Пилигримы: Предпоследняя страница

Тай положил ложку.

‐ Она меня весной звала. Стеллаж у двери подбить.

Сань отломил хлеба.

‐ Там починили уже.

‐ Кто?

‐ Не знаю. Клин новый стоит.

‐ Сосновый небось.

‐ Светлый.

‐ Сосна. - Тай взял ложку обратно. - К зиме высохнет, и опять по-новой.

Мая встала и зачем-то сдвинула чайник на плите.

‐ Вот и сходи, раз знаешь, как лучше.

‐ Вот и схожу!

Григ потянулся было к папке на подоконнике и не взял.

‐ Она мне старые планы доставала. Межевые, ещё прадедовы, я их с орбитой сравнивал. - Он хмыкнул. - Сама по лесенкам уже не лазила. Покажет пальцем на верхнюю полку: доставай, говорит.

Григ взял огурец и повертел в пальцах.

‐ Теперь кто мне их найдёт. Новый же не знает, где что. А мне к осени сверку сдавать.

‐ Опять твоя сверка.

‐ По району всё сошлось, один квадрат остался.

‐ Этот твой вечный.

‐ Ага. - Григ положил огурец обратно. - У Сатра, где грот. С орбиты там трава, значит, должен быть обмер и хозяин в книге. А его же нет. Я каждый год пишу: закрыто, обмерить нельзя. Принимают, а на другой год присылают снова.

Холодильник в сенях щёлкнул и замолчал.

‐ А чего она закрыта, я так и не могу понять. Место-то красивое. - Мая подвинула Григу творог.

‐ Обваливается вроде. - Григ пожал плечами. - Кто её знает. Закрыта, сколько себя помню. И дед говорил: всегда была.

‐ Ешь давай. Картошка стынет.

‐ Горячая ещё.

‐ Вот пока горячая, и ешь.

Сань сделал бутерброд с творогом. Он умял уже три картофелины подряд и только теперь сообразил, что с утра у него во рту был один кусок хлеба.

‐ Прановы, говорят, вчера воз на тонну привезли. - Мая собирала со стола огуречные хвостики в ладонь.

‐ Восемьсот двадцать.

‐ Мне говорили, тонна.

‐ Тебе говорили. А я на весовой стоял. - Григ отломил себе хлеба. - Они его с краю мокрым накидали, вот и тяжёлый.

Сань слушал и зевал. Второй раз он зевнул так, что не успел прикрыть рот.

‐ Иди-ка ты домой. - Мая уже забирала у него тарелку. - Тебе же вставать рано.

Тай поднялся проводить, и Сань махнул ему: сиди, мол. Григ кивнул с набитым ртом. Сань вышел первым. Солнце ещё не село, и с дальних лугов тянуло сеном.

Дома он завёл будильник на три и в половине девятого был уже в постели. Окно оставил открытым, как всегда летом. С выгона пахло скошенной травой, за чьим-то сараем точили косу.

Мирт нашли к закрытию, увезли, наверное, к вечеру и сожгли утром, в восемь. Гоша так же. Ильдов, если тётка на весах не путает, сжигают в тот же день. С каждого человека до переработки не доезжает почти пять литров, и это не считается нарушением. Между смертью и восемью утра у человека одна ночь, и проводит он её в крематории.

Что же с ним там делают?

Глава 9

123 день. 22.

В пятницу вечером Сань завёл будильник на четыре. Проснулся он всё равно раньше, за четверть часа до звонка, и полежал, глядя в потолок. Суббота была единственным утром, когда можно было не вставать, но друзья есть друзья. Потом встал, выключил будильник, пока тот не зазвонил, приготовил кашу и съел её у окна. Тэм подъехал в пятом часу на их грузовичке с дощатым бортом, посигналил два раза и высунулся из кабины еще до того, как дернул ручник.

‐ Нил опять чуть косяк не снёс! - Он распахнул дверцу изнутри. - Я ему руками машу, левее, говорю, левее, а он мне в зеркало кивает и едет прямо. Полшага оставил. Мать с крыльца смотрела, ничего не сказала, только ушла в дом.

‐ Задел?

‐ Не задел. Но почти.

Грузовичок трясло на каждой колдобине, в кузове гремели вилы и грабли. Тэм вёл одной рукой, второй показывал, где у кого сколько скошено, и держал ладонь чуть согнув, лодочкой. На ней была свежая повязка.

‐ Бабку-то вернули, - сообщил он, когда съехали с главное дороги на полевую. - Младший Пранов сам принёс. Я, говорит, не знал, что она ваша, думал, наша. А она наша двадцать лет как! У неё на боку отцовы буквы выбиты. Он, наверное, и не посмотрел ни разу.

Дальний луг начинался сразу за ручьём, через который был перекинут настил из двух досок. Юна была уже там, в платке и в мужских сапогах. Трактор стоял на краю луга, и под ним торчали чьи-то ноги.

‐ Ласовы вернули, - Юна кивнула на трактор. - С погнутым ножом. Говорят, камень.

Ноги у трактора пошевелились, и оттуда ответили, что это явно камень и что к вечеру нож выправят. Юна вручила Саню косу.

‐ Умеешь?

‐ Обижаешь. Отец еще учил.

‐ Ну вот и посмотрим. - Она отошла на шаг. - Тэм, покажи ему, где начинать. И не болтай под руку.

Первый проход Сань прошёл плохо. Коса то зарывалась в землю, то шла поверху, и за ним оставались клочья нескошенной травы. Юна шла сзади с граблями и молча показывала на каждый клочок черенком. На втором проходе руки сами все вспомнили: не рубить, а вести, пятку прижимать, носок держать чуть выше. Роса ещё не сошла, и трава ложилась ровно, мокрым валком, и пахло так густо, что першило в горле. На ручье за спиной вода звенела по камням.

‐ Во! - Тэм обернулся через плечо и сразу сбился с ритма. - Мать, гляди, пошло у него!

‐ Ты на свою гляди.

К середине утра солнце встало высоко и подсушило росу. Косить стало тяжелее, трава стала жестче. Юна объявила перерыв, и Тэм сел отбивать косу. Бабку он вбил в землю, лезвие положил на неё и застучал молотком, часто и мелко.

Через ручей на соседнем лугу косил мужчина в выцветшей рубахе. Он дошёл до воды, остановился и достал из-за голенища брусок. Сань узнал его не сразу: Ласов, у которого Вдим вечно чинил насос.

‐ Юна! - Ласов провёл бруском по косе, раз и другой. - Нож-то выправили?

‐ Выправляют.

Ласов снова повёл бруском. Звук получился чистый, длинный.

‐ Слыхали, сосед-то мой? - Он поднял косу и посмотрел лезвие на свет. - Вчера помер. Днём, прямо в огороде. Жена его нашла.

Тэм перестал стучать.

‐ Это с которым вы из-за межи ругались? - спросила Юна.

‐ Он самый. Сегодня в восемь сожгли…. Моя к воротам ходила, а я вот… - Ласов пожал плечами и опять провёл бруском, только один раз. - Мы с ним с зимы не разговаривали. Теперь и межу не с кем мерить.

‐ Так и не помирились, - сказала Юна.

Он сунул брусок за голенище и пошёл обратно к своему краю. Тэм посидел с молотком в руке.

‐ Мать, так Григ им зря, что ли, два дня межу мерил?

‐ Тэм.

‐ Ну я просто…

‐ Отбивай давай.

Тэм снова застучал. Сань стоял с косой и смотрел, как Ласов на той стороне становится в валок и продолжает с того места, где остановился. Вчера днём. Сегодня в восемь утра. Значит, человек, и ночь он лежал там. Сань её проспал, а в восемь, когда соседа Ласова сжигали, уже махал косой у ручья.

Обедали в тени у ручья под кустом. Юна развернула на траве полотенце: хлеб, варёные яйца, огурцы, соль в спичечном коробке и бидон молока, ещё холодного. Тэм съел четыре яйца, рассказал, что у Прановых надстройку уже подвели под крышу, но кровли нет, потому что шифер обещал брат, и уснул на полуслове. Юна сняла с него кепку и положила ему на лицо.

‐ Руки покажи. - Вполголоса произнесла она.

Сань показал. На правой ладони под средним пальцем вздулся пузырь, на левой два поменьше. Юна посмотрела и достала из сумки бинт.

‐ Замотай. Косу держишь хорошо, а сжимаешь зря. Её душить не надо.

‐ Отец так же говорил.

‐ Вот. - Она подала ему соль. - Спасибо, что пришёл. Он бы тут один до осени махал, а мне на рынок в среду.

Она посмотрела на Тэма под кепкой.

‐ Он теперь по вечерам в посёлок ездит. Каждый день, как подоим. Грузовичок берёт.

‐ К кому?

‐ К дочке диспетчерши. Которая в крематории на телефоне. - Юна отломила хлеба и не донесла до рта. - Ильд. Я её видела один раз, он ей в подмышку дышит. Я ему говорю: ты хоть понимаешь, что детей у вас не будет? А он мне: мам, мы же пока в кино ходим.

‐ Ну и пусть ходят.

‐ Пусть ходят. - Юна стряхнула крошки с колен. - Я разве против. Да только смысла в это…

Трактор у края луга коротко взвыл мотором и затих. Из-под него вылез парень в масле по локоть, вытер руки о траву и объявил, что к вечеру не выйдет, к завтрашнему обеду точно будет готов. Юна ответила, что так они и сами докосят.

Под вечер ворошили граблями то, что Тэм накосил у ручья ещё в пятницу. Сено сверху уже высохло и шуршало, а снизу было сырое, и Тэм кричал с другого края, чтобы переворачивали до земли. В сумерках Тэм отвёз Саня домой, и тот заснул, не раздеваясь, завалившись поверх одеяла.

Утром ладони горели, и молочные фляги у Юны он принимал, не прижимая ручки к ладоням.

На неделе он думал о соседе Ласова больше, чем о пузырях. Чтобы увидеть, что с человеком делают ночью в крематории, надо было узнать о смерти в тот же день, до темноты. Про Гоша он так и узнал: сам его нашёл, и ночь Гош пролежал там. Только тогда Саню и в голову не пришло пробраться туда ночью. Про Мирт он прочитал в вестнике, когда её уже сожгли. Про соседа Ласова услышал на следующее утро. Человек в Таске умирал раз в девять дней, а узнавал Сань об этом всегда на другой день, а то и через декаду.

Узнать заранее чью-то смерть невозможно, зато можно пойти в любую ночь и покараулить напротив ворот. Человека там может и не быть. Но можно заметить, когда гаснет окно, кто выходит во двор, приезжает ли кто-нибудь. Потом, в ту ночь, когда там окажется человек, он сразу заметит, что идёт не так. Так в первый год за рулём он записывал температуру в кузове на каждой остановке. Через месяц знал её наизусть и замечал лишние две десятых раньше, чем Тог.

В среду он лёг после обеда, поспал два часа, а в девятом часу вечера, когда обычно ложился, вышел из дома пешком. Отец ходил после работы до реки и говорил, что так ему лучше думается. До крематория пешком минут сорок.

Поле через дорогу от ворот скосили на прошлой неделе, и копны стояли рядами. Ближняя была в сорока шагах от ограды. Сань обошёл её со стороны поля, сел на стерню спиной к сену и вытянул ноги. Ограда была под ильдов, выше человеческого роста, и двор за ней он не видел. Зато над воротами на столбе висел фонарь, а за оградой в длинном здании горело одно окно.

Темнело медленно. Сначала пропали краски, потом дорога, сама ограда, и остались фонарь, окно и небо. В траве вокруг копны заскрипели крупные с палец кузнечики. Сань узнал их по звуку: в детстве они с отцом ловили таких в банку. Один сел ему на колено, посидел и прыгнул в темноту. Из-под копны вылез ёж величиной с кошку, посопел у его ботинка и ушёл по стерне к дороге. Над фонарём толклись мотыльки, и тени от них бегали по воротам.

Ничего не происходило. Никто не входил и не выходил. В окне иногда проходила тень, и тогда свет на секунду мерк и загорался снова. Сань считал эти моменты, и к полуночи насчитал одиннадцать.

Около полуночи в воротах открылась калитка. Вышел ильд, отошёл вдоль ограды шагов на десять туда, где свет от фонаря уже не доставал, и прислонился спиной к доскам. Сань видел его только в общих чертах: длинная тень, а до колен что-то светлое, вроде фартука. Ильд чиркнул спичкой. Огонёк на секунду высветил руки и край подбородка и погас, остался только красный уголёк сигареты.

Значит, это он и есть, тот самый один на всех, про которого Лан сказал, что он до ночи работает.

Сено у самого лица пахло пылью, и в носу защекотало. Сань прижал палец под носом, как учила мать. Чих не проходил. Он зажмурился, задержал дыхание, и глаза заслезились.

Когда он открыл глаза, уголёк у ограды застыл на полпути ко рту. Кузнечики вокруг копны замолчали. Тень у ограды повернулась к полю. Сань не дышал. Нога, на которую он опирался, затекла ещё полчаса назад, и в ней теперь покалывало. Прошло, наверное, полминуты, может, больше.

Потом ильд снова затянулся. Наконец, докурил, бросил окурок в урну у калитки. Во дворе звякнул засов. Сань выдохнул в рукав и чихнул туда же два раза. Кузнечики помолчали ещё немного и заскрипели снова.

Самое время было уйти. До дороги сорок шагов по стерне, потом сорок минут до дома, и можно было бы ещё поспать часа два перед выездом. Сань растёр затёкшую ногу и остался сидеть.

Окно погасло в начале третьего. Над полем уже серело, и копны выступали из темноты. Больше ничего не было. Он поднялся, отряхнул штаны и пошёл домой через поле, чтобы не идти мимо ворот.

Машину он вывел в двадцать минут четвёртого, как всегда. В глаза будто песка насыпали, и мир был какой-то стеклянный. У Юны он принимал фляги и считал.

‐ Сорок четыре.

‐ Сорок пять. - Юна отдала ему накладную и не отпустила её сразу. - Ты чего, Сань?

‐ Сорок пять, - согласился, кивнув, он.

‐ Вот и я говорю. - Она посмотрела на его лицо при свете фонаря. - Ты сегодня прямо как Нил. Руки как?

‐ Заживают.

Тэм бежал за машиной до ворот и кричал, что в субботу остальное сено в копны складывать и что если Сань придёт, мать спечёт пирог. Юна с крыльца возразила со смехом, что про пирог она ничего не обещала.

По дороге к пункту правое колесо дважды уходило на обочину и шуршало по гравию. Сань опустил стекло до конца, и в кабину ударил холодный утренний воздух с запахом сена. Дальше ехал на пятидесяти и пел вслух, что помнил.

Тог вышел к нему из-под навеса, сверил пломбу, расписался, поставил галочку и поднял голову.

‐ А температура?

Сань посмотрел на него.

‐ Четыре и две было. Теперь четыре и шесть.

‐ Я у тебя её спрашивать давно отвык. - Тог сунул ручку в карман. - Ты заболел, что ли?

‐ Не выспался просто. - Сань махнул рукой, мол, пустяк.

‐ А, ну это бывает. - Тог махнул разгрузчикам. - У меня у младший зубы режутся, я третью декаду не сплю толком.

Дома он не стал ни есть, ни раздеваться. Лёг поверх одеяла, как в субботу, и проснулся, когда по улице уже возвращалось стадо. Проспал без малого пять часов без снов.

Разбудил его Вдим. Он стоял в дверях спальни с бутылкой тёмного и разглядывал Саня с интересом.

‐ До сих пор спишь?

‐ Не выспался ночью.

‐ Ты в полдевятого ложишься, по тебе часы можно сверять. - Вдим отпил и сел на край кровати. - Я уж думал, помер. Дверь открыта, в доме тихо, а машина стоит.

Сань сел и спустил ноги на пол. Вдим увидел его ладони и перестал пить.

‐ А это что?

‐ Косой мозоли натер.

‐ Косой? - Он поставил бутылку на пол у ноги. - Ты косил? Где?

‐ У Юны. В субботу.

‐ Сначала Малья, теперь покос. - Вдим покачал головой. - Ладно. Слушай, я как раз от Ласовых.

‐ Опять насос?

‐ Ага. Но я не про это. - Он поднял бутылку и повертел её за горлышко. - Сосед у них помер, знаешь?

‐ Знаю. Ласов говорил.

‐ Тебе говорил? Ну, тогда самого главного ты не знаешь. Ласов на другой день пошёл к забору и стоит. Час стоит, другой. Ласова мне рассказывает: я думала, он там плачет. А он колышки считает. Которые Григ весной вбил. И выходит у него, что два колышка на его стороне.

‐ И что?

‐ И то. Вдова ему через забор: ты хоть до конца декады подожди. А он ей: а при чём тут декада, если колышки уже стоят? - Вдим засмеялся и сразу перестал. - Она в него, прикинь, лопату швырнула. Не попала. Теперь Ласов и с вдовой не разговаривает.

Сань встал и пошёл на кухню ставить чайник. Вдим пошёл за ним, прихватив бутылку.

‐ Ты чего молчишь?

‐ Слушаю.

‐ Ты не слушаешь, ты спишь на ходу. - Вдим допил и поставил пустую бутылку у двери. - Ложись давай лучше. В другой раз посидим.

Он ушёл. Чайник закипел и щёлкнул. Сань посмотрел на него, подумал и так и не налив себе, лёг обратно.

В пятницу у Юны он сказал Тэму, что завтра не придёт. Тэм огорчился секунды на три, потом махнул рукой и стал рассказывать, что дочка диспетчерши обещала сводить его в Малью на какой-то фильм про корабли.

Рэм оказался на мойке раньше него. Домывал будку и, увидев у Саня на ладони подсохший пузырь, перекрыл воду.

‐ Это что у тебя?

‐ Мозоли от косы.

‐ Ходил всё-таки. - Рэм сунул шланг под мышку. - Я тебе что говорил? Никогда в жизни.

‐ Ну говорил.

‐ К кому ходил? За сколько?

‐ К Юне. Она в субботу пирог сделает, да и вообще, сочтемся.

‐ Пирог. - Рэм посмотрел на свою ладонь, на которой тоже желтела мозоль. - Я тёще до темноты отмахал, мне и стол не накрыли. Сказали только, что криво все как-то. А завтра что?

‐ Звали копнить. Но я не пойду.

‐ Правильно. - Рэм снова открыл воду. - Первый раз откажешь, второй раз уже не позовут. Я вот первый раз не отказал, так к тёще пятнадцатый год и хожу.

Он домыл, отдал шланг и укатил. Счётчик в этот раз показал восемьдесят девять литров.

Дома Сань лёг сразу после обеда, а в сумерках пошёл опять. Утром можно было не вставать: в субботу его ходку брал Нил.

Копна стояла на том же месте. Кто-то за эти два дня увёз крайний ряд, и на стерне остались светлые квадраты. Сань сел туда же спиной к сену, и в этот раз подстелил под себя старый мешок.

Ильд вышел курить около полуночи, как и в среду, и встал на то же место у ограды. На поле он не посмотрел ни разу. Докурил, постоял ещё, задрав голову к небу, и ушёл обратно.

Во втором часу по дороге подъехал фургон. Сань его не услышал, только увидел, как на воротах заплясал свет от фар. Фургон был серый и высокий, такой же, как тот, что приезжал за Гошем. Ильд в фартуке вышел снова, открыл обе створки ворот, и фургон въехал во двор. Створки остались открытыми.

Во дворе горел свой фонарь. Под ним водитель остался у кабины, а двое пошли к задним дверям. Один говорил не переставая, и голос его доносился через дорогу обрывками.

‐ …а я ей говорю: не жди, говорю, к ужину, у нас сегодня… - Дальше Сань не разобрал.

Голос он узнал. Ровин, тот молодой, что у Гоша прихватил из комода папку и понёс её обратно под взглядом Лана. Второй, высокий, молчал.

Из фургона вынули носилки. Двое держали их за концы. На носилках лежало длинное тело, накрытое простынёй. Гоша Лан нёс один, держа носилки перед собой за оба конца.

Значит, ильд.

Носилки занесли в торец двора. Ворота бокса там были открыты, а проём был завешен резиновыми полосами до самой земли, как на холодильнике у Тога на пункте. Полосы разошлись, сомкнулись и долго качались по инерции. Ильд в фартуке расписался на планшете, приложив его к капоту. Фургон развернулся во дворе и выехал, и ворота за ним закрыли.

Окно горело до третьего часа, так же как в среду. Когда оно погасло, над полем уже было почти светло. Сань не уходил. Он сидел и смотрел, как из тумана над стернёй проступают дальние копны, и в какой-то момент закрыл глаза.

Разбудил его трактор. Он тарахтел по стерне со стороны дороги, старый с высоким прицепом, и полз прямо к его копне. За рулём сидел старик в соломенной шляпе, человек. Он остановился в трёх шагах, заглушил мотор и посмотрел на Саня сверху.

‐ Ты кто такой?

‐ Водитель молочного холодильника. - пробортомал Сань.

‐ А. Молоко. - Старик подумал. - А здесь чего?

‐ Сижу просто.

‐ Всю ночь, что ли?

Сань не ответил. Старик снял шляпу, заглянул в неё и надел обратно.

‐ Ну сиди. Только слезь с копны, мне ее собрать надо. - Он слез с трактора и воткнул вилы в сено рядом с Саниным плечом. - Или помоги, раз всё равно тут. Мне одному на верх неудобно.

Сань встал. Ноги были ватные, одна опять затекла. Старик подавал ему сено снизу, а Сань стоял в прицепе и принимал, и укладывал от бортов к середине. Над крематорием поднималось солнце, а фонарь над воротами всё ещё горел.

‐ Ты не из этих, которые звёзды по ночам смотрят? - спросил старик, подавая последний навильник.

‐ Нет. - Сань помотал головой и чуть было не потерял равновесие.

‐ А то у меня внук тоже. Ляжет в поле и до утра спутники высматривает. Я ему говорю: ты б так коров пас, как спутники пасёшь.

Он забрался за руль, прицеп заскрипел по стерне к дороге, и как Саня зовут, старик даже и не спросил. На месте копны осталось светлое пятно на стерне и мешок, который Сань подстилал.

Домой он шёл через посёлок, когда уже совсем рассвело. У колонки стояла Мосова с ведром. Она отпустила рычаг и посмотрела на него с головы до ног.

‐ Батюшки. Ты где ночь-то гулял? - Она протянула руку и сняла у него с воротника травинку. - Весь в сене. Ну, Сань. Ну ты даёшь.

‐ Сено грузил.

‐ В шестом часу утра?

‐ В пятом начал.

‐ Ага, ага. - Мосова нажала на рычаг, и вода полилась в ведро. - Вдим твой говорил, ты в Малью зачастил. Теперь сено. Ты хоть скажи, кто она, я ж никому.

Она засмеялась, подхватила полное ведро и пошла к себе, то и дело оглядываясь.

Дома Сань умылся, лёг и проспал до обеда. Про Юнин луг он вспомнил, только когда встал: как-нибудь справятся без него. Он достал из-за козырька в кабине чистый путевой и сел к столу. На обороте написал пару строк. Среда: окно с вечера до начала третьего, одиннадцать теней до полуночи, перекур в полночь, никого. Пятница: перекур в полночь, фургон во втором часу, носилки на двоих, ильд. Окно до третьего часа.

Ниже он приписал то, что знал и так. Человек в среднем раз в девять дней. Две ночи из девяти. Ильдов за год почти втрое больше, и носилки ему в следующий раз, скорее всего, опять попадутся длинные.

Сидеть так девять ночей подряд он не сможет, на пятую уснёт за рулём и въедет в кювет. А про следующего опять узнает от других, когда будет уже поздно.

Как узнать в тот же день, что умер человек?

Глава 10

131 день. 22.

Проснулся Сань от голоса Мосовой. Причем он доносился не с улицы, а из коридора, и говорила она громко и по слогам, будто на том конце плохо слышно.

‐ Ве-то-ва. Через «е». Да не она, я диктую, ей сейчас не до того.

Сань сел на кровати. Из окна лился ровный дневной свет, и проспал он от силы час. Сань натянул штаны и открыл дверь спальни.

Мосова стояла у телефона спиной к нему и держала трубку обеими руками. Над её головой пару раз моргнула лампочка. На табурете у входной двери сидела Ветова из крайнего дома в переулке, в фартуке и в галошах без чулок. На коленях у неё была чашка с чаем.

‐ Лежит. - Мосова кивнула в трубку. - На кровати, на боку. Нет, не трогали. Ну как не трогали, она его за плечо потрясла, будила же к чаю. Так и пишите: потрясла.

Ветова подняла глаза на Саня и опустила с тяжелым вздохом.

‐ Каких соседей? - Мосова переложила трубку к другому уху. - Я и есть соседка. Да никого я не пускаю, мы вообще не там, мы от соседа звоним. Ага. Ага. Ждём.

Она положила трубку и только тогда обернулась.

‐ Ой. Разбудили всё-таки. - Мосова поправила трубку на рычаге, хотя та лежала ровно. - У тебя ж не заперто, а у Ветовых телефона сроду не было. До Прановых бежать, а там ещё неизвестно, дома кто или нет. А у них два часа.

‐ У кого?

‐ Да у этих, у двухчасовых. За два часа же сообщить положено, а то потом объясняйся. - Она махнула рукой на аппарат. - Мы стучали. Ты спишь, хоть из пушки стреляй. Она сперва сама звонить взялась, а её там спрашивают: лежит или сидит? А она два слова связать не может. Ну я трубку и забрала.

‐ Кто умер-то?

‐ Дед ихний, кто ж ещё. Прилёг после обеда, как всегда, а к чаю не встал.

Ветова поднялась с табурета. Чашку она поставила на полку у телефона, рядом с его ключами, и вышла, не прикрыв за собой дверь.

‐ Восемьдесят три. - Мосова проводила её глазами и понизила голос. - Пойду, а то она там одна. Зять на элеваторе до вечера, его и не вызвонишь. Ты выйди хоть, постой с нами. Не совсем чужой человек ведь.

Она ушла. Сань постоял в коридоре под лампочкой. Ветовы. Человек. Всю неделю он прикидывал, как узнать про смерть засветло, и вот получил новости в собственном коридоре.

Двухчасовые приехали минут через двадцать. Сань успел умыться, одеться и застёгивал рубашку у окна спальни, когда над забором Ветовых остановился серый фургон. Он вышел через двор к своей калитке.

Водитель из кабины не вылез: открыл дверцу, выставил ноги на подножку и что-то жевал. Учётчики были те же, что весной у Гоша. Лан ушёл в дом и в дверях пригнулся почти до пояса. Ровин достал из фургона укладку, двинулся было следом, но на полдороге увидел через забор Санину машину и остановился.

‐ Молочный! - Он показал на неё подбородком, потому что руки были заняты. - Я ж вас помню. Весной, у колонки, дед на табуретке.

‐ Было.

‐ Ну вот. - Ровин перехватил ящик другой рукой. - Мы сегодня третий раз выезжаем. С утра длинный на нижней улице, потом старуха за мостом, тоже длинная, тяжёлая, вчетвером выносили. А это, значит, ваш. Жара ещё, будка с утра на солнце…

‐ Ровин. - Голос Лана шёл из дома. - Укладку.

Парень спохватился и побежал, ящик бил его по колену.

Сань пошёл к крайнему дому. Мосова стояла у калитки Ветовых и держалась за штакетину. Вдоль забора стояла тачка, до половины нагруженная навозом, из него торчали вилы черенком кверху.