Перед серым домом и правда ильд в фартуке водил косилкой по газону вдоль фасада, и от неё летела зелёная крошка. У входа висела доска с отделами. Обращение с биоматериалом на третьем этаже. Лестница была под ильдов, и на каждую ступень Сань поднимал ногу, как на подножку кабины. К третьему этажу уже держался за перила.

На двери отдела висела табличка «Отдел обращения с биоматериалом. Присутственные часы 7-15. В последний день декады 7-18. Выездной день - последнее число месяца». За дверью короткий коридор с одной скамьёй. Там сидел пожилой ильд в сапогах и держал на коленях папку, из которой торчали листы во все стороны.

‐ Вы тоже за отработкой? - Он подвинулся, хотя места хватало на троих.

‐ Нет.

‐ А мне вот пришлось. Шесть дней дали, представляете? Шесть дней за кучу навоза. - Он вытащил из папки лист и тут же засунул обратно. - Она у меня двадцать лет на одном месте лежит, куча эта. Двадцать лет никому не мешала. А тут со спутника увидели, что до ручья сорок шагов, а положено пятьдесят. Я им говорю: так это ручей так растекся. Каждую весну так.

Сань сел на край скамьи.

‐ И что говорят?

‐ Пока ничего. Я ещё не заходил. - Ильд опять полез в папку. - У меня тут план участка есть, я сам рисовал. И где ручей был при отце, и где сейчас. Пусть посмотрят.

За окном в конце коридора стрекотала косилка. Дверь кабинета открылась, из неё вышла женщина-ильд с пустой корзинкой для бумаг и ушла по коридору в другую сторону. Ильд с папкой подождал немного и вошёл. Дверь за ним закрылась не до конца.

‐ Это вы не по адресу. - Голос из кабинета был спокойный и немного гнусавый. - Навоз это второй этаж, сельскохозяйственный сброс. У нас морги, больницы, лаборатории.

‐ Так на доске внизу написано: биоматериал.

‐ Ну.

‐ А навоз что, не био?

‐ Био. Но не наш. Второй этаж, по коридору налево, четвёртая дверь. План свой им покажите, это правильно, что нарисовали.

Ильд вышел, прижимая папку к груди, и остановился возле Саня.

‐ Не туда я, оказывается. - Он постоял. - Ну хоть план похвалили.

Он ушёл вниз, держась за перила. Сань постучал в приоткрытую дверь.

‐ Да.

Кабинет был длинный, с одним окном, оно было закрыто, хотя в комнате стояла духота. Вдоль стены тянулись полки с папками, рассортированные по годам. Стол стоял у окна, а за столом ильд. Даже сидя он был на голову выше Саня. Немолодой, с покрасневшими веками и носовым платком, заткнутым за манжету. На столе стояла деревянная табличка: «Инспектор Ярн».