Пилигримы: Предпоследняя страница

‐ Вчерашняя. - Мосова показала на тачку. - Каждый вечер на выгон вывозят, ты ж слыхал, небось, как он мимо тебя катит. Колесо у него болтается, того и гляди, отвалится. Она ему: куда тебе столько, огурцы и так девать некуда. А он: осенью пригодятся. Какая ему осень, восемьдесят три года…

Она не договорила. Из дома вышел Лан с планшетом, снова нагнул голову под притолокой и выпрямился уже на крыльце.

‐ Кто видел его сегодня живым? Кроме родни.

‐ Я видела! - Мосова отпустила штакетину. - С утра, у колонки. Он с ведром шёл, я ему говорю: давай донесу, а он…

‐ Имя и фамилию.

‐ Так вы ж меня записывали уже. Весной, у Гоша.

‐ По буквам, - сказал Лан.

Мосова продиктовала по слогам и с явной обидой. Лан писал, не глядя на неё. Ровин вынес из фургона носилки, сложенные вдвое, и ушёл с ними в дом. Сань стоял у тачки. Навоз на солнце пах будь здоров, и над ним крутились мухи.

Деда Лан вынес так же, как тогда Гоша: один, носилки перед грудью. Простыня лежала неровно, и с краю торчала пятка в шерстяном носке. Ветова шла следом до самой машины. У задних дверей Лан опустил планшет ей до груди, и она расписалась, не читая. От тачки Сань расслышал только конец: «…потом хоть выбросьте».

Развернуться в переулке было негде, и фургон сдал задом до самой улицы. Из-под колеса щёлкнул камешек, тот стукнул о забор. Собака Мосовых гавкнула ему вслед.

‐ Завтра в восемь, - сказала Мосова, хотя её никто не спрашивал. - Я с ней пойду. Ты-то на работе будешь.

‐ Завтра суббота.

‐ А, ну да. Ну, смотри сам.

Она ушла в дом к Ветовой. Сань вернулся к себе.

Машина стояла во дворе, как всегда, носом к улице. Он забрался в кабину и глянул на указатель заряда: хватало с запасом. По его фермам в субботу ездит Нил на своей машине, и до воскресного утра грузовик никому не нужен. Если пойдет пешком, скорее всего увидит то же, что в прошлую пятницу: ворота, фонарь и окно. А если кто-то будет подъезжать или отъезжать, сидя под копной не проследишь.

Из-за козырька он вынул путевой с записями за прошлую неделю и под ними дописал: пятница, Ветовы, дед, восемьдесят три, человек, бригада днём. Потом пошёл в дом, отрезал хлеба, налил в бутылку холодного чая и сложил в сумку вместе со старой курткой: у поля ночью прохлада пробирала и летом. Чашку Ветовой на полке у телефона он не стал трогать. Лёг досыпать, но так и пролежал до вечера, глядя, как на потолке покачиваются тени от листьев.

Вдим приехал в седьмом часу. Прислонил велосипед к забору, вошёл не стучась и поставил сумку с инструментом у порога кухни.

‐ Слушай, мне машина твоя нужна.

‐ Нет.

‐ Ты даже не дослушал. - Вдим уже стоял на кухне у открытого холодильника. - Тарс шкаф списал. Старый, холодильный, который я ему три раза чинил. Отдаёт Ласовым под молоко, задаром, понимаешь? А везти не на чем. На тракторе нельзя, там компрессор, растрясёшь и привезёшь металлолом. Нужна будка, пол ровный и чтоб привязать. У тебя же есть.

‐ Машина по наряду.

‐ Так завтра суббота! - Вдим вытащил одну бутылку тёмного, посмотрел на Саня и вытащил вторую. - Туда и обратно километров двадцать. Кто их считает?

‐ Верк, например. - резонно отрезал Сань, изогнув одну бровь.

‐ Верк! - Вдим сковырнул пробку об угол столешницы. - Да Верк твои путевые не читает, галочки ставит, и все. Мне Ним рассказывал, он раз вместо путевого у мясника накладную принял и на штырь наколол. Декаду висела, пока сам мясник не пришёл.

‐ Не дам.

‐ Ну и ладно. - Вдим уселся на стул боком. - Ласов на тачке повезёт. Пусть потом сам и чинит.

Он отпил и так и остался с бутылкой у рта.

‐ Слушай. Мосова говорит, у вас тут у Ветовых… Это дед с тачкой который?

‐ Он.

Вдим поставил бутылку, дотянулся до сумки, не вставая со стула, и долго в ней рылся. Вынул что-то в промасленной бумаге и развернул на клеёнке. Подшипник был новый, весь в смазке.

‐ Ему в колесо. Подшипник там полетел, колесо на честном слове болталось. Просил ещё две недели назад, я с тех пор и таскаю

Он покатал подшипник по ладони, завернул обратно в бумагу и сунул в сумку.

‐ Ну теперь чего уж, - сказал он.

Потом он рассказывал про Кая: корабль на космодроме всё стоит, леса с него сняли наполовину, и в среду Вдим опять съезжал на обочину смотреть. Сань слушал вполуха и смотрел в окно. Солнце стояло ещё высоко, а выезжать надо было в сумерки. Выбрал же Вдим вечер.

‐ Я лягу, пожалуй.

‐ Сейчас? - Вдим глянул в окно. - Восьми нет. Завтра ж суббота, Сань.

‐ Не выспался я что-то...

‐ Ты который раз уже не высыпаешься. - Вдим допил одним глотком и отнёс бутылку к порогу к прошлым пустым. - Я тебя с весны таким не помню. К врачу сходи, я серьёзно.

‐ Сам и иди, если так хочется.

‐ А я-то зачем?

‐ Вот и оно не надо.

Вдим засмеялся, забрал сумку, вторую бутылку сунул в карман куртки и ушёл. За калиткой он ещё обернулся и крикнул, что Ласов шкаф всё равно угробит, и виноват будет Сань.

Выехал он в девятом часу, когда начало темнеть и у Ветовых зажгли свет во всех окнах. Собака Мосовых гавкнула на цепи два раза и замолчала. Холодильник Сань не включал: кузов стоял пустой, а компрессор ночью издалека слышно.

По дороге до крематория выходило дальше, чем пешком через поле. Не доезжая ворот шагов полтораста, вдоль дороги тянулась лесополоса, а вдоль неё тракторный съезд на поле. Сань сдал туда задом между двумя тополями и встал носом к дороге. Из кабины между стволами был виден фонарь над воротами и верхний край окна над оградой. Копны с поля напротив вывезли.

За окном горел свет. Сань приспустил стекло на два пальца, чтобы лучше слышать. За полем скрипел коростель, покрикивал пару раз, замолкал и начинал снова. Хлеб Сань ел маленькими кусками, чтоб хватило на всю ночь, а крошки стряхивал в ладонь и потом за окно. Ладони за две недели зажили, и там, где были пузыри, наросла жёсткая кожа.

Около полуночи открылась калитка, и ильд в фартуке встал покурить у ограды там же, где в прошлый раз. Сань глянул на часы: две минуты первого. Огонёк сигареты то разгорался, то потухал и минут через пять полетел в урну. Калитка закрылась.

Во втором часу Сань отключился. Сидел, смотрел на окно, а потом завалился на руль у самого сигнала, и от удара проснулся. Сань отдёрнул голову. Сердце колотилось так, что отдавало в уши. Окно горело, благо сигнал не задел. Вылез с другой стороны, отошёл за тополь, а вернувшись, плеснул в лицо чаем из бутылки. Тот был сладкий и лип к щекам.

Окно потухло в шесть минут третьего. В ту среду оно потухло примерно тогда же, и после этого во двор до утра никто не выходил.

Через три минуты открылась калитка. Ильд вышел без сигареты. В руке у него был светлый ящик с ручкой сверху, и он нёс его на отлёте. Так Юна носит через двор полный подойник. У калитки ильд остановился и стал смотреть вдоль дороги в сторону от посёлка, туда, где она уходила полем к холмам. Коростель за полем замолчал.

Фургон пришёл оттуда, куда он смотрел, по светлой щебёнке и без фар. Под фонарём Сань его разглядел: тёмный, ниже двухчасового, без окон в будке. Встал он не у ворот, а у калитки, и ни одна дверь не хлопнула. Сбоку отъехала дверь, из темноты высунулась длинная голая до локтя рука. Ильд в фартуке подал ящик. Тот в машине втащил его внутрь и тут же высунул другой точно такой же, дверь задвинулась без стука. Второй ящик ильд взял за ручку, и тот закачался у колена.

Фар он не включал и с места тронулся не сразу: посмотрел на часы, выждал минуту, чтобы фургон ушёл подальше. Мимо ворот проехал на тридцати, свет фонаря прошёлся по борту от кабины до задних створок, а на окно Сань не посмотрел.

Дальше дорога шла полем. В третьем часу летом уже не так темно: небо над холмами посерело, дорогу было видно далеко. Ночь была безветренная, и пыль за фургоном не сносило. Она висела над дорогой полосой светлее поля, по ней было видно, где фургон, даже когда самого его не различишь. Облачко пыли пронеслось мимо одинокого тополя у обочины, и Сань глянул на одометр. Когда он сам поравнялся с тополем, набежал километр с лишним. Ближе Сань не подходил. В густой пыли дороги не видно, и если фургон встанет, можно и въехать в него. А отстанешь сильнее, потеряешь его на первой же развилке.

Дорогу эту он знал хуже своей и держался середины, подальше от осыпающихся краёв. Перед каждым подъёмом сбрасывал скорость, чтобы выйти на гребень, когда фургон уже скатится на ту сторону. Раз далеко впереди на подъёме мелькнуло тёмное пятно без огней, и скрылось за перегиб. В двадцать четыре минуты третьего ещё дальше коротко мигнули два красных огня. Фары выключить можно, а стоп-сигнал загорается сам, стоит нажать на тормоз.

Когда Сань подъехал к тому месту, там оказался поворот на грунтовку. Она уходила вверх по склону к гребню, к пещере Сатр. Ферм и выпасов там, сколько он знал, не было. Ферм и выпасов там, насколько он знал, не было.

Тормоз он не тронул. Проехал поворот на прежних сорока, не повернув головы, и только метров через семьсот отпустил педаль и накатом дотянул до съезда на покос. В левом зеркале был виден поворот и грунтовка над ним, светлая полоса до самого гребня. Над ней висела пыль, а фургона уже не было.

Ключ он оставил в замке. Если фургон выйдет обратно с грунтовки, водитель увидит у покоса рефрижератор, которого ночью на этой дороге быть не должно, а номер в такой час уже можно прочитать. Сань снял руку с ключа и положил на колено.

Пыль над склоном осела за четверть часа. Стекло снаружи затянуло росой, и он протёр пятно рукавом, высунув руку в окно. Стало прохладно, и Сань надел куртку. Шея затекла смотреть в зеркало. Он глядел то в одну, то в другую сторону. Тяжелее всего было не уснуть: глаза сами закрывались, и он тёр их костяшками.

В начале четвёртого склон над поворотом порозовел до самого гребня: там цвёл кипрей. До восьми, когда у ворот начнут вызывать по фамилиям, оставалось почти пять часов.

Немного погодя мимо проехал трактор с пустой тележкой. Тракторист поднял руку, и Сань поднял в ответ: на дороге так здороваются все, кто за рулём. Тележка загремела дальше, и опять стало тихо.

В двадцать минут четвёртого в свой обычный час Сань завёл. К Юне сейчас подъезжал Нил, чтобы сдать задом в два приёма. Развернулся Сань тут же задом в съезд и поехал обратно. На повороте в пыли лежал свежий след, туда и обратно, две дуги. На пятачке у ворот крематория тоже остался в пыли след от разворота.

Домой он въехал без двадцати четыре. Одометр показывал на двадцать восемь больше, чем в пятницу днём. Сань записал это и еще по порядку все временные отметки на обороте чистого путевого и повалился на кровать.

Проснулся он, когда солнце ушло на кухонную сторону. Сел к столу и переписал ночные цифры начисто под пятничной строкой про Ветовых. Окно до шести минут третьего. Калитка в девять минут, ящик. Фургон в одиннадцать минут, без фар, от холмов к калитке, а не к воротам. Ящик, похоже, полный туда, пустой обратно. Ушёл в тринадцать минут. Поворот на Сатр в двадцать четыре минуты, девять от ворот. До двадцати минут четвёртого назад не выходил.

Под этим он выписал с прошлого листа среду и прошлую пятницу. В ту среду калитка после перекура больше не открывалась. В прошлую пятницу открывали только ворота, когда привезли ильда, а дальше он задремал и не видел. Сегодня был человек.

Так меняются тарой, когда есть график: полную флягу забирают, пустую оставляют, чтобы назавтра было куда налить. С человека в переработку не попадает четыре и девять. А тут после человека полный ящик вынесли ночью через калитку в машину без фар. Что в ящике, Сань не видел. Кто-то таскал из крематория, и не первый год: с первого раза у чужих ворот в один приём не развернёшься.

Куда увезли, тоже непонятно. Грунтовка от поворота шла к Сатру, а пещера закрыта, сколько Григ себя помнит, и дед его говорил, что всегда была.

Вдиму он ничего рассказывать не стал. Тот к вечеру уже знал бы, кто увозит и кому продаёт.

Чашку он вымыл и понёс Ветовым. Тачка стояла у их сарая пустая, вымытая, кверху колесом, а навоз кто-то раскидал под огурцы. Ветова взяла чашку на крыльце, поблагодарила и повертела её в руках.

В воскресенье утром он вписал в путевой число, время выезда и одометр. В пятничном листе возврат стоял на двадцать восемь меньше. Сань перевернул лист и внизу, в поле для отметок грузополучателя, написал: ездил по личной надобности, зарядка за свой счёт. Подержал карандаш над строкой, ничего добавлять не стал и убрал лист за козырёк.

У Юны Тэм катал фляги и пересказывал фильм, на который его в субботу свозили в Малью.

‐ …и вот они летят, летят, а у них воздух кончается. Нет, погоди, сначала не так. Сначала у них капитан… Сань, ты слушаешь? Там корабль во какой, на весь экран, и они в нём бегают по коридорам, а потом…

‐ Тэм, - сказала Юна с крыльца.

‐ Да качу я! - Тэм заторопился и сбавил голос, хотя до крыльца было три шага. - А ещё она говорит, у матери её в пятницу звонок был. Мать у неё на телефоне в крематории, знаешь же. Это где-то у вас, в переулке.

‐ Да, у нас.

‐ Да ты что! - Тэм остановился с флягой на наклоне. - А кто?

‐ Сосед, неважно. – Санб было не по себе от мысли, что он не пошел тем утром к воротам вместе с Мосовой и Ветовыми.

‐ Еще говорит, соседка трубку забрала и давай всё по буквам диктовать…

‐ Тэм. - Юна сошла вниз, держа накладную. - Фляги.

Тэм покраснел до ушей и докатил флягу молча. Сань считал. Термометр в кузове стоял на четырёх и двух.

‐ Сорок пять. - Юна сунула ему накладную. - Выспался сегодня? Хоть на человека стал похож.

‐ Выспался.

Декада кончилась в пятницу. Сань собрал из-за козырька путевые за декаду, а лист с ночными записями сунул обратно.

В конторе у стойки, кроме Верка, был Ним. Он стоял с ветошью в руках и ждал чего-то. Сань поднялся на ящик и выложил пачку. Верк раскидал листы веером по датам и склонился с карандашом к графам.

‐ Пятнадцатое. Шестьдесят три. Шестнадцатое, семнадцатое. - Карандаш остановился. - Девятнадцатое. Выезд с семнадцатым не бьётся.

‐ Написал.

‐ Где?

‐ Внизу, на обороте.

Лист Верк перекинул обратной стороной вверх, черкнул галочку и перекинул назад. Ветошь у Нима замерла в кулаке, и он навалился на стойку, читая вверх ногами и шевеля губами.

‐ По личной надобности. - Ним выпрямился. - Двадцать восемь по личной. Это ж до Мальи полдороги.

‐ Не до Мальи.

‐ А куда?

‐ По личному делу.

‐ Ну-ну. - Ним снова закрутил ветошь. - Ему, значит, двадцать восемь по личной, и галочка. А мне стоянку с прошлого года не закрывают.

‐ Двадцатое, Тарс, восемьдесят один. - Карандаш Верка сдвинулся дальше. - Двадцать первое, семьдесят один. Дальше ровно. - Пачку он подбил ребром о стойку и насадил на штырь поверх чужих. - Ним, стоянка у мастера.

‐ А галочка у кого?

Верк не ответил. Ним подумал, махнул тр