Пилигримы: Предпоследняя страница

Слава Лунич

Пилигримы: Предпоследняя страница

Глава 1

4 день. 30.

Вдим распахнул входную дверь в седьмом часу. Давным-давно так у них с Санем сложилось: ни к чему стучать, если решил заглянуть к старому другу.

- Эй, ну как ты? Живой?

- Пока да. - Сань устало улыбнулся.

- Ну и славно. - Вдим снял ботинки, один поставил, второй пнул к стене. - А я, между прочим, от Ласовых пешком припёрся. Пешком, Сань. Четыре километра.

- Сочувствую.

- Ага, верю! Ты сам-то когда последний раз без колес передвигался?! Ходьба полезна для здоровья вообще-то! У тебя есть что?

- Тёмное, как обычно. И это уже для здоровья не полезно. Но тебя это не остановит?

- Ладно, 1:1, уделал. - Вдим прошёл на кухню вперёд хозяина и полез в холодильник. - О, а это что?

- Не трогай, это на завтра.

- Да я посмотреть.

- Хочешь как тогда? Посмотреть, попробовать, а потом весь день с больной башкой маяться?

- Обижаешь. - Вдим достал две бутылки, дверцу закрыл коленом и сел, вытянув ноги под стол. - У тебя, кстати, лампочка в коридоре моргает.

- Знаю.

- Хочешь, поменяю?

- Давай. - Сань с вызовом кивнул в сторону коридора.

- Ну потом как-нибудь, - сказал Вдим и открыл бутылку о край стола, хотя открывалка лежала прямо перед ним. - Слушай, мне Кай вчера рассказал такую штуку.

- Ну.

- Они на той декаде аппарат отправили. Автоматический, без людей. К четвёртой системе.

- И?

- Летит семь лет, Сань. - Вдим сделал длинный глоток. - Семь лет туда. Там, говорят, что-то с рудой, надо посмотреть получше. И им, представляешь, не лень. Семь лет ждать ради «посмотреть получше».

- Хорошая работа. Отправил и забыл.

- Да я не про то! - Вдим махнул рукой. - Я про то, что они это делают. Постоянно делают. У них аппараты в четырёх системах, у них колония стоит в соседней, они спутники запускают, я не знаю, каждый год по два, и все такое. Кай говорит, у них там на площадке очередь, реально очередь стоит, кто раньше полетит.

- Ну и молодцы. С каких пор ты прогресс не одобряешь?

- Так, а теперь скажи мне. - Вдим поставил бутылку и посмотрел на него. - Сколько раз за пятьсот тридцать пять лет они отправили хоть что-нибудь к Земле?

Сань подумал.

- Не знаю.

- Ни разу. Ни одного раза. Ни человека, ни железки, ни этой… как её, станции автоматической. Ничего. Пятьсот тридцать пять лет, Сань.

- Ну а зачем?

- Как это - зачем?

- Так. Зачем? - Сань взял себе вторую и снова сел напротив. - Ты сам сказал: они летают туда, где руда и прочие ресурсы. Где есть что взять. А Земля - это планета, с которой ушли, потому что жить там стало нельзя. Оттуда брать нечего. Какая выгода? Что они там будут добывать, пепел?

- Так, может, там уже не пепел!

- Может.

- Так вот и слетайте, посмотрите! Одна железка, Сань. Одна.

- Одна железка, которая полетит двадцать один год. Гениальное вложение бюджета, беспроигрышная инвестиция.

Вдим осёкся.

- Почему двадцать один?

- Потому что до Земли втрое дальше, чем до соседней. - Сань пожал плечами. - Это в открытых таблицах в музее висит, ты сам меня туда таскал. Твой аппарат до четвёртой семь лет идёт. До Земли - двадцать с лишним. Он туда долетит, когда нам с тобой будет по пятьдесят пять. И столько же обратно, если все пройдет удачно.

- Ну и что.

- А то, что кто-то должен под этим расписаться. - Сань отпил. - Ты вот подписал бы смету, которую закроет твой внук?

- У меня нет внуков.

- Тем более.

Вдим посидел, задумавшись и подперев подбородок. Вид у него был как у человека, который наткнулся на тупик и ищет обходной путь.

- Ладно, - сказал он. - Хорошо. Дорого, долго, никто не хочет. Согласен даже. Но ты мне тогда другое объясни.

- Ну.

- Они любопытные. Как им может быть неинтересно, что там с Землей?

Сань молчал.

- Нет, ты послушай, это важно. - Вдим подался вперёд. - Они же во всё нос суют, ты сам знаешь. Григ твой - он что делает? Он у себя на участке каждую грядку меряет, записывает, ходит с этой своей папкой. У них спутник висит чуть не над каждым полем, они знают, где сколько выросло с точностью до мешка. А сколько они всего в медицине придумали, а там где не могут решить проблему, упорно ковыряются. Это народ, который не может пройти мимо непонятного, у них это в крови.

- Допустим.

- Не «допустим». А так и есть.

- Ладно, так и есть.

- И вот эти самые люди - ну, ильды, неважно - пятьсот тридцать пять лет живут рядом с нами и ни разу ни один из них не сказал: слушайте, а давайте глянем, что там у вас осталось. Ни разу, Сань. Ни один. - Вдим развёл руками. - Тебе самому-то не странно?

Сань покрутил бутылку.

- Странно, конечно, - сказал он.

- О!

- Странно, но объяснимо.

- Ой, ну конечно!

- Слушай, а нас-то кто-нибудь спрашивал? - Сань поставил локти на стол. - Вот нас с тобой. Тебе за тридцать четыре года хоть раз пришло в голову пойти в управу и написать бумагу: прошу отправить аппарат к Земле?

- Мне бы её вернули.

- Может, и вернули бы. Но ты же не писал.

- Я не писал, потому что…

- Потому что тебе тоже неохота. - Сань кивнул. - Вот и им неохота. Не строй очередную теорию заговора там, где его нет. Это просто никому не надо. Ни им, ни нам.

Вдим засмеялся. Смеялся он всегда охотно, в том числе над собой, и это была одна из лучших его черт.

- Складно ты говоришь, водитель.

- Как есть.

- Складно, но неправильно. - Он отсмеялся и стал серьёзным. - Потому что нам-то как раз надо. Или должно быть надо. Нас сюда две тысячи человек привезли, понимаешь? Две тысячи. Живых. У них там семьи оставались, кто-то же остался, не все же улетели. И вот прошло четырнадцать поколений. Мне тридцать четыре, и я не знаю, есть там что-нибудь или нет. И тебе тридцать пять, ты тоже не знаешь. И никто не знает. И никого это, зараза, не беспокоит.

- Тебя беспокоит.

- Ага. - Вдим поднял бутылку и опустил, не отпив. - И я, между прочим, ни одного человека не знаю, кроме себя, кому было бы до этого дело.

Сань не ответил.

- Она восстановилась, - сказал Вдим тише. - Земля. Я тебе точно говорю. Даже если люди там совсем вымерли, через три поколения там всё должно зарасти обратно, это ж не я придумал, это природа так работает.

- Может, и так.

- Не «может». А раз так, то кто-то это знает и молчит.

- Кто?

- Совет, кто ж ещё.

- А им это зачем? Ты же сам тут настаивал, что они любопытные и должны хотеть исследовать всякое.

- Затем, что мы им тут нужны.

- Мы им нужны на работах, - сказал Сань. - Это, вообще-то, в договоре написано. Не намёками, а прямым текстом первым же пунктом. Возьми да прочитай.

- Читал я.

- Ну и?

- И то, что написать-то можно что угодно.

За окном ещё было светло. По переулку кто-то катил тачку, она прошуршала по щебенке до крайнего дома, и снова воцарилась тишина. Сань поднялся за третьей порцией, хотя вставать ему было в три.

Вдим повертел пробку в пальцах. И завел старую шарманку, которую Саню всегда хотелось остановить, но было как-то неловко.

- Мои не сами упали.

- Я знаю, что ты так думаешь.

- Они в горы двадцать лет ходили. Двадцать, понимаешь? Меня мать туда в переноске таскала, я в два года на камнях ночевал, мне отец потом рассказывал, как я там… - Он остановился. - Неважно. Двадцать лет. И упали ровно в том месте, куда нормальный человек не полезет. Куда они сами бы не полезли, вот в чём штука.

- Ты был в том месте?

- Нет. Мне девять было тогда. С собой меня не взяли, сказали «мальчику нечего там делать», и всё.

- А сейчас тебе тридцать четыре.

Вдим поднял на него глаза.

- Ну съезди, - сказал Сань. - Я серьёзно. Возьми выходной, найди мужика с той стороны хребта, заплати ему, пусть покажет. Может, там тропа обвалилась. Может, они за чем-то полезли. Может, у кого-то сердце прихватило - тебе тридцать четыре, а им сколько было?

- Матери сорок один.

- Ну вот. - Сань помолчал. - Ты пятнадцать лет про это место говоришь и ни разу его не осмотрел.

- И чего я там увижу через двадцать пять лет?

- Может и ничего. Но будешь хотя бы знать, а не представлять себе всякую муть.

Вдим долго молчал, катая пробку по столу.

- Знаешь, что самое паршивое? - сказал он, наконец. - Что ты, наверное, прав. Вот в чём беда-то. У тебя всё сходится, а у меня родителей нет. И это как бы… - он поискал, - ну, это как бы две разные вещи. Никак не сводятся.

Сань не нашёл, что ответить.

- Да ладно, - сказал Вдим и махнул рукой. - Чего мы всё об одном и том же?! Ты лучше скажи, закусить у тебя есть что-нибудь?

- Хлеб есть. Сыр где-то был.

- Где-то был - это как?

- Это значит посмотри на нижней полке.

Вдим сходил и вернулся с сыром, хлебом и пучком зеленого лука.

- Лук-то зачем? - спросил Сань.

- А что? Насыпаешь соли и макаешь лучок в него - и красота!

Вдим тут же проиллюстрировал свои слова и принялся жевать с довольной миной.

- Ну и вкусы у тебя! - Сань деланно передернулся.

Он, смеясь, рассказал другу пару странных рецептов, которые опробовал на той неделе, но во взгляде его чувствовалась тревога и сочувствие. Вдим ушёл в одиннадцатом часу - сам засобирался, посмотрев на часы, помнил, во сколько Саню вставать. У порога обернулся, сказал, что в следующий раз принесёт своё.

Сань вымыл посуду и лёг в половине одиннадцатого.

Дом ему остался от родителей: две комнаты, кухня, сарай, угол улицы и переулка. Окно спальни выходило в переулок. Летом он часто спал с открытым - свежий воздух гарантировал хороший сон и здорово бодрил утром.

Он проснулся сам за четверть часа до будильника, как обычно. Оделся в темноте, взял путевой, вышел во двор и открыл ворота. Машина стояла носом на улицу, он всегда её так ставил. Оставалось завести и ехать.

Голоса он услышал, когда обходил кузов и щупал левый борт.

Двое стояли в переулке у ограды шагах в пятнадцати. Ильды. В темноте это видно сразу: они на голову выше любого забора. Говорили тихо, только в переулке в четвёртом часу это не помогает: ни машин, ни людей.

- …ну сколько ещё-то? Ты мне каждый раз: скоро, скоро.

- Придут сами.

- Ты и в прошлую декаду так сказал. Слово в слово.

- И сейчас повторю. Это, друг мой, не от нас с тобой зависит.

Один переступил, щебёнка скрипнула.

- Смешно, вообще-то, - сказал первый. - Ты подумай. Всё держится на том, что кто-то должен умереть.

- Тише.

- Да кто тут в такое время…

- Всё равно тише.

Сань стоял с фонарём в руке и не включал его.

- Меня, если честно, другое злит, - сказал первый, уже тише. - Мы столько ждём, а берём только с людей. Ни одного нашего, вообще ни одного. Кровь людей, и всё. Как будто наша хуже.

- Тебе же объясняли почему.

- Ну объясняли, объясняли. Я разве спорю? Я говорю, противно это.

- Ты слишком много говоришь.

Второй сказал это ровно, без выражения, и первый замолчал.

Потом они пошли. Обычным прогулочным шагом, и вышли из переулка на улицу - прямо мимо Саня.

Тот, что повыше, повернул голову и увидел его. Не остановился и не сбился с шага. Лишь наклонил голову, как они все делают, когда говорят с человеком, и сказал:

- Доброе утро!

- Доброе утро, - пробормотал Сань на автомате.

- Рано вы.

- Так молоко же.

- А. Ну да. - Ильд кивнул. - Хорошего дня вам!

Второй тоже кивнул. Радужка у него поймала свет с дальнего фонаря и на секунду стала ярко-жёлтой, как у всех них. Они дошли до угла и свернули к центру.

Сань постоял ещё немного, потом залез в кабину и завёл. Холодильник пошёл на разгон. По приборам всё было в порядке.

Погрузка у Юны стояла на половину четвёртого.

Он подъехал в двадцать минут и глушить не стал. Кузов он гонял с вечера, тот дошел до четырех градусов ещё в гараже, и открывать раньше времени значило терять холод. Сидел и смотрел на тёмные ворота двора.

Свет зажгли в двадцать пять минут. Юна вышла в переднике с фонарём, махнула - сдавай задом. Он сдал в три приёма, ровно к порогу молочной. Между бортом и косяком осталось меньше ладони. Так короче катить.

- Доброе, - сказала Юна.

- Доброе. Тэм спит?

- Ох, он на этот раз обещал, что сам встанет.

- И как?

- Встал. - Она зевнула в кулак и махнула головой в сторону. - Один раз в жизни изволил подняться.

Тэм вышел через минуту, на ходу застёгиваясь, и заговорил ещё из дверей.

Сань открыл кузов. Изнутри пошёл холод, и в свете фонаря стало видно, как он ложится на порог и стекает во двор. Сань посмотрел на термометр у передней стенки. Четыре и две.

- …а Прановы-то, слыхал, третьего вытянули! - говорил Тэм, закатывая первую флягу. - Нет, ну ты представляешь? Четвёртый год в жеребьёвку идут, четвёртый! И вот вытянули, наконец. У нас же на общину сколько того права дают - раз в год одно на всех, кто подавался. А подаются человек двадцать. Мать говорит, они теперь дом надстраивать будут, второй этаж, что ли. А куда им второй этаж, у них и на первом-то просторно…

- Угу.

- А Ласовы опять мимо. Вот тут прямо обидно, честное слово. Она в управу ходила, просила третьего малыша без жребия. Ей же сорок два, ну сколько она ещё родит? Год, два. А в жеребьёвку ей ходить ещё лет пять, пока очередь дойдёт. Ей говорят - можно, конечно, только справку от врача принесите, что вам по возрасту дальше нельзя. А врач ей пишет: здорова. Здорова - и всё, гуляй.

- Ну а он что, врать должен?

- Да я не про врать. Я про то, что она пока здорова, а через два года будет уже не здорова, а поздно. Вот и получается - сейчас нельзя, потому что рано, а потом нельзя, потому что поздно.

- Угу.

- Вот и я про то же.

Сань принимал фляги у борта и ставил в два ряда, горловина к горловине. Тэм катил их по двору наклоном, как катают все, кто вырос при коровах, не замедляясь и не замолкая ни на секунду.

Сань считал. На восемнадцатой он уже знал, что чего-то не хватает. На тридцать восьмой Тэм разогнулся и потёр поясницу.

- Всё.

- Тридцать восемь.

- Ну да, тридцать восемь и есть. - Тэм широко развел руками, как будто уверяя в собственной честности.

- В прошлый раз был сорок один.

Юна подошла с накладной и карандашом.

- Две в запуске, - сказала она. - И Рыжая приболела, доим вполовину.

- Ветеринара звали?

- А как же!? Приехал, посмотрел. Говорит, к концу декады встанет.

- А если не встанет?

- Тогда, - сказала Юна, - приедет ещё раз, и там уж решим.

Он посмотрел в накладную. Тридцать восемь фляг по сорок - тысяча пятьсот двадцать литров. В прошлую ходку было тысяча шестьсот сорок. Расписался, оторвал свой лист, убрал за козырёк.

- Слушай, - сказал Тэм. - А правда, что на трассе у поворота гостиницу строят?

- Не знаю.

- Да строят, мне говорили. Для дальних которые. Там же ночью никто не стоит, а если гостиница, то и стоять будут, и я бы, может, туда пошёл работать, а чего мне тут-то, я же…

- Тэм. - Юна не повысила голоса. - Дай человеку уехать.

- Да я просто спросил!

Сань попрощался с ними, залез в кабину. Двор к этому времени было видно уже без фонаря - светлело здесь быстро. За молочной начинался сад, и оттуда так тянуло душистым ароматом самых разных цветов, что при открытом окне через двадцать минут начинала болеть голова. Он поднял стекло, включил вытяжку и выехал.

До приёмного пункта двадцать два километра. Держал шестьдесят, на температуру в кузове смотрел чаще, чем на дорогу.

Молоко от Юны шло вторым в утренней ходке. Первым был Тарс с дальней фермы, но у Тарса теперь стояли свои холодильники, и Сань забирал у него раз в декаду. Третьим - кооператив за мостом; там людей много, в кузов лезут сами, ему остаётся посмотреть, расписаться и опломбировать.

Всё сдал к семи. Приёмщика звали Тог. Ильд стоял под навесом, пригнув голову: навес ставили ещё до того, как пункт сделали общим, и переделывать никто не собирался.

- Пломба.

Сань показал номер. Тог посмотрел проволоку, сверил с накладной, расписался. Пальцы у него были в полторы человеческих длины, и карандаш он держал за самый кончик.

- Температура?

- Четыре и две на загрузке. Сейчас четыре и шесть.

- Хорошо. - Он поставил галочку. - А чего мало сегодня?

- Две в запуске у Юны. И одна болеет.

- Понятно. - Тог посмотрел на небо, потом снова на бумагу. - У всех сейчас мало. Не знаю, что такое. Корма, говорят, в этом году хуже пошли.

Разгружали двое людей и один ильд. Тот брал по две фляги сразу и ставил на весы не глядя. Люди катили по одной.

Сань стоял у борта и смотрел на весы. Сорок один и два. Сорок и девять. Сорок один. Молоко тяжелее воды, сорок литров тянут на сорок один с небольшим, и разброс был обычный.

- Завтра во сколько? - спросил Тог.

- В половине четвёртого у неё.

- Тогда до завтра! - Тог тепло улыбнулся и взмахнул рукой в прощальном жесте.

На обратном пути Сань заехал на мойку. Кузов мыли раз в три дня - не прихоть, требование. Он открыл створки, вынес поддон, прошёлся шлангом по стенкам и по полу и оставил открытым, чтобы проветрить. Пил он тоже из шланга, как все.

Дальше дорога шла через мост и мимо больницы. Она стояла у самого края, белая, с широкими дверями и высокими проёмами, у левого крыла всегда парковались санитарные. Этой дорогой Сань ездил по два раза в день лет двенадцать.

Он сбросил скорость до сорока и посмотрел на левое крыло здания. Ничего там не было. Машины, крыльцо, двое в халатах курят.

Лаборанты, подумал он. Кровь на анализы. У людей и у ильдов она разная, работают с каждой по-своему и говорят как об отдельных вещах. Всё сходится.

Он ехал и возвращался к этому весь остаток обратки. Домой он вернулся к полудню. Лёг, как всегда после ходки, но не смог уснуть. Лежал и разбирал разговор в переулке заново, кусок за куском, как разбирают путевой, когда не сходится время. Первый злился. Второй успокаивал. Значит, ждут чего-то, что от них не зависит и должно случиться само.

Он повернулся на другой бок. Кровь берут в больнице. Обычно это доноры сдают, если есть нехватка. Донорам платят, и людям, наверное, платят больше - их же мало. А если человеческая годится только человеку, то и брать её будут только с людей, и всё тут объясняется. Получалось так гладко, что он два раза почти заснул. Непонятно было только про смерть.

Он сел на кровати. За окном обычный день: светло, тепло, запах из-за ограды, птица на проводе. За пятьсот тридцать пять лет тут не случилось ни одного бедствия - ни землетрясения, ни бури, ни засухи. Об этом даже в школе не говорили. Не говорят же о том, что вода мокрая.

Сань встал, дошёл до кухни, налил воды. Он пытался вспомнить точно. Первый сказал: всё держится на том, что кто-то должен умереть. Не «умрёт». «Должен умереть».

Может, он и сказал «умрёт». Может, он вообще сказал как-то еще иначе, а Сань из-за недосыпа недослышал.

Он поставил стакан и посмотрел на часы. До выезда оставалось четырнадцать часов. Тогда он вышел во двор и достал из бардачка чистый бланк путевого. Вернулся, перевернул его и на обороте в пустом поле для отметок грузополучателя записал всё, что помнил. Слово в слово. Вышло три строчки и одно место, где он поставил прочерк, потому что не был уверен.

Потом прочитал подряд, как читают накладную перед тем, как расписаться. Донор - это живой человек. Он приходит сам, берут положенное и отпускают домой. Ждать тут нечего и некого.

А эти двое ждали, и не первую декаду, злились, что долго. И ждали они, если он всё расслышал правильно, чью-то смерть.

Сань перечитал ещё раз. Выходило, что кровь им нужна только человеческая и только от мёртвых. Первое ещё как-то объяснялось. Второе - бред какой-то. Кровь мёртвого человека не годится никуда - ни на переливание, ни на анализы, ни на лекарство, ни на что вообще. Её утилизируют, как и все остальные образцы после вскрытия.

Он положил лист на стол и придавил стаканом.

Кому и зачем нужна кровь, которую нельзя использовать?

Глава 2

10 день. 30.

Листок Сань не выбросил. Он пролежал под стаканом два дня, потом Сань убрал его за козырёк к путевым. Раз в день доставал, читал три строчки и убирал обратно. Один раз почти скомкал.

Дни шли как обычно. Тридцать восемь фляг, потом тридцать девять, потом сорок ‐ Рыжая встала, как ветеринар и говорил. Кооператив за мостом продержал его сорок минут: половина бригады не вышла, и в кузов пришлось лезть самому. Сань всю обратку злился. Погода стояла ровная, дождь был один раз, ночью.

Как-то на обратке он заехал на мойку и застал там Рэма. Пост был один: второй с весны стоял разобранный. Рэм домывал будку и занял проезд, Саню пришлось ждать в стороне. Рэм возил мясо в Малью, был старше на девять лет и мыл, как все, шлангом, только всегда с мылом.

‐ Здоров! - Он поднял руку, и струя ушла дугой через весь двор.

‐ Здоров. Ты бы её вниз.

‐ Ой. - Рэм опустил шланг. - Ты чего сегодня рано?

‐ У меня две точки. У тебя четыре.

‐ У меня, Сань, не четыре, а пять. - Он перехватил шланг под мышку и стал загибать пальцы, но сбился и махнул рукой. - Мне ещё на комбинат, я тебе говорил. Они там приёмку сдвинули, теперь смена в другое время начинается, и я, значит, стой и жди.

‐ Долго стоишь?

‐ Час. - Он подумал. - Иногда полтора.

‐ За это платят?

‐ За это, Сань, никогда не платят.

Сань открыл створки, вынес поддон и поставил его к стене на солнце. Бетон под ногами парил, вода уходила в решётку с шипением.

‐ Слушай, - сказал он, не оборачиваясь. - Ты кровь когда-нибудь сдавал?

Шипение оборвалось.

‐ Куда, в больницу? - Рэм выключил воду и вытер лоб запястьем, потому что ладони были в мыле.

‐ Туда.

‐ Так у нас не берут.

‐ Совсем?

‐ Ну а ты кого знаешь, кто ходил? - Рэм посмотрел мимо него, на ворота, и задумался. - У длинных берут, это да. У них там пункт, по утрам стоят. А из наших... - Он не нашёл и махнул рукой. - Не. Из наших никто. У нас же если где плату сулят, через день все в курсе.

‐ Это да.

‐ А то.

Он бросил шланг, смотал его локтем в три оборота и полез в кабину. Дверцу будки закрыл уже на ходу. Вода к полудню шла тёплая и пахла шлангом, а пить всё равно было больше нечего.

Декада кончалась, и путевые надо было сдать. Сань вытащил из-за козырька всю стопку, отобрал десять листов, свой оставил и поехал в контору.

Она стояла на выезде к трассе ‐ длинный ангар на шесть ворот, смотровая яма в дальнем конце, зарядные посты вдоль стены. Конторка была у входа, окном во двор. Сань оставил машину за воротами и вошёл с пачкой.

В конце декады сдавали все разом, и Сань подождал двоих. Стойку тут ставили под ильда, а людям подставили ящик. Встанешь ‐ видишь Верка, без подставки ‐ лишь его карандаш. В дальнем конце ангара в равными промежутками колотили по железу.

Верку было под семьдесят, за руль он не садился лет пятнадцать и принимал листы у всех, кто возвращался.

‐ Клади.

Сань положил пачку и встал на ящик. Нарядчик разложил листы по числам, послюнил карандаш и пошёл сверху вниз: выезд, возврат, одометр, километраж.

‐ Первое. Шестьдесят три.

‐ Шестьдесят три.

‐ Второе. Шестьдесят три. Третье. Шестьдесят три. Четвёртое. Восемьдесят один.

‐ Тарс.

‐ Вижу, что Тарс. - Карандаш пошёл дальше. - Пятое, шестое, седьмое... Восьмое. Шестьдесят девять.

‐ Мост закрывали. Ездил через верхнюю дорогу.

‐ Написал?

‐ Снизу вон там.

Верк перевернул лист, нашёл строчку, вернул лист обратно и поставил галочку. Три секунды.

‐ Девятое. Десятое. Ровно.

Он собрал листы, выровнял пачку о стойку и наколол на штырь.

‐ А если не ровно?

‐ Пишешь объяснение. - Нарядчик головы не поднял. - Не напишешь ‐ лист не приму. Не приму ‐ мастер смену не закроет.

‐ И всё?

‐ И всё. Ты двенадцать лет ездишь и спрашиваешь.

Стук в дальнем конце стих. От ямы шёл Ним, вытирая руки о ветошь.

‐ Верк. Ты мне за прошлый год стоянку так и не закрыл.

‐ Закрыл.

‐ Не закрыл. Я на комбинате до девяти стоял, у них приёмка...

‐ Сейчас посмотрим.

Он ушёл в заднюю дверь и вернулся с толстой подшивкой в картонной обложке с числами на корешке. Положил её боком к Ниму и стал листать с конца.

‐ Триста тридцать первый. Вот твой. Возврат девять пятнадцать. Стоит.

‐ Стоит. А платят?

‐ По наряду платят, не по путевому. Наряд у мастера.

‐ Ну вот. - Ним развёл руками вместе с ветошью. - Каждый раз одно и то же.

‐ Сходи к мастеру и скажи.