Пилигримы: Предпоследняя страница

‐ Вы тоже по навозу?

‐ Нет. Мне норматив узнать. По биоматериалу.

Ярн отложил ручку и взял карандаш.

‐ Который? Больница, лаборатория?

‐ Крематорий.

‐ Садитесь. - Он показал карандашом в угол. Там стоял стул обычной высоты, на нём лежала стопка папок. - Папки на пол можете переложить, ничего им не будет.

Сань убрал папки на пол и подвинул стул к столу. Край столешницы пришёлся ему под подбородок. Ярн тем временем встал, прошёл вдоль полок, не глядя на корешки, и вытащил тонкую брошюру в серой обложке. Вернулся, раскрыл её на закладке, наклонился и положил на самый край стола, развернув к Саню. Потом поставил карандаш на строчку.

«Предельный объём жидких биологических отходов вскрытия, передаваемых на переработку, устанавливается из расчёта 0,10 л на 1 кг массы тела умершего».

Под этим, другим шрифтом «Норматив распространяется и на людей».

‐ А для людей свой есть? Поменьше?

‐ Нет. Вот же, написано. - Ярн провёл карандашом по второй строчке. - Дописали, когда ваши прилетели. Анатомия одна, сочинять нечего.

‐ А вес кто считает?

‐ Крематорий, естественно. Им для печи вес нужен, они каждого взвешивают. - Ярн отвернулся к окну, чихнул в платок и сунул его обратно за манжету. - Извините. Трава цветёт. У меня каждый год так, окно открыть не могу, а тут ещё эта косилка под самым окном.

Сань открыл папку и достал свой лист. Ярн протянул руку через стол и взял его за край двумя пальцами.

‐ Это что?

‐ Я поделил. Литры из сводок, а людей и ильдов по вестнику. Сколько за год напечатали.

‐ По вестнику. - Ярн поднял брови. - Таскский?

‐ Ага. Крематорий один на район, вестник по тому же району. Кого сожгли, того и напечатали.

Ярн прочитал лист сверху вниз, потом ещё раз, медленнее. Потом выдвинул ящик, достал испорченный бланк, перевернул его чистой стороной и стал считать в столбик.

‐ Тысяча семьсот сорок один и шесть на девяносто семь… Семнадцать. Остаток… - Он приписал ноль, сбился и начал заново. - Семнадцать и девяносто пять. Сходится. Средний наш двести килограммов. Двести на десять сотых, двадцать литров предел. С наших у вас выходит восемнадцать. Девять десятых предела. Так и должно быть: всё до капли в слив не уходит, часть остается в теле.

Косилка за окном дошла до угла и развернулась. Ярн перевёл карандаш на верхнюю строку.

‐ Ваш средний?

‐ Семьдесят пять.

‐ Откуда это вы взяли?

‐ В управе табличка в лифте. Людей не более восьми на шестьсот килограммов.

Ярн хмыкнул в платок.

‐ Для лифта вообще-то с запасом рассчитывают. Учитывают человека в одежде и с сумкой небольшой. Средний у вас семьдесят. - Он написал в столбик и подчеркнул. - Семьдесят на десять сотых. Семь литров. До семи литров с человека. Если бы как у наших, девять десятых, должно выходить шесть и три.

Он написал под чертой: шесть и три. Рядом, из Саниноголиста, переписал один и сорок одна, один и тридцать девять, один и сорок одна. Косилка за окном заглохла, и в кабинете стало слышно, как у Ярна скрипит карандаш. Он дописал последнюю цифру и перестал писать.

‐ Одна пятая, - сказал он. - Даже чуть больше.

‐ Это нарушение?

‐ Нет.

Ярн положил карандаш на бланк, откинулся, и стул под ним скрипнул.

‐ Нарушение, когда больше. Больше, чем может дать тело, значит, в переработку отправили что-то не то. Чужое слили, например. Тогда проверка, отработка, запись в книжку. А меньше… - Он развёл пальцами над столом. - Меньше сдали, меньше переработали. Это особо неважно. Я здесь двадцать шестой год, и по недобору ко мне не приходили ни разу.

‐ А куда остальное девается?

‐ Может, не выкачивают до конца. Может, оставляют в теле, и оно уходит в печь. Это уже их порядок, не мой. У меня главное, чтоб цифры в предельные значения укладывались.

Сань ничего не ответил. Он смотрел на столбик на обороте испорченного бланка. Ярн за это время успел вытереть глаза и снова убрать платок.

‐ А проверить вы можете?

‐ Могу. По обращению. - Ярн снова выдвинул ящик и достал оттуда бланк, на этот раз чистый. - Обращение пишется за подписью. Фамилия, адрес, суть и основание. Основание это какой пункт нарушен. - Он положил бланк поверх брошюры. - Вы какой напишете?

Сань посмотрел на бланк. Графа «основание» была самая широкая, с пометкой мелким шрифтом: «пункт нормативного акта, иное». Пункт у него был один, и он лежал тут же, под бланком. Нарушен он не был.

‐ Я не отказываю, - сказал Ярн. - Напишете, я зарегистрирую, номер дам. Только проверку по нему не назначат. Проверки у нас по плану, выездной день раз в месяц, и расписано до самой зимы. Внеплановую ставят, когда нарушение. Или когда люди подписываются, что сами видели. А у вас… - Он тронул Санин лист. - У вас цифры из газеты, а газета, извините, не акт.

‐ И из управы, вот же.

‐ Литр, да. А людей вы по газете считали.

Сань взял свой лист и положил в папку к копиям. Бланк Ярн подвинул к нему ещё на ладонь.

‐ Возьмите. Мало ли.

Сань взял и бланк. Ярн сложил свой испорченный лист пополам, вложил его в брошюру на место закладки и поднялся поставить брошюру на полку. На столе зазвонил телефон. Ярн вернулся, снял трубку, послушал и прикрыл её ладонью.

‐ Всего доброго. Дверь только прикройте.

Сань вышел и прикрыл дверь. Внизу на втором этаже пожилой ильд с папкой разговаривал с кем-то за другой дверью, и голос у него был довольный: он опять рассказывал про ручей и про отца.

До автобуса оставался почти час. Сань дошёл до остановки и сел на скамейку под навесом, где над расписанием висели часы. Скамейка была людская, низкая, и он вытянул ноги. Лист больше не доставал.

Одна пятая. С ильда выходило девять десятых предела, а с человека одна пятая. Шесть и три без одного и четырёх это четыре и девять, почти восьмую часть фляги. Тридцать восемь человек в год по четыре и девять - сто восемьдесят шесть литров. Четыре полных фляги и пятая больше чем наполовину.

У Тога фляга, в которой не хватало двух десятых, шла отдельной строкой. Он сводил все это в конце декады и сдавал. Раз в год из Мальи приезжали и спрашивали, почему по кооперативу недовес. Здесь каждый год не хватало четырёх фляг с лишним, и ничего.

В автобусе на обратной дороге он не заснул. У одной из ферм зашли двое людей с корзиной цыплят и всю дорогу спорили, сколько там петухов. Цыплята пищали до самого Таска.

Дома он поел как следует, первый раз за день. Положил папку в ящик стола, а бланк сверху, и сел у окна. Спать днём было уже поздно, а ложиться рано.

Вдим пришёл ближе к вечеру и с порога попросил ключ на четырнадцать.

‐ Цепь?

‐ Цепь. Опять растянулась. Слушай, я её сегодня четыре раза накидывал. От Ласовых до моста. У меня этих ключей дома ящик, а с собой, сам понимаешь.

Инструмент у Саня лежал в кабине под сиденьем. Он принёс ключ, а Вдим тем временем перевернул велосипед во дворе на седло и руль и присел рядом на корточки.

‐ Подержи вот тут. - Он показал на раму. - Чтоб не завалился.

Сань взялся за раму. Вдим ослабил гайки на задней оси, оттянул колесо назад, пока цепь не натянулась, и стал смотреть сбоку, ровно ли стоит колесо.

‐ Я к тебе днём заезжал. Машина во дворе, а тебя нет. - Он подёргал колесо. - Мосова через забор говорит: ушёл к площади, в чистой рубашке. Ну, думаю, всё. Сань наш женится.

‐ В Малью ездил.

‐ Опять? - Вдим поднял голову. - Ты ж туда раз в год обычно ездишь. Второй раз в этом году, Сань. У тебя там кто?

‐ Да это просто по бумагам.

‐ По каким это?

‐ Насчет мойки.

Вдим сел на пятки и засмеялся, так что ключ чуть не выпал.

‐ Серьезно? Из-за этого ты потащился в Малью на автобусе? Ты им что, воды лишней налил?

‐ Держи колесо, уходит.

Вдим поправил колесо, затянул одну гайку, потом вторую, покрутил педаль рукой. Цепь пошла ровно и не соскочила. Он покрутил ещё, быстрее, и прислушался.

‐ Слыхал новость? - Он встал и вытер ключ о штанину. - Мосовы собаку на цепь посадили. Старуха эта с нижней улицы, у которой куры, в управу ходила, ей там сказали, разбирайтесь сами. Она и разобралась. Пришла к Мосовым с палкой и стояла у калитки, пока он при ней цепь не прибил. Теперь собака воет по ночам. Ты разве не слышал? Соседи ж.

‐ Я сплю крепко, меня и ракетой не разбудишь.

‐ Везёт некоторым.

Он отдал ключ, пошёл в дом мыть руки и на обратном пути сунулся в холодильник, достал огурец и откусил на ходу.

‐ Ты сегодня днём хоть спал?

‐ Нет.

‐ Оно и видно. - Он вышел во двор и перевернул велосипед на колёса. - Всё, я пошёл, тебе же вставать рано. Потом как-нибудь соберемся.

Он вывел велосипед за калитку, сел и поехал вниз по улице, не держась за руль, но через два дома всё-таки взялся.

Сань вернулся на кухню и вынул из ящика бланк. «Обращение». Фамилия, имя. Адрес. Суть обращения. Основание. Подпись, дата. Пункт из брошюры он помнил наизусть. В графе «основание» писать было нечего.

Заполнять бланк не стал. Положил обратно в папку, а ее в ящик, и лёг, хотя за окном было еще светло. Где-то за огородами завыла собака Мосовых, потом перестала.

С человека на переработку уходит литр и четыре десятых. Куда тогда идет остальное?

Глава 8

112 день. 23.

К сенокосу фонарь у Юны стал не нужен. В половине четвёртого над выгоном уже серело, и на соседском лугу у дальних кустов двое шли с косами по росе. Юна вынесла фонарь по привычке, повесила на гвоздь у двери молочной и зажигать не стала.

Тэм вышел следом с сенной трухой в волосах. Ладони у него были обмотаны тряпками, и первую флягу он взял не за ушки, а под горловину.

‐ Ты в субботу чего делаешь?

‐ Сплю обычно.

‐ Не, я серьёзно. - Тэм наклонил флягу и покатил к борту. - Мы в субботу дальний луг начинаем, который за ручьём. Трактор один на три двора, его до среды Ласовы забрали, а там уже всё цветёт, мать говорит, ещё неделю простоит, и будут одни палки. Я говорю: Саня позовём, у него ж суббота. Она говорит: у Саня на субботу свои планы могут быть. А я говорю, так и спрошу.

‐ Вот видишь. - Юна стояла на крыльце с накладной и вниз не спускалась.

Сань подхватил флягу и поставил к передней стенке. Вторую Тэм взял так же, поморщился и перехватил пониже.

‐ Во, гляди. - Он размотал тряпку на правой руке и сунул ладонь чуть не под нос Саню. Там было два пузыря, один лопнул. - Это вчера натер. Мать говорит, руки не те. А я говорю, коса уже затупилась, её отбивать надо, а не на чем.

‐ Как это не на чем?

‐ Бабку Прановы взяли. Ну, наковаленку, на которой лезвие молотком оттягивают. С прошлого лета ещё взяли, у них там… ну, неважно, взяли и не отдают. Я ходил, а он говорит: нету у нас твоей бабки. А она у них на крыльце лежит, я же видел, я ему говорю…

‐ Тэм.

‐ Да молчу я.

Дальше он катал молча, только дул на ладонь между флягами. Сань считал. Сорок пять. На термометре было четыре и две.

‐ Сорок пять. - Юна спустилась, наконец, и сунула ему накладную. - Больше не жди. Это край, до осени так и будет.

Он расписался. Свой экземпляр сунул за козырёк. Юна сняла с гвоздя фонарь и унесла в дом. Тэм, закрывая ворота, кричал ему вслед что-то про субботу.

У развилки перед мостом кто-то косил. За крайним домом в серой полутьме было видно только светлую рубаху, которая раз за разом поворачивалась вместе с косой, и тёмную полосу позади неё.

Ворота в кооперативе открыл длинный парень, тот, что весной стоял на доске. Как его зовут, Сань так и не узнал.

‐ Никого нет, - сказал он вместо «здравствуй». - Все на покосе. Я да тётка на весах. Пранов обещал к погрузке, да где он, кто знает...

Он упёр доску в порог кузова и покатил первую. Ставить её было некому, и Сань сам забрался в кузов. Внутри стоял холод, а рубашка на спине у него уже промокла. Хуже нет, чем лезть в холодный кузов с мокрой спиной.

Младший Пранов появился на пятой фляге со стороны реки. На плече у него была коса, штаны мокрые до колен.

‐ Не ругайтесь! - крикнул он ещё от сарая. - Я у Руты полосу добивал.

Тётка на весах подняла голову от журнала.

‐ Опять у Руты?

‐ Не опять, а всё уже. Там до реки два прохода оставалось.

‐ А сено куда?

‐ Себе, куда. Не гнить же ему.

‐ А разрешения хоть спросил?

‐ У кого? Она ж померла.

‐ Управа ещё не решила, чьё там теперь.

Пранов прислонил косу к стене, вытер ладони о штаны и взялся за флягу.

‐ Управа до зимы решать будет. А трава, тётя, ждать не станет. Она сейчас в цвету, а постоит ещё, и одна дудка будет. Кому от этого лучше?

‐ А ничего, что это чужое? Совести у тебя нет.

‐ Чьё чужое? У неё ж никого. - Пранов закатил флягу на доску, и доска под ним спружинила. - Хоть бы кто на похороны пришёл…

‐ Я пришла.

Он остановился на доске с флягой.

‐ Ну ты. А ещё кто?

Тётка не ответила. Она подвинула на весах следующую флягу и записала вес, хотя стрелка ещё качалась.

‐ Одна я там и стояла к восьми у ворот. Были ещё какие-то, так те к своим. - Она перевернула страницу журнала. - Ильда у них, говорят, в тот же день, к вечеру уже всё. А наших до утра держат. Будто торопиться некуда.

‐ А ей куда торопиться? - Пранов подал флягу Саню наверх.

Длинный засмеялся первым, прикрыв рот ладонью. Тётка сказала «дурак» и снова уткнулась в журнал. Пранов засмеялся сам и пошёл за следующей.

Сань поставил флягу во второй ряд.

‐ Это какая Рута?

‐ Так на развилке. - Пранов вытер лоб рукавом. - Где верхняя дорога от моста уходит. Крайний дом.

Этот дом Сань знал двенадцать зим. Развилку он проезжал затемно в четвёртом часу, и над крайним домом всегда уже шёл дым. Один на всю округу, остальные печи ещё не затапливали.

‐ Где зимой раньше всех топят?

Пранов посмотрел на него снизу, не выпуская флягу.

‐ Ну. Она на пекарне всю жизнь проработала, лет сорок. Привыкла в три вставать, так и не отвыкла. А ты откуда знаешь?

‐ Мимо езжу.

‐ А. Ну да.

Чей это дом, Сань ни разу не спросил. Два номера назад в вестнике стояла Рута, восемьдесят восемь лет, сорок лет в пекарне. Тот лист лежал теперь в ящике стола вместе с остальными.

Фляг вышло двадцать шесть, с Юниными семьдесят одна. Пломбу Сань ставил, пока длинный держал створку: проволока, обжим, номер в накладную и в путевой. Пранов ушёл, не дождавшись, пока закроют, закинул косу на плечо и двинул через двор обратно на луг.

На пункт он пришёл без двадцати семь. Очереди не было, и Тог махнул ему из-под навеса: прямо на весы.

‐ Грузил на четырёх и двух. Сейчас четыре и семь.

‐ Жарко. - Тог глянул на пломбу, на накладную и поставил две подписи. - К обеду тут вообще не продохнёшь.

Проба в цилиндре встала на тридцать один. Весной у Тога всё жалось к нижнему делению, и он мерил по два раза и писал в Малью. Теперь глянул один раз, записал и отступил под навес.

Рэм приехал на мойку раньше. Будка у него уже блестела, а сам он сидел на подножке кабины, держа на коленях шланг, и вставать не собирался.

‐ Ты чего сидишь?

‐ Да сижу вот. - Рэм не пошевелился. - Меня вчера тёща косить позвала. На полдня, говорит. Я ей: это сколько, полдня? Она: как пойдёт. Провозились до темноты. Сил нет.

Сань выключил двигатель и спрыгнул с подножки.

‐ Я посчитал. - Рэм крутанул краник на шланге, коротко сбил с сапог присохшую траву и перекрыл. - За это время я бы мясо на все пять точек развёз и на комбинате ещё постоял. Там хоть в путевом отметят. А на лугу что?

‐ Тёща.

‐ Она отметила, как же. Криво, говорит, косишь. - Он встал, держась за дверцу, поморщился и сплюнул в сторону. - Ты, Сань, на покос ходишь?

‐ Нет.

‐ И не ходи. Никогда в жизни.

Он отдал шланг, полез в кабину, тяжко охнув, и уехал. Сань списал счётчик до и после, вышло девяносто.

К мосту он выехал за возом сена. Он был навален выше кабины трактора, и наверху, расставив ноги, стоял ильд с вилами. Перед мостом дорогу пересекали провода. Ильд заранее сел на корточки, проехал под ними сидя, потом поднялся и поправил вилами край. С воза помаленьку сыпалось сено. Обгонять на мосту нельзя, и Сань тащился следом, чихая от пыли, которая успела налететь в открытое окно, пока он его не прикрыл.

У развилки сбавил скорость. Крайний дом стоял с закрытыми ставнями. От сарая к реке тянулась свежая светлая полоса в два прохода шириной, а перед окнами трава осталась нетронутой по подоконник.

Вестник торчал из почтового ящика Саня на калитке, свёрнутый трубкой. Сань вынул его, пока открывал ворота, и развернул на предпоследней странице.

Имён было три. Мирт стояла первой. Шестьдесят два года, тридцать один год в библиотеке дома культуры, кремация двадцать второго числа четвёртого месяца. Получалось, в прошлую декаду. Под ней шли два ильда, восьмидесяти одного и девяноста четырёх лет.

Машину он загнал во двор и поставил мордой к воротам. На кухне приложил линейку по сгибу, как всегда, но потянул слишком резко, и угол порвался. Страница легла в ящик стола поверх остальных. Папка с копиями лежала там же, и бланк от Ярна в ней так и остался незаполненным.

Книги стояли на подоконнике с весны. Взял он их у Мирт после Мальи, в ту декаду, когда у него не шли из головы музейные цифры: до Ольта семь лет и месяц, до Земли ровно втрое больше, без остатка. Под координатами Земли в музее стояла ссылка на звёздный каталог, и Сань спросил, нет ли такого. Мирт ушла к дальнему стеллажу и вернулась с каталогом в клеёнчатой обложке толщиной в ладонь. Сверху она положила школьную хрестоматию: раз вы с товарищем спорите, пусть будет, там про высадку с картинками. Срок вписала в карточку, две декады. Каталог Сань открывал два раза. Земля нашлась в самом конце, теми же тремя строчками цифр со знаками, что висели в музее. Что значат знаки, он так и не разобрал, а хрестоматию и вовсе не раскрыл.

Держать чужие книги с весны было стыдно. Он сунул обе под мышку, отрезал хлеба и съел его по дороге к площади.

У колонки Мосова набирала ведро. Увидев книги, она отпустила рычаг.

‐ Сдавать? - Мосова кивнула на книги. - Мой младший тоже ходил. Там теперь длинный сидит из Мальи, всё разложил, и сказку ребёнку не дал: погоди, говорит, пока не перепишу. А при Мирт он без сказки не уходил, она ему сама… Ты про Мирт-то слыхал?

‐ Прочитал.

‐ Вот и я прочитала. Шестьдесят два, разве это возраст? - Она сняла полное ведро и поставила пустое. - А кто заявлял-то? У неё ж никого.

‐ Не знаю.

Она налегла на рычаг обеими руками, и вода опять полилась.

Дверь библиотеки была открыта и подпёрта кирпичом. В доме культуры мыли полы, и из коридора тянуло сыростью и моющим средством. Стеллаж у двери стоял ровно. Под передней ножкой был подбит клин.

За стойкой молодой ильд. Он сидел на стуле Мирт с вышитой подушкой, привязанной к сиденью. Стул был ему мал, колени торчали вверх, и писал он прямо на колене. Ящик с карточками был выдвинут до упора, и половина карточек лежала рядом на стойке, в несколько стопок.

‐ Здравствуйте. - Он наклонил голову, хотя сидя был почти вровень с Санем. - Сдать или взять?

‐ Сдать.

Сань положил книги на стойку. Ильд взял верхнюю за угол двумя пальцами и повернул корешком к себе.

‐ Фамилия?

‐ Ворков.

Он провёл пальцем по карточкам до самой задней стенки ящика и вернулся.

‐ Нету. - Он посмотрел на стопки. - У неё тут не по алфавиту. Я третий день сижу и не пойму как. Может, по улицам.

‐ Не знаю.

‐ Меня из Мальи прислали, по распределению. Сказали, работы на полдня, разобраться, а я…

Он стал перебирать ближнюю стопку. Сань ждал. В коридоре гремело ведро и шлёпала по полу тряпка.

‐ Вот. Ворков Сань. Каталог и хрестоматия. - Библиотекарь повернул карточку к окну. - Тут ещё приписано. «Не Ласов».

‐ Не Ласов, - повторил Сань.

‐ А это что значит?

‐ Что я не Ласов. - Сань с трудом сдерживал смех.

Ильд кивнул и положил карточку на отдельную стопку.

‐ У неё такие через одну. «Рыжий, брат того рыжего». «Внучка, не дочь». - Он постучал стопкой о стойку, выравнивая. - Перепишу всё по алфавиту, как положено. А то никто ничего не найдёт.

Срок в карточке вышел ещё весной, и ильд на него не посмотрел. Он поставил штамп «возвращено». Штемпельная подушка у Мирт была почти сухая, и штамп вышел бледный.

‐ Вы её знали?

‐ Знал, и давно.

‐ Мне сказали, она прямо тут... - Ильд тронул стойку ладонью. - Дети из кружка пришли к закрытию, а она сидит. Я на этот стул два дня не садился, стоя работал. Потом пришлось. Другого пока нет.

У стойки сбоку стояла коробка из-под бланков. Сверху лежали очки в футляре, под ними кружка с отбитой ручкой, серая кофта, сложенная вчетверо, и начатая пачка чая.

‐ Это её. - Ильд тронул коробку носком ботинка. - Куда девать, не знаю. Родни нет, в управе обещали решить.

Сань промолчал. Ильд задвинул коробку ногой поглубже, чтобы не мешала.

Когда он смотрел синюю папку в первый раз, в листе использования стояла одна фамилия, его. Если с тех пор папку кто-нибудь брал, явно же отмечено.

‐ Мне бы там одну папку глянуть. - Сань кивнул на дверь задней комнаты. - Мы с товарищем тут…

‐ Какую? - Ильд уже вставал.

‐ Синюю, с завязками. Совет, первые годы.

В дверях задней комнаты библиотекарь пригнулся. Лесенка стояла у стены, он её не тронул: поднял руку, снял синюю папку с верхней полки и положил на стол.

‐ Эта?

‐ Ага, я быстро.

Больше он ничего не спросил и ушёл обратно к своим карточкам.

Лист использования был подшит спереди, как и в тот раз. На нём была одна строчка. Число, двенадцатое первого месяца, и фамилия, вписанные карандашом, круглыми буквами Мирт. Рядом его подпись. Ниже ничего.

Сань посидел над ним. Потом завязал тесёмки бантом, как было, и отнёс папку к стойке. Ильд взял её, не вставая, одной рукой, положил сверху на карточки и продолжал писать на колене.

То, что он читал решения совета за первые годы и искал в каталоге Землю, знала одна Мирт. Вдиму он об этом не говорил, а больше было и некому. Шестьдесят два года. Весной он сидел на полу над газетами и насчитал: в Таске человек умирает раз в девять дней в среднем. На этот раз выпал черед Мирт.

Домой он пошёл не прямо, а через верхнюю улицу в гору. Дневной сон он и так уже пропустил.

На верхней улице его догнал Вдим на велосипеде с сумкой через плечо. Он затормозил, упёрся ногой в забор и так и остался сидеть в седле.

‐ Держит! - Вдим крутнул педаль назад, и цепь прошуршала по звёздочке. - Ни разу не слетела. Я к Ласовым, у них опять насос.

Вдим оттолкнулся от забора и поехал дальше, не оглядываясь.

У Маи в огороде посреди грядок стоял Григ с мерной лентой. Папка у него была под мышкой. Мая стояла на меже с корзиной срезанного укропа и следила, куда он ставит ноги.

‐ Сань!-Григ заметил его первым, поверх забора. - Иди подержи. Мне одному на углах неудобно.

Сань вошёл в калитку. Агроном дал ему кольцо от ленты.

‐ На колышек. Вот так, прижми и не отпускай.

Он пошёл вдоль забора, разматывая ленту, и она щёлкала на катушке. У дальнего угла он согнулся к самой земле.

‐ Двадцать три семьдесят.

‐ Ты хоть запиши, - сказала Мая.

‐ Зачем.

‐ Он с обеда тут ходит. - Мая переставила корзину на другую руку. - Сколько лет в гости заходит, а огород меряет, будто первый раз видит.

‐ Не я. Спутник. - Григ стал сматывать ленту, и катушка затрещала. - С орбиты у тебя шесть соток и сорок метров. А в книге шесть ровно.

‐ Ну и что?

‐ Сорок метров, Мая.

‐ Это Тай забор перебирал. В старые ямы, говорит, столбы не ставят. Тай, скажи ему.

Тай сидел под навесом на чурбаке и набивал зубья в грабли. У стены стояли ещё пять штук, все с новыми светлыми зубьями.

‐ Не ставят. - Тай примерил зуб к гнезду. - Сгниёт вдвое быстрей.

Второй угол Сань держал уже без подсказки. Вышло двадцать семь ровно. Григ постоял, глядя на грядки, и губы у него шевелились.

‐ Шесть сорок. Спутник прав.

‐ Спутник твой пусть тогда сам и полет. - Мая ушла в дом с корзиной.

Тай вынул из грабель один зуб, посмотрел на него против света, вставил обратно и пристукнул. Потом снова вынул.

‐ Идите есть! - крикнула Мая из окна. - Тай, грабли оставь, никуда они не денутся.

На стол Мая поставила молодую картошку с укропом, прямо в кастрюле, огурцы, творог, перемешанный с зеленью, хлеб и кувшин холодного кваса. Сань сел за свой маленький стол в углу. Григ за большим согнулся ещё ниже Тая, а папку положил на подоконник.

В сенях гудел холодильник.

‐ Крыша-то не течёт? - Мая налила Саню квасу.

‐ Дождя не было.

‐ Будет. - Тай потянулся за хлебом.

‐ Мирт-то. Знаешь уже? - Мая придвинула Саню картошку.

‐ Сегодня прочитал.

‐ Она каждую среду у меня укроп брала. Два пучка. И каждую среду говорила, что в прошлый раз пучки были толще. - Мая поправила полотенце на плече. - Я один раз нарочно ей толще связала. Так она сказала, что этот рыхлый.